Невеста полоза. Пленница златых очей

Серия «Сказы земель славянских»

Художественное оформление Льва Степаненко и Kateshi Kittano.

© Текст: Екатерина Алешина, 2025

© Дизайн обложки: Kateshi Kittano, 2025

© Иллюстрации: Лев Степаненко, 2025

© Оформление: ООО «Феникс», 2025

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Пролог

Дым ее солнечных волос туманил его сны и бередил душу уже которую ночь. И каждый раз, стоило князю заметить девичью фигурку, что ярким пятном мелькала меж деревьев в мрачном лесу, где таилась чернильная тьма и не проникало солнце, как к сердцу подступала тоска, да такая горькая, что хоть волком вой. Сны эти покоя лишали и будто о чем-то предупреждали, но князь никак не мог разгадать их суть, как ни силился. Что ж за наваждение такое? Опять в его сны наведалась непрошеная гостья! Почему она снится ему? Почему?

И в эту ночь она вновь пришла в его сны. Драгомиру показалось, что лишь коснулся он щекой подушки, как сразу утащил его сон. Странный и пугающий. Стоит он на берегу широкой реки, а над ее тихими водами стелется сизый туман. И ветер молчит, и птичьих трелей не слышно. Будто замерла природа в ожидании… чего же?

Тихий всплеск и вздох. Драгомир повернулся на звук. Это она! Незнакомая девица, лишившая его покоя. Вышла из реки, словно русалка, и льняная беленая рубаха прильнула к женственному телу с плавными изгибами. Как дивно она хороша! Князь окинул взором и бедра пленительно-округлые, и тонкий стан, и полную налитую грудь, чьи темные навершия призывно просвечивали сквозь мокрую ткань облепившей девицу рубахи. Ее волосы – золото и медь, всполохи купальского огня – струились вдоль точеного тела до самых бедер. Колдовские глаза блеснули малахитовым огнем, затянули в свою глубинную зелень. Так бы и глядел в них, не отрываясь…

Драгомир мотнул головой, прогнал наваждение. Она подошла еще ближе. А князь словно к месту прирос – не в силах был взор отвести от неземной красы этой незнакомки. И так его девичье тело завлекло, ладное да пригожее, что не сразу узрел он увядший венок, что венчал ее голову. Мертвые цветы… Дурной знак, дурной. Во всех землях Златославии эта примета известна.

И не успел великий князь сообразить, что к чему, как девица сняла с головы своей венок, бросив его наземь. Взглянула на князя с неизбывной тоской в глазах малахитовых да развернулась, вознамерившись уйти.

– Постой! – окликнул он ее и тогда проснулся.

Весь день Драгомир не мог отринуть мысли о девице, все думал и гадал он, к чему она снилась. О чем хотела молвить? На следующую ночь девица вновь явилась к нему во сне. Князь хотел подойти поближе, да не смог, будто меж ними пролегла незримая преграда. На этот раз ее тонкие, дрожащие ладони горлицу держали, и стоило точеным пальцам разжаться, как птица безжизненно свалилась девице под ноги. Горлица оказалось мертвой. Девица воззрилась на Драгомира с немой мольбой.

– Что ты молвить желаешь этим? Что это за знаки? Почему ты приходишь ко мне? – горячо воскликнул князь, и взор его зацепился за девичьи руки.

Что за диво? Левый безымянный палец таинственной гостьи венчало кольцо, да не абы какое, а родовое кольцо его матери, Хозяйки Медной горы! Золотое, с малахитами, хризопразами и змеевиком. Кольцо это давно пропавшим считалось, но Драгомир был готов поклясться, что это точно оно!

– Откуда у тебя это кольцо? Где ты его взяла? Молви сейчас же! – приказал он девице, но она лишь тяжело вздохнула. Покачнулась, словно ей дурно сталось, и Драгомир проснулся в своей почивальне.

Тяжко вздохнул он. Точно как та девица из его снов. Сон казался таким ярким, похожим на явь, что князь невольно помыслил: а это в самом деле сны? К чему это кольцо привиделось? Внезапная догадка уколола сердце. «Неужели это предвестие скорой смерти? Неужто матушка покойная зовет меня к себе? – сам себе промолвил князь и от мысли этой содрогнулся. – Не время мне переходить Калинов мост, совсем не время! Молод я еще, столько дел не успел воплотить! Наследника не оставил. Нельзя государству моему без наследника, никак нельзя… И без сильного властителя никак этим землям нельзя. Растащат недруги земли Златославские, и опять воцарятся междоусобицы и смута».

Златославия до прихода его отца на княжение имела нужду в сильном князе, в мире, единстве и порядке. Теперь же, когда многое, к чему шел его отец и что продолжил после его кончины Драгомир, претворилось в жизнь, великий князь страшился одной лишь мысли, что земли его остаться могут без крепкой руки правителя.

Неясная тревога неприятным холодком пробралась в душу князя. Ночи он ожидал с содроганием и волнением, не позвал никого из наложниц в свою почивальню и долго ворочался на ложе. Грудь его теснило ожидание. Придет ли она вновь? Явится ли к нему?

Явилась. Только на сей раз спиной к нему стоит. И медленно ступает прочь, не оборачиваясь. Луч солнца путается в ее ярких прядях, они летят за ней по ветру, что ласково треплет белую рубаху на девице. Присмотрелся князь и поразился: на девице посмертный саван! Помилуйте, Первозданные! И как он сразу не понял? Вон и знаки вышиты на рукавах, горловине и подоле – белая нить на белом льне. Знаки-обереги, что призваны не пустить покойника обратно в мир живых.

Остановилась девица и покачнулась, словно тонкая березка на ветру. Белая узкая ладонь оперлась о ствол высохшего дерева, а сама девица ссутулилась, согнулась, словно боль ее терзает. Услышал Драгомир, с каким тяжким хрипом дышит она.

– Да что творится здесь? – воскликнул в замешательстве князь. – Я не разумею знаков твоих мудреных, девица! Не разумею! Неясны они мне, слышишь?

Медленно она повернулась к нему, и князь отпрянул, узрев ее лицо, обагренное кровью. Алыми безобразными тропинками она струилась по девичьим губам, из глаз, бежала вниз по бледным щекам, по шее и капала на грудь, прикрытую саваном. Кровавые капли расчертили белизну ткани, разрослись на ней яркими мазками. Девица всхлипнула, и вновь кровавая слеза скатилась по щеке.

Князь застыл, не в силах вымолвить ни слова. В немом ужасе смотрел он на девицу с прекрасным лицом, обезображенным кровью.

– Прощай, Драгомир, – прошептала она с отчаянием. – Навсегда прощай! Навек!

Не успел он и вдоха сделать, как девица около него оказалась и, потянувшись к нему, прижалась губами к его губам. Охнул князь от нежданного поцелуя, но не отстранился. Отчего-то даже мысли не возникло такой. Когда в последний раз его губы женские касались? Он уж и сам запамятовал. Будто и не было в его жизни никогда поцелуев, а тут…

И ему отпрянуть бы, прекратить это действо, да только больно сладким оказался плен девичьих губ. Так странно! Губы покойницы вовсе не холодные! Очень даже горячи оказались! Мягки да податливы. И вкус у них пьянящий – словно диких ягод лесных вкусил. От девицы одуряюще пахло этими ягодами, вереском и медом. И никакой крови. Ее близость кружила голову и туманила разум. Да разве ж это покойница? Разве может тело покойницы быть таким жарким, а губы – будто медовыми? Она так близко… И дыхание теплое. Ладони Драгомира властно легли на девичьи бедра, огладили их, и князь прижал к себе незнакомку. И тут же ощутил все ее женские изгибы. Такое нежное, мягкое и податливое тело, что так и манит воплотить прямо здесь и сей же час самые порочные помыслы.

Драгомир уже сам целовал незнакомку в ответ, горячо и страстно. Его ладони блуждали по ее телу, гладили, сжимали, задирая подол рубахи. Он что же, разум потерял? С ума сходит? Кого он самозабвенно целует и прижимает к себе? Хотя… как же сладко! И девица такая ладная, такая покладистая в его руках! Уложить бы ее в траву высокую, сорвать эту рубаху окровавленную… И тут она оторвалась от его рта, и маленькие девичьи ладони с силой уперлись ему в грудь. С безбрежной тоской девица посмотрела ему в глаза. Вновь по бледной щеке скатилась кровавая слеза. А во рту у Драгомира медовая сладость вмиг обратилась соленым привкусом крови.

Сердце князя обуяло мертвенным холодом.

– Прощай! – шепнула она вновь, и князь проснулся.

Глава 1

Сны и явь

Вздрогнул Драгомир спросонья. Вздохнул. За окном занимался рассвет. Со скотного двора доносились крики петухов. Ранее утро. Нелюбимое время Драгомира – время, когда возвращалась к нему его проклятая змеиная личина. Вот уж краешек золотого солнца показался на горизонте, и князь обреченно взглянул на свою руку. Вновь тяжко вздохнул, в сотый раз узрев, как человеческая кожа становится змеиной с первыми рассветными лучами. Когда-то он к этому привыкнет, смирится. Наверное. Когда-нибудь…

Воспоминания о девице из снов ворвались в его разум, заставили на миг забыть о своем проклятии. Как прижимал ее к себе, как жарко целовал ее губы медовые. Драгомир вскочил с ложа да на исподнюю свою рубаху посмотрел: никаких кровавых пятен.

Ну конечно никаких! Это ведь было во сне! И девица окровавленная, и поцелуй ее хмельной, и слова странные. Почему она прощалась с ним? И зачем приходила? Драгомир понимал: неспроста эти сны, какие-то знаки в них таятся. Да только не мог он разгадать их смысл. «Навещу-ка я Ведагора. Здесь точно нужен его совет», – помыслил Драгомир и отправился в помывальную.

Студеная вода из умывальника прогнала остатки сна, а воспоминания о сладких девичьих губах – нет. Драгомир самому себе дивился: это ж надо, вмиг потерять разум от простого ласканья губами! Да он же самого себя забыл, оказавшись в плену поцелуя! Невиданное дело для него! А что, если и в этом кроется предзнаменование? Ему точно нужен мудрый совет волхва.

Тревога и смутное предчувствие недоброго нависли над ним, словно коршун над добычей, и Драгомир не стал ждать завтрака. Зашел в стряпную, чем изрядно удивил стряпух, приказал отрезать ему ломоть пшеничного хлеба и сверху положить тонкий кусок солонины.

– Государь-батюшка, так, может, хоть каши утренней дождешься? Гречневая сегодня, с лисичками тушеными. Что ж так есть всухомятку да впопыхах? – всплеснула руками пожилая кухарка Чернава, подливая Драгомиру ягодный морс.

– Некогда мне сейчас рассиживаться, дела ждут, – отмахнулся князь и, поблагодарив Чернаву за расторопность ее подопечных, отправился пешим ходом через город к реке.

Он не стал звать с собой ни дружинников-бояр, ни воеводу. Не желал, чтобы хоть одна живая душа ведала о том, зачем идет он к старому волхву. Драгомир не понимал, что творится с ним, грудь смятение теснило, и сейчас ему как никогда хотелось тишины и одиночества. Хотя… Разве последнее не есть отныне его извечный удел? Может быть, он уже настолько свыкся с одиночеством, что его начинают тяготить даже те, кому он доверяет?

Погруженный в мрачные думы, князь накинул на себя полог невидимости и вышел со двора. Его путь лежал через город, чьих улиц, мощеных камнем, ласково касалось солнце. В его золотом сиянии купались молодая зеленая листва, прохожие и груженые всякой снедью телеги. Третий месяц весны уже вовсю обуял землю теплом, и дурманящий аромат проснувшихся растений кружил голову.

Ранним утром, пока солнце поднимается над землями Златославии, будничная суета и гомон наполняют улицы и главную площадь. Вот торговец домашней утварью везет свой товар в телеге, мимо него проходит продавец с лотком, полным медовых пряников, вот дородная, румяная дева в цветастом повойнике[1] и алой поневе[2] в клетку идет с коромыслом, а рядом с ней шагает, не отставая, мальчишка лет трех. Он держит в пухленькой ручонке большое красно-зеленое яблоко и откусывает его с хрустом, щурится довольно.

Посмотрел на них князь, и будто дрогнуло болезненно что-то в груди.

– Сладкое яблочко, соколик? – спрашивает у него мать.

– Сладкое, – отвечает сын.

Драгомир понял, что засмотрелся на них, и одернул себя, ускорил шаг. Иногда случайно услышанные слова иль миг увиденный будили в нем воспоминания о прошлом. Непрошеные воспоминания. От них щемило сердце, горько вздыхала душа. Нельзя вернуть те времена, лета не воротятся вспять. Драгомир и не хотел назад. Он желал лишь перестать чувствовать, будто где-то в груди время от времени снова кровоточит, а жизнь год за годом безжалостно отгрызает от него по кусочку. Порой он отчаянно желал больше ничего не чувствовать. Ни скорбной горечи, ни мертвенного холода. Пока что выходило неважно. Он все еще чувствовал – боль, вину, сожаление, скорбь. Но будет стараться отринуть чувства, непременно будет. Потому что чувства – это медленный яд. Но князь все еще лелеял надежду найти противоядие, избавиться от них. И он обязательно найдет.

От горьких мыслей его отвлек топот лошадиных копыт: то везут к княжескому столу птицу живым весом. Молодой извозчик что-то напевал себе под нос и подмигнул проходящей мимо девице. Та зарделась и со смущенной улыбкой потупила глаза.

Жизнь вокруг текла, бежала, словно резвый ручей, несла свои быстрые воды, да только казалось Драгомиру, что все это – мимо него. Он же словно застыл в стороне, неподвластный ни радостям, ни простым мирским тревогам.

Оживленные улицы города остались позади. Драгомир направлялся к его северной части, что выходила к узкой заводи с деревянным помостом, где была привязана лодка. Зимой, когда реку сковывал лед, во двор волхва можно было прийти и пешим ходом. Ведагор жил в стороне от города, в самом начале леса на берегу реки. Заводь узкая, и от берега до берега – рукой подать, десять саженей, не боле. Река широкой лентой вилась через весь город, и крепко сложенные мосты соединяли берега, но Ведагор желал оставаться в стороне от мирской суеты, и Драгомир уважил желание мудрого старца – не стал в этом месте сооружать мост.

Князь змеем обернулся да в воду вошел. Не стал в лодку садиться. Хотелось остудить прохладой утренней воды мысли тревожные. Над рекой таяла дымка утреннего тумана, вода отражала солнечные блики, да птицы заливались на все лады, и в иной раз князь залюбовался бы на красу природы, но сейчас его мысли занимала таинственная незнакомка из снов. Оказавшись на другом берегу, принял он снова человеческое обличье, выжал воду из одежи и снова ее надел. Скрипнули петли калитки, и к нему вышел Ведагор.

– Здрав будь, великий князь. Заприметил тебя из окошка, как ты плыл, – молвил волхв и окинул Драгомира внимательным взором.

– И тебе не хворать, Ведагор, – ответил Драгомир.

– С чем пожаловал? – спросил волхв, чуя нетерпение князя.

– Совет твой больно нужен. И подмога колдовская.

Ведагор удивился.

– Вот оно как? Идем, Драгомир. Сейчас со всем с тобой разберемся. – И волхв кивнул в сторону двора.

Драгомир поравнялся со стариком. Беспокойные думы бередили ему душу, и слова сами просились на язык.

– Сны мне снятся. Диковинные, невесть что творится в них. – Ведагор внимательно его слушал. – Девица в них является мне. Вроде живая, а в саване посмертном. Кровью истекают ее глаза и губы, а сама меня целовать тянется. И кольцо на ней, что матери моей принадлежало когда-то.

И поведал Драгомир волхву о каждом своем причудливом сне, до мелочей припомнил все, что сохранила память. И с каждым его словом волхв хмурился все боле и боле, и что-то такое мелькало в его старческих глазах необъяснимое, что князь невольно ощутил беспокойство.

Зайдя во двор, волхв затворил калитку и направился в избу. Драгомир шел рядом. Они прошли в горницу, где волхв усадил его на лавку у стола.

– Значит, кольцо, говоришь, материнское на девице этой? – переспросил он.

Драгомир молча кивнул, наблюдая, как Ведагор раскладывает на столе перед ним травы особые, лучину зажигает и бормочет что-то.

– И волосы огненные да глаза зелены?

Князь снова кивнул в ответ. Волхв тяжело вздохнул, качая головой.

– Неужто она, – произнес он тихо.

– Кто? – не понял князь. – Ты знаешь, кто это мне снится?

– Думаю, что знаю. Сейчас и уверимся в этом, – ответил Ведагор. – Понять бы только, что к чему…

– Кто приходит ко мне в снах, Ведагор? – не вытерпел Драгомир.

– Невеста твоя, князь. Думается мне, она это. Матерь твоя сосватала ее тебе, когда ты еще пешком под стол ходил. Невеста. Которую мы считали мертвой все эти лета.

– Что-о-о? – Драгомир не поверил своим ушам! – Какая еще невеста? Почему я ничего не ведаю о сватовстве? Кто она такая? Как такое могло свершиться без моего ведома?

– Не серчай, князь, не кипятись, – успокоил его волхв. – Эту историю мне мать твоя поведала, а я сейчас расскажу ее тебе. Как-то раз, в один из праздных дней, когда грань между мирами, как ты знаешь, исчезает, Василине пожелалось попасть в мир Земли. И вышло так, что когда она туда попала, где-то на юге земель уральских, то почуяла, как кто-то к ней взывает… к Хозяйке Медной горы.

Двадцать три лета тому назад

Земля, Южный Урал

– Мам, а ты уверена, что мы идем верной дорогой? И что правильно поступаем? – спросила молодая дева у пожилой, с осторожностью переступая кочку.

– А у нас, Милада, нет другого выхода. Хуже все равно уже некуда, – хмуро ответила та, помогая дочери идти по бездорожью.

Лицо девы помрачнело, и в глазах вновь собрались слезы.

– Да. Ты права, – кротко ответила она, и ее голос дрогнул.

Ладонь Милады легла на круглый, упругий живот, и дева тяжело вздохнула. Внутри нее клокотало отчаяние, бился дикий страх, и во всем мире не нашлось бы таких слов, что смогли бы выразить все то, что творилось в ее душе. Задыхалась она от этих чувств. Невыносимы они были. С того самого дня, как узнала она страшную для себя весть, Милада потеряла сон и покой, и каждый раз, чувствуя, как толкается в животе ее дитя, она замирала, забывала, как дышать. Ее дочь, ее кроха, часть ее души, плоть от плоти… Каждый день мог стать последним для этого чуда. Как невыносима эта мысль!

Милада так ждала ее, представляла, какой она родится, на кого станет похожей – ее или супруга? Она ждала ее как дива. Вся семья ждала. Это прекрасное чувство ожидания, радостного томления окрыляло Миладу, и она с упоением вязала детскую одежду и мечтала, как будет плести своей дочери косы да платья нарядные шить.

А потом все мечты ее рухнули, когда стало ведомо, что чудо ее может умереть еще в утробе. И никто не мог сказать, отчего же здоровый ребенок теперь погибал от хвори, и все, что оставалось безутешной Миладе, – принять смерть самого дорогого ей человека. Что может быть страшней для матери?

Милада не желала мириться с этим. Не желала покоряться жестокой судьбе. Не желала и Руслана покорно хоронить свою внучку. Сама она когда-то, много лет назад, еще до рождения Милады, схоронила двоих детей, и теперь недуг, что поразил ее неродившуюся внучку, казался ей сущим проклятием. «Не уберегла. Не смогла. Знаний нужных не было. Так и потеряла своих кровинок. Теперь же хоть за внучкину жизнь поборюсь. Авось и выйдет из моей затеи что-то путное», – рассуждала про себя пожилая ведунья Руслана.

– И куда нам идти? – задалась вопросом Милада.

– К озеру. Оттуда чую силу большую. Аж дыхание спирает. Туда нам надо, – ответила Руслана и взяла дочь под руку.

Казалось, что лес обступает их со всех сторон, прислушивается сотней ушей, наблюдает сотнями глаз, укрывает сизой хмарью, что клубится сейчас под ногами. Верхушки вековых сосен цепляли серое угрюмое небо, переплетались ветками над головами двух женщин, не пуская в лес дневной свет.

– Страшно, – тихо молвила Милада.

– Было бы чего страшиться. Дитя хоронить страшнее, – веско ответила ей мать и ускорила шаг, взяв дочь под локоть.

На берегу озера они остановились. Милада села на мшистый валун и стала беспокойно озираться по сторонам, гладя живот.

– Может, стоило все-таки съездить к Гумешкам? – задумалась дева вслух, на что ее матерь покачала головой.

– Нет ее там нынче, Хозяйки, – сообщила Руслана.

– А как ты поняла, что здесь ее искать надобно?

– Чутье ведовское подсказывает. Тебе, не-ведающей, сложно это растолковать.

