PER AVVENTURA

Глава

Не верь мне, друг, когда, в избытке горя

Я говорю, что разлюбил тебя,

В отлива час не верь измене моря,

Оно к земле воротится, любя.

Уж я тоскую, прежней страсти полный,

Мою свободу вновь тебе отдам,

И уж бегут с обратным шумом волны

Издалека к любимым берегам!

А. Толстой

Смотреть так, чтоб он не увидел, как ты на него смотришь

Многократно заслюнявленный и многократно высушенный до хруста уголок газеты никак не хотел держаться на носу. И всё же ему удалось удержаться достаточно долго: белый треугольник носа выглядел нелепо на пылающем лице. Анна убрала зеркальце в холщовую сумку, растрепала жёсткие от морской соли волосы. Они взметнулись в разные стороны, каждый короткий локон завивался на свой манер, вырисовывая в июльском небе золотисто-каштановые петли.

Она сидела на деревянном топчане возле воды, растирая обожжённый лоб кончиками пальцев. Под пляжным навесом царила спасительная тень, но там с самого утра бронировали места пенсионерки. Казалось, они жили в этой тени: доставали из пакетов помидоры и хлеб, чинно открывали спичечные коробки, чтоб посолить огромные бычьи сердца. Бабушка говорит, что солить их грех, потому что в них чистый сахар и есть надо так. Но пенсионерки под навесом солили. А когда помидоры исчезали, оставляя семечки и подтёки на впалых и загорелых детских животах, внукам выдавались копейки, и они убегали, повизгивая, обжигая пятки о раскалённый песок, и скоро возвращались с заветными холодными вафельными стаканчиками, иногда слегка примятыми, завёрнутыми в бело-голубую бумагу.

Анна не претендовала на место под навесом. Во-первых, с каникул принято возвращаться загорелой, а во-вторых, не хотелось, чтоб кто-то из ребят на пирсе подумал, будто она находится под присмотром.

Ребята эти приходили каждый день – шоколадные, с выгоревшими волосами, в широких модных плавках-шортах. Они дурачились, толкали друг друга с пирса, ныряли бомбочкой рядом с дамами в целлофановых чепчиках. Дамы эти передвигались в воде флегматично, не отплывая далеко от лесенок. И взрывы брызг, попадающих им в лицо, действовали на их лица разрушительно.

Парни смеялись, а бабушки под навесом цокали языками и отправляли своих внуков купаться подальше от этой шумной компании.

Анна сморщила нос, опуская ноги в нагревшиеся балетки. Другой обуви не было: или старые – курам на смех – перламутровые мыльницы, из которых вспотевшие пятки так и норовят выскользнуть, или вот эти чёрные лодочки, жаркие, но на загорелых ногах они всё же сидели изящно. Сарафан Анна надела поверх купальника – идти недалеко.

Двое из парней, видя, что она уходит, махнули ей рукой, один из них церемонно поклонился и, по-актёрски закатив глаза, плашмя упал бы в воду животом, но в последний момент всё же подтянул к груди красные коленки. Юрка – сосед и местный клоун.

Положив в карман скомканный газетный уголок, Анна забросила сумку на плечо. Горячий солёный воздух щекотал её ноздри. Она сделала шаг, и детский мяч ударил её по ноге. Анна нетерпеливо оглянулась, улыбнулась загорелому малышу в смешной панамке и почувствовала странное беспокойство в груди. Так бабушка чувствует перемену погоды ещё до того, как ветер меняет своё направление.

Чем дальше она уходила от пляжа, тем тяжелее становилась жара. Под деревьями вдоль набережной стояли столики, пахло можжевельником и лавандовой водой. Продавцы обмахивались чем попало: «Аргументами и фактами», собственными шляпами, самодельными веерами. Между прилавками дремали карикатуристы, вытянув ноги на дорожку, медленно сползая со своих раскладных стульчиков.

Анна шла медленно мимо украшений из ракушек, мимо бус и браслетов, мимо лакированных рапанов и подвесок из лунного камня, которые она никогда не решалась взять в руки: продавцы слишком назойливы, а денег почти не осталось. Но как же хотелось хоть что-нибудь купить! Хоть плоский камушек, на котором тонкой кистью нарисовано море с парусом и написан год – 1994.

На площади, на кромке городского фонтана в неподвижном ожидании сидели чайки. Из чебуречной пахло горелым маслом и это, видимо, давало чайкам надежду. Запах масла смешивался с запахами хвои, разогретого асфальта и солярки. Пыльные «Икарусы», забрав с конечной остановки туристов, набирали ход, и в воздухе повисали маслянистые клубы чёрного дыма.

Анна подошла к ларьку, постучалась и проскользнула в приоткрытую дверь. Внутри было душно, но не так жарко, как на улице. После солнца глаза, привыкая к приглушённому свету, поначалу различали лишь силуэты.

– Привет! Ты сварилась или ещё жива?

– Жива-жива! – Ирка подняла голову, и веснушки на её лице подпрыгнули от улыбки. – Ого, а ты слегка поджарилась! Кефир дома есть?

– Надеюсь… – Анна взяла с прилавка газету и, обмахиваясь ей, упала на ящик-табурет. Вытянув ноги и с глухим «уф» откинувшись на стену, она сбросила туфли.

Ира рылась под прилавком:

– Шоколадку хочешь?

Хозяин ларька разрешал съедать растаявший товар. Поэтому самые желанные экземпляры Ира, конечно, выставляла на солнце. Она достала толстую плитку в красной обёртке, внимательно посмотрела на неё и поставила на витрину взамен другой – уже растаявшей.

Девочки, смеясь, облизывали шоколадные пальцы и снова окунали их в тёплую липкую гущу, выуживая орехи, стараясь не капнуть на одежду. Покупателей не было, поэтому никто не отвлекал их от простых летних радостей.

Под прилавком стояли ящики с пивом и вином, стопками лежали блоки сигарет. На полках цветными солдатиками вытягивались зажигалки, а в картонках из-под сникерсов скучали упаковки с порошком Yupi. И много-много всего другого наполняло этот пузатый ларёк – пёстрый мир, который казался Анне островом благополучия, символом нового времени – радостным и уже привычным. Она часто заглядывала сюда по пути на пляж и обратно: шоколад, лето, подруга и ей самой – счастливые восемнадцать, что может быть лучше?

Ира собирала свои рыжие волосы в высокий хвост, она была похожа на диковинную птицу – тонкую и сильную, радующуюся ежедневному полёту. Она была местной. И это в ней чувствовалось сразу: её волосы, кожа пахли морем, море было в её светло-карих глазах, обрисованных жёсткими ресницами, – ребенок юга, любящий солнце, но купающийся по ночам и знающий, у кого во дворе самые сладкие персики. Она училась на закройщицу, а на каникулах подрабатывала в ларьке.

Пальцы были липкими, Ирка пыталась открыть воду, пластиковая крышка не поддавалась.

– Дай сюда, – Анна перехватила бутылку и, обмотав горлышко подолом сарафана, крепко зажмурилась и стиснула губы. Минералка зашипела, запенилась, проливаясь на пол. Подруги, смеясь, выскочили из ларька, сарафан намок и прилип к острым коленкам Анны. Она стояла на асфальте босиком - туфли остались в ларьке.

– Поливай! – Ирка смеялась и тёрла ладони, вода сбегала с её рук и тонкой струйкой уходила под пол ларька.

– Привет, девчата!

Голос прозвучал неожиданно, Ирка быстро выпрямилась и оглянулась.

– Привет, пропажа! – весело ответила она, вытирая ладони о свою яркую короткую маечку.

Наклонившись вперёд, едва сдерживая смех, Анна обеими руками раскачивала подол сарафана вверх-вниз, словно он мог бы высохнуть за считанные минуты. Потом она закрыла стоявшую под ногами бутылку и подняла глаза.

Позже она написала в своём блокноте:

«Я не знала, что бывают такие лица. Лица, от которых вмиг перехватывает дыхание. И всё, что ты можешь сделать – это отступить назад, спрятаться, забиться куда-нибудь в угол, и уже из угла смотреть внимательно и осторожно. Смотреть так, чтоб он не увидел, КАК ты на него смотришь».

Анна действительно забилась в угол ларька, сев на дальний ящик. Ирка облокотилась на прилавок, хохотала – яркая, красивая, что-то говорила, сияла – она всегда сияла! А он стоял в дверном проёме, перекрывая собой свет. И свет струился из-за его спины, и он в этом свете был совершенно золотым – в офицерской морской форме, кремовая рубашка которой оттеняла загар. В хаосе и полумраке тесного ларька эта форма выглядела парадным мундиром.

Сердце выбирает раньше, чем мы успеваем это понять

Когда в твоей голове звучит заезженная пластинка, ты замечаешь это не сразу. А заметив, пытаешься избавиться от навязчивых мыслей. Но чем усерднее твои попытки, тем сильнее в тебя впивается то, от чего ты хочешь убежать. Анна чувствовала, что это горячее и лёгкое, чему пока нет названия, уже крепко вцепилось в её сердце, держит её за плечи и не отпустит.

«Я даже не знаю его имени. И мне не надо его знать. Потому что имя привязывает и приземляет. То, что без имени, мимолётно. Если урагану не дают имени, он проходит и о нём забывают. Значит, не сильный был ураган. Если ребенок не дал имени игрушке, то, потеряв её, плакать не будет. Безымянное не дорого. Пусть останется безымянным, словно его и не было…

Но он был… А мне-то что! Мне, с белым носом и сгоревшим лбом, мне, забившейся в угол, как маленький крысёныш. А между нами – Ирка! Она так смеялась! Я бы в неё сразу влюбилась! В одни волосы! В кожу, в ресницы, в то, насколько она здесь своя. А я скоро уеду. Каникулы закончатся через две с половиной недели…».

Анна закрыла блокнот и, положив ладонь на обложку, долго сидела, слушая, как во дворе бабушка из шланга поливает герань. Вода била по жестяным горшкам – пшшш-пшшш-пшшш. Когда-то эти горшки были большими консервными банками из-под селёдки иваси. На некоторых до сих пор осталась выгоревшая этикетка, которая теперь так не подходила к содержимому этих банок. Бабушка любила цветы. И как у неё на всё хватало времени? С ночного дежурства она волокла – в гору! – ведро с помоями из больничной столовой – для свиней и кур, кое-что оставалось и собаке. Перед тем, как прилечь, поливала помидоры, перец, синенькие*[1] – от жары в огороде уже к десяти утра трескалась земля.

Потом она засыпала на тахте, через пару часов подскакивала, завязывала на голову тонкую хлопковую косынку, загружала стирку, мыла и стерилизовала банки для закаток, а когда жара начинала спадать, снова хваталась за шланг.

Взяв в руки тазик, Анна тоже вышла во двор – развешивать бельё: сарафан, полотенца, наволочки, Кирюшины майки. Медленно, по одной, брала прищепки, медленно поднимала руки. Сосредотачиваясь на простых движениях, можно наблюