Авантюрин

Свет всегда возвращается

Дан где-то достал два велосипеда – тяжёлые, с дребезжащими крыльями и жёсткими, широкими кожаными сидениями. Очевидно, они уже повидали бесчисленное количество ухабистых южных дорог. Анна не ездила очень давно. Дома у неё велосипеда не было, да и где его хранить? Жила она в хрущёвке, подвал которой взламывали так часто, что его перестали закрывать. В этом подвале хранили лишь рваные чемоданы, макулатуру и сломанные табуретки. А сам подвал был таким тёмным и влажным, что заходить в него было страшно даже вместе с мамой.

Анна каталась в детстве на даче, велосипед был маленьким и падать с него было не страшно.

Поэтому к идее велосипедной прогулки она отнеслась с недоверием. Дан отрегулировал высоту сидения, проверил тормоза и, увидев приподнятые брови Анны, улыбнулся:

– У тебя всё получится, вот увидишь. Мы поедем по тихим улицам. Я хочу тебе что-то показать.

Анна осторожно сделала небольшой круг перед домом. Велосипед покачивался, но слушался. Она почувствовала, как в груди поднимается лёгкое, забытое ощущение – смесь страха и свободы. И с каждым неуверенным поворотом руля свободы становилось больше, а страха меньше.

Они поехали: Дан впереди, Анна за ним. Она всё время смотрела на его спину и думала об этой спине – широкой, сильной, говорящей: «Я рядом. Я веду. Ты не упадёшь». Она думала о том, как хорошо ехать вот так, когда впереди маячит его рубашка, когда он услышит, если она позовёт, когда весёлый ветер отбрасывает назад волосы.

Анна не спрашивала, куда они едут. И в этом была радость – довериться его спине, следовать за ним по выбоинам асфальтированной горячей дороги, по улицам, где пахло пылью и спелыми персиками.

Скоро они свернули на гравийку, сначала петляли между частными домами, где над головой смыкались ветви грецкого ореха и алычи, потом гравийная дорожка стала тропой, справа ровными рядами замелькали виноградники, слева было море – тёплое, дышащее. Начинало темнеть, уходили яркие цвета и вместо них приходили звуки: под колёсами сминались сухие стебли ковыля, в сторону отлетали мелкие камни, ветер свистел в колёсных спицах.

Берег становился всё круче, и минут через двадцать они уже ехали вдоль обрыва, море осталось внизу, но его глухой рокот не становился тише. На побережье опустилась ночь.

Дан остановился метрах в пятнадцати от маяка. Анна и прежде видела его – издалека. Но близко никогда не подходила.

Они поставили велосипеды вдоль тропы.

– Закрой глаза. Ты мне доверяешь? – Дан встал у неё за спиной, взял её левую руку в свою левую, а правой уверенно и бережно обнял Анну за талию. Она засмеялась, почувствовав себя ребёнком, которому в игре должны завязать глаза.

– Я буду вести тебя медленно и осторожно. И скажу, когда можно смотреть.

Анна кивнула.

– Я крепко держу тебя, не бойся.

– Я не боюсь, -– прошептала она и зажмурилась.

Несколько раз Анна спотыкалась о камни и ещё сильнее цеплялась за его руку. Она и через много лет помнила эти маленькие шаги вслепую – к обрыву.

– Теперь! – сказал он, остановившись, обнимая её со спины.

Анна открыла глаза.

Они стояли на краю. И это физическое ощущение края вдруг захлестнуло её сначала ужасом, и тут же – упоительным, почти животным восторгом, от которого она едва не задохнулась. С моря дул сильный тёплый ветер. Сначала она ничего не видела, кроме глубокого звёздного неба впереди. Море казалось продолжением неба. Или небо продолжением моря. Единая чёрная бездна – разбежаться и нырнуть! И вдруг звёзды погасли, вспыхнул маяк, его луч высветил сухую траву под ногами, зелёные пенные валуны, разбивающиеся о прибрежные камни где-то внизу. И чем дальше, тем темнее и величественней становились эти валуны. И казалось, что брызги долетают до самого маяка. Через пару секунд всё исчезло, снова остались только звёзды. Миллиарды звёзд.

Луч маяка возвращался и уходил снова и снова, открывая то море, то небо. Казалось, что свет борется с тьмой и никто из них победить не может. Этот повторяющийся ритм был, как биение сердца – сердца моря. И они кричали и смеялись от счастья.

– Если кто-то тебе дорог, он всегда к тебе возвращается, как свет маяка, – тихо, но уверенно сказал он.

А потом вдруг его губы коснулись её шеи – нежно и медленно, и эти медленные влажные касания спустились к плечу. Анна закрыла глаза и почувствовала, как море бьётся в её груди, как огромные валуны накатывают на неё и накрывают с головой. Она развернулась и прижалась к нему всем телом.

Детство живёт в тех, кто был рядом, когда мы росли

«Столько августовских звёзд падает в море – без загаданных желаний! Напрасные падения. А оно копит их в себе, чтоб однажды подарить какой-нибудь странной девчонке вроде меня. Я загадала что-то очень большое, очень хорошее…»

– Что ты там всё пишешь? – Ира кивнула на открытый блокнот. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и медленно тянула из трубочки виноградный сок, разбавленный газировкой.

– Всякую ерунду... – Анна задумчиво кусала кончик карандаша.

– Про Дана?

– Знаешь, это всё не помещается во мне. Я боюсь забыть какую-то мелочь. Сейчас она может казаться глупостью, а потом…

Она заправила волосы за уши, закрыла блокнот и виновато улыбнулась:

– Может быть, эта глупость будет меня согревать зимой.

Ира смотрела на неё, как смотрят на младшую сестру, которая незаметно выросла.

Они знали друг друга с тех времён, когда вместе в тени большого абрикоса сидели в песочнице, перебирая поломанные ракушки, песок был почти белый и, конечно, совершенно сухой. Строить из него не получалось, но как здорово было искать в нём спрятанные сокровища. Вечерами они болтали на скамейке под калиткой, пока их не загоняли спать. Ира была старше всего на год, но иногда Анне казалось, что здесь, далеко от дома кто-то заботится о ней по-матерински.

– Ну что, на охоту? – Ира подмигнула, вспорхнула с кресла и потянула Анну за руку.

Охотиться она умела. Ирка лучше всех знала каждое дерево, каждый куст, каждый камень. Она знала, в какую расщелину поставить ногу, чтоб забраться на соседский каменный забор, знала, у кого на дворе ленивые собаки.

За зелёной калиткой – перезревшая шелковица. Ягоды висели так долго, что многие, не дождавшись рук, упали на каменные ступени, оставив на плитах чёрные пятна. Девочки собирали сладкие, тёплые ягоды прямо в рот. Чуть дальше, за углом, нависая над низким забором, сами ложились в руки крупные жёлтые сливы, в темноте не было видно, какие из них уже созрели, поэтому надо было до каждой дотянуться рукой и слегка сдавить, проверяя их на мягкость. Никогда и нигде она не ела таких вкусных слив.

– А теперь на взлётную полосу?

Взлётной полосой они называли дорогу, которая, делая разворот, так круто спускалась к морю, что, разбежавшись, уже невозможно было остановиться. А когда бежишь, перед началом уклона кажется, что дорога обрывается, что дальше – только вверх.

Девочки сняли обувь – бежать босиком по теплому ещё асфальту гораздо приятнее, чем в туфлях. Взялись за руки и побежали. И им казалось, что их смех уходит прямо в небо.

За Иркиным садом стояла большая цистерна с дождевой водой. Вода за день нагревалась, и цистерна до поздней ночи хранила это тепло. Нужно было сначала поставить ногу на кран, а потом, держась за ветви старой черешни, немного подтянуться и лечь животом на гладкую тёплую поверхность. Это было их любимое место. Здесь можно было сидеть верхом, можно лежать на спине -вдоль, а можно на животе – поперёк, и медленно съезжать по круглой боковине вниз. А потом снова карабкаться наверх. А если встать с краю, то с высоты холма, сквозь ветви черешни видна дорога, ведущая к морю. Главное, оставлять босоножки внизу, среди сухих колючек, облепленных белыми раковинами улиток. Иначе ноги будут скользить по нагретому металлу.

Девочки, держась за руки, стояли босиком на цистерне. Летняя ночь обнимала их, они пели громко, забывали слова, хохотали, начинали сначала и снова забывали. А потом долго лежали, чувствуя спинами тепло цистерны. И, как в детстве, слушали треск цикад и глядели на звёзды. Детство не исчезает, оно живёт в тех, кто был рядом, когда мы росли.

– Завтра пойдём на море?

– Я… с Даном встречаюсь.

Ирка повернусь к Анне, их лица были так близко, что они чувствовали дыхание друг друга:

– У вас ведь всё серьёзно, да?

– Да, кажется.

– Это… моя блузка сработала! Теперь я её буду за деньги одалживать! – Ира захохотала. – Поехали вниз!

Они легли на животы и с визгом скатились с цистерны.

– Да здравствует леопард!

Звезда влюблённых и сумасшедших

Анна ждала возле кинотеатра. Договорились встретиться у касс.

Он не пришёл. Люди, смеясь, выходили с сеанса, обнимались.

Выцветшая афиша с танцующим Аль Пачино была приклеена прямо на бетонную колонну у входа – «Запах женщины».

От женщины пахло табаком и потом. Грузная, с тяжёлым взглядом, она, кажется, исподтишка наблюдала за Анной. Сидя в тени на низком стульчике, торговка отмеряла семечки гранёным стаканом, рассыпая их по кулькам, скрученным из старых газет. Голуби подлетали к ней, и она бросала им горсть тёмных зёрен, но когда птиц становилось слишком много, резко, почти сердито прогоняла их:

– Кыш! Кыш! Поди, черти!

Шелуха летела под ноги, ступеньки были усеяны ею, как снегом. Широкой ладонью цыганка вытирала крупные капли пота со лба.

Начинался новый сеанс. Анна ждала. Близоруко щурясь, она изучала лица прохожих, трещины на асфальте, витрину магазина на другой стороне улицы. Даже в тени акаций было жарко. Анна вставала, делала двадцать шагов вперёд, двадцать назад. Провожала взглядом каждый троллейбус. Они проезжали слишком быстро, и лиц разглядеть было невозможно.

Анна не могла уйти ни через пятнадцать минут, ни через двадцать. Она не знала ни телефона его, ни адреса. Знала только, где вход в его часть, но даже к проходной не решилась бы подойти, чтобы назвать его имя.

«Неужели всё? Неужели это – обычный курортный роман, а я невесть что себе насочиняла?» Она сначала придумывала причины, по которым он мог опаздывать, мысленно ругала его, потом прощала. Через минут сорок она поняла, что ждать так долго – это стыдно и показывает её слабость. Мама считает, что девушка должна иметь гордость. Но Анна быстро смирилась со своей слабостью, с отсутствием этой, по-видимому, необходимой гордости, и ждала уже почти без надежды. Она боялась быть обманутой – её не обманывали ещё никогда.

– Ну чего ты ждёшь? – Цыганка вдруг окликнула её сиплым и грубым голосом. Голуби захлопали крыльями. – Да не жди ты его здесь!

Она сплюнула под ноги, коротко и отрывисто засмеялась, потом закашлялась. Анна решила, что торговка обозналась и только пожала плечами, показывая, что ничего не понимает. Но женщина добавила:

– Он придёт, когда у тебя в руках будет его жизнь!

Анну вдруг словно холодной водой обдало.

На секунду ей показалось, что она эти слова уже где-то слышала: жуткое, но мимолётное ощущение.

– Это от волнения. – Она передёрнула плечами, сбрасывая с себя пустую тревогу. – Просто сумасшедшая бабка.

И в этот момент Дан вынырнул из толпы – в своей ослепительной форме, с горящими от волнения глазами. Казалось, он сам был актером кинематографа и только что сошёл с экрана.

Анна торопливо оглянулась на цыганку:

– Вы меня с кем-то спутали!

Дан подбежал, запыхавшись:

– Ты дождалась меня! Я боялся, что ты ушла.

Анна выдохнула:

– Что-то случилось?

– Меня, как на зло, задержали на службе, прости!

Он обхватил ладонями лицо Анны и целовал её лоб, щёки.

– На нас смотрят, – шептала Анна.

– Пусть, мне всё равно.

По воздуху били тревожные крылья голубей.

«Он провожал меня домой, мы шли в гору, а потом остановились отдохнуть и долго, задрав головы, смотрели в небо, облокотившись на тёплую каменную стену. Моряки знают звёздную карту, как своё сердце. Он подарил мне Альфу Волопаса – Арктур. Эта звезда принадлежит теперь мне (ужасно обидно, что об этом знаем только мы). А чтоб её найти, нужно всего-то провести хвостик от ручки ковша Большой Медведицы – и вот она, оранжевый гигант, звезда влюблённых и сумасшедших. Мы и то, и другое.

Он сказал, когда мы будем далеко друг от друга, мы можем смотреть на эту звезду и наши взгляды встретятся. Раньше эта звезда была для меня безымянной. Просто звезда, одна среди многих. Теперь я знаю её имя. А это значит, она для меня – особенная навсегда».

Я выбираю тебя

Анна проснулась поздно. Бабушка была на работе, за окном лил дождь. Начался он недавно, сначала запахло прибитой к земле пылью, после – свежестью. Ливень громко колотил по виноградным листьям, потом стал стихать. За окном курица потянула своё гортанное, надрывистое «коооо». Бабушка говорила, что они так кричат, когда снесли яйцо. Выходит, от радости?

У Кирюши была любимая курица. Он дал ей имя – Дамка. И часто тайком от бабушки брал её в дом. Дамка послушно сидела на его коленях и закрывала глаза, когда мальчик её гладил. Совсем ручная. И по двору Кирюша, бывало, ходил с Дамкой под мышкой. Может быть, это кричала Кирюшина курица? Узнаёт ли он её по голосу?

Однажды дед решит, что Дамка стара.

Анна была малышкой, когда увидела перья и кровь на колоде для колки дров. А вечером был куриный суп, который она не смогла есть. Хотя у той курицы имени не было.

В комнату заглянул Кирюша – взъерошенный, как цыплёнок. Он, кажется, тоже недавно проснулся и уже весь промок – бегал через огород к туалету.

Анна любила этого смешного и трогательного мальчишку нежной сестринской любовью. И хоть были они двоюродными, она считала его самым родным. Ей нравилось отвечать на его бесконечные вопросы, смотреть на него, когда он засыпает и его ресницы вздрагивают на щеках, ей нравилась дурачиться с ним и читать ему вслух. Кирюша был маленьким взрослым. Он рано остался без мамы, и бабушка стала его ангелом-хранителем. А папа – дядя Анны – много времени проводил на работе, его всегда звало море.

– Ань… там под калиткой кто‑то стоит. А собака не лает. Можно я к тебе?

– Залезай, не бойся. Я посмотрю. Может, тебе показалось? – Кирюша отрицательно замотал головой.

Анна укрыла его покрывалом, подоткнув края под спину (такой худой, что под рукой чувствуются рёбра!), набросила на плечи тонкий халат, мельком взглянула на себя в зеркало, взбила тёмно‑золотые пряди и вышла во двор.

– Только ты не открывай! Мало ли! – закричал ей вслед Кирюша.

Под калиткой стоял Дан. Промокший до нитки, дрожащий. Кажется, у него зуб на зуб не попадал.

– Почему ты не позвонил? – Анна открыла калитку, впуская его во двор.

– Звонок не работает! – И он виновато кивнул на кнопку звонка. Рубашка прилипла к груди, ресницы слиплись в тонкие пучки, по щекам сбегали капли. Анна несколько раз нажала на кнопку. Правда, не работает.

– Почему тогда не позвал? Ты заболеешь... – Она говорила строгим, учительским голосом, и от этого Дан улыбался ещё шире.

– Я звал… один раз. Я не хотел, чтоб залаяла собака и все переполошились. Просто знал, что ты дома и решил подождать.

– Подождать в дождь? Я ведь спала!

Дан рассмеялся:

– Значит, я буду звать тебя совёнком. Привет, Совёнок!

– Привет. Я быстро оденусь, и мы пойдём на набережную. – Анна провела рукой по мокрому лбу Дана. А он смотрел на неё так светло, словно в этом касании для него и был смысл пришедшего в город дождя.

Дан сел на кушетку в прихожей, положив на плечи торопливо брошенное ему полотенце.

Кирюша с удивлением выглянул из спальни, Дан помахал ему взятой со столика газетой. Мальчик недоверчиво кивнул и снова спрятался за занавеской.

– Я ушла, скоро придёт бабушка! – Анна хлопнула входной дверью и, проходя мимо будки Джульбарса, заметила, как тот с удивлением смотрит на них, положив свою умную морду на мокрые лапы.

– Я никогда у них ничего не покупала! – округлив глаза, прошептала Анна, когда они подошли к прилавку с ракушками, бусами и блестящими камнями. Дан взял её за руку:

– Выбирай, это будет от меня на память.

Анна нерешительно посмотрела на продавщицу, так уютно развалившуюся на раскладном стуле, что даже говорить ей было лень.

– Можно?

Женщина лишь кивнула, этот кивок, казалось, стоил ей усилий.

Анна взяла кулон из лунного камня. Хит сезона – она видела такой же, в форме сердца, у одногруппницы – молочный, прохладный, будто с маленькой туманностью внутри. Она покрутила его в руках, положила обратно и потянулась к другому.

– Смотри, – Дан держал в руках рыжее колечко, – как блестит!

Он медленно поворачивал кольцо и с удивлением смотрел на золотые вкрапления, вспыхивающие на солнце.

– Авантюрин, – сказала продавщица, почти не открывая глаз, – или «Золотой песок», подходит Тельцам и Девам.

Анна и Дан переглянулись:

– Ты кто по гороскопу?

– Телец, – удивлённо ответила Анна, – а ты?

– А я Дева, надо же… – И оба засмеялись – Берём!

Кольцо пришлось Анне ровно впору на безымянный палец.

– Спасибо, – прошептала она и, встав на цыпочки, обняла Дана за шею.

Он наклонился к её уху и сказал тихо-тихо:

– Я выбираю тебя, Совёнок.

Или ей только показалось. Сердце замерло и снова забилось – радостно и сладко.

«Какое хорошее название – авантюрин», – подумала она.

Твой дом любит тебя

В субботу начинали топить после трёх. В пять банный запах расползался по всей улице, заполняя собой каждый угол. Густой, приторный запах детства, запах дома. Бабушка выдавала всем халаты, платки, полотенца. В тридцатиградусную жару – фланелевые халаты и платки! Но никто не спорил. Сначала в баню шли мужчины – дед, дядя, Кирюша, потом женщины.

Иногда в бане кто-то кричал, видимо, обливаясь холодной водой, были слышны оханья и влажные удары дубового веника. Время от времени приходили купаться и соседи.

Когда купания заканчивались, бабушка садилась на деревянный пол и в оставшейся горячей воде быстро стирала бельё. И когда у неё от жара темнело в глазах, она открывала окно бани и кричала:

– Дед! Неси морсу!

Дед ругался, но морс всегда приносил. Он ходил медленно, почти не отрывая ног от земли, но при этом постоянно был в движении, и всякий раз казалось, что он вот-вот потеряет свои старые дерматиновые шлёпки.

Самовар на углях ставили заранее. И у самовара, как положено, был свой старый личный сапог. Варилась картошка, резались тёмные сахарные помидоры, огурцы, сладкий красный лук, всё это заправлялось жирной сметаной и отправлялось на стол.

Сидели за столом долго, разговаривали, смеялись. И после бани в халатах не было жарко.

А когда становилось темно и вокруг лампы собирались суетливые ночные мотыльки, непременно начинали петь. Затягивала всегда бабушка. У неё был сильный, красивый голос, но в ноты она попадала редко. Сначала всегда заводила «Оренбургский пуховый платок». Потом мы подхватывали «Расцвела под окошком белоснежная вишня», «Вот кто-то с горочки спустился», и бабушка всё время просила петь погромче, чтоб непременно слышали соседи, с которыми она время от времени ссорилась по мелочам. И песни эти были для бабушки доказательством её благополучия – соседям назло.

Сидели на широких деревянных скамейках, покрытых тканевыми дорожками, пили сладкий золотой чай из больших кружек. И казалось, мир вращается вокруг этой уютной террасы, оплетённой виноградом.

Потом Анна брала в руки старую гитару, пробегала тонкими смуглыми пальцами по струнам, проверяя их на правдивость, быстро подкручивала колки. И, отражая свет лампы, авантюрин мерцал на её безымянном пальце. Звук гитары оплетал виноградную лозу, разливался между остывающих чайных чашек. Дед приносил домашнее вино и вечер длился ещё очень долго.

Анна пела:

«Быть может я и не права, что Ваши слушала слова,

И ничего не отвечала, лишь улыбалась и молчала…»*[2]

Иногда верхняя струна слегка дребезжала, но никто кроме Анны этого не замечал.

Посуду бабушка никому мыть не разрешала, потому что «первая водичка – свинкам и собаке», вода в кране была только холодной, мытьё затягивалось. Анна с Кирюшей сносили посуду в маленькую кухню, вытирали стол, а потом сидели на пороге и ждали бабушку.

Когда все вместе поднимались в зал, дед уже обычно спал в кресле перед телевизором. Новостей он старался не пропускать. Но пропускал регулярно. Бабушка расталкивала его, отправляла в кровать и садилась в кресло сама.

Во второе кресло жестом велела садиться Анне и говорила:

– Как хорошо, что ты здесь. Это твой дом, девочка, и он любит тебя.

Анна, посидев до конца новостей, обнимала бабушку и, сменив фланелевый халат на сарафан, выскакивала из дома:

– Я скоро вернусь!

Бабушка вздыхала и улыбалась.

– Я ещё ни разу не носил тебя на руках. А мы уже две недели вместе – четырнадцать дней.

– Ты считаешь? – Прищурилась Анна.

Дан бросил сумку в колючки. Вечером в сквере не было ни души, дорожка была освещена лишь парой фонарей, которые стояли так далеко друг от друга, что казались одинокими воинами света. Вдоль дорожки тянулись к небу стройные кипарисы, издалека слышалась однообразная колыбельная моря. Дан легко подхватил Анну на руки.