Милада вздохнула. Ее дочь в животе слабо толкнула ножкой куда-то вбок, и дева снова вздрогнула, приложила руку к тому месту. В сердце снова заныла тяжкая тоска, и Милада судорожно вздохнула, пытаясь сдержать слезы.

– А если она не явится? – засомневалась она.

– Вот когда не явится, тогда и будем думать, что делать дальше. А пока не мешай мне, – ответила Руслана.

Закрыла глаза, прислушалась. Шепот ветра. Плеск воды. И первозданная сила природы, неукрощенной человеком. Огромные потоки силы, что опутывают с головы до ног. Старая ведунья чуяла эту силу всем своим нутром, касалась ее, перебирала в пальцах тонкие незримые нити. А потом начертила круг и внутри него – резы[3] напротив друг друга.

– Что это? – спросила Милада. Она неотрывно следила за матерью. Когда круг был заполнен резами, ведунья встала в центр.

– Круг призыва высших сил, – пояснила ей Руслана и раскинула руки в стороны.

Она чуяла, как потоки силы, неведомой простым смертным, устремляются к ней, впитывают ее колдовскую силу призыва и устремляются обратно к озеру. Голос ведуньи, тихий и шелестящий, звучал напевно и казался Миладе молитвой.

– Приди! Приди, Хозяйка Медной горы! Призываю тебя! Приди! Яви нам лик свой да честь окажи явленьем своим!

Вдали замолчала птица. Казалось им, что даже ветер умолк, и сделалось так безмолвно, до звона в ушах. Будто бы сама природа вокруг готова была преклониться перед той, которую сейчас так ждали старая ведунья и ее дочь.

– Взываю к силе Хозяйки Медной горы. Приди! Приди! Явись! Взываю к тебе!

Тихий вздох ветра прокатился над гладью озера, и снова воцарилась гнетущая тишина.

– Ой! – тихо воскликнула Милада и неуклюже вскочила с камня, на котором сидела.

Оттуда на нее воззрилась крупная ящерка с ладонь величиной, цвета малахитовой зелени, с темным рисунком на спинке и маленьким золотым венцом на голове.

– Получилось! – шепнула Руслана. – Получилось!

Тело ящерки подернулось дымкой, и спустя краткий миг, равный вздоху, перед Миладой и Русланой стоял не кто иной, как сама Хозяйка Медной горы. Ее изумрудно-зеленый парчовый саян[4] и белую шелковую рубаху под ним с пышными рукавами покрывала богатая вышивка серебром, золотом и самоцветами.

Бледную чистую кожу без единого изъяна оттеняли легкий румянец и яркие губы, глаза цвета малахита с узким черным зрачком смотрели с насмешкой и любопытством. Голову ее покрывал тонкий, легкий белый платок, из-под которого едва виднелись две темно-русые толстые косы, что спускались до самых пят, а на концах – искусно украшенные жемчугом да малахитом накосники[5].

– А я уж думала, что никогда призыва не услышу. Позабыл люд здешний предания старины. А коль не забыли, так сказкой считают, – молвила она и выгнула бровь. Наклонила голову задумчиво, и качнулись височные кольца-колты, сверкнули самоцветами.

Руслана поклонилась в пояс Хозяйке Медной горы.

– Ты прости нас, Хозяйка, за дерзость нашу, да только помощь нам твоя нужна. И не богатства ради позвала тебя. А ради спасения жизни дитя. – И ведунья кивнула в сторону беременной дочери.

Глаза Хозяйки вперились в Миладу, не моргая, так, что той стало не по себе.

– Так-так… – протянула задумчиво малахитовая дева. Подошла к Миладе, обошла ее по кругу.

– Я по молодости схоронила двух детишек своих. Горе это страшное! А теперь на старости лет могу и внучки лишиться. Будто проклятие над нашим родом какое… – Голос Русланы дрогнул, и ведунья осеклась.

Острый взгляд Хозяйки переметнулся к пожилой женщине. Окинула она ее взором. Затем вновь повернулась к Миладе, положила ладонь на ее живот да глаза прикрыла.

– Сильная ты ведунья, Руслана. Да только посильней тебя дитя это будет. Во стократ сильней. Оттого-то и умирает…

– Да как же так! – всплеснула руками ведунья.

– А люди сами виновны! – гневно припечатала Хозяйка. – В погоне за мнимым величием, за превосходством вы забываете о своих истоках. Ты мыслишь, что виной всему проклятие, ведунья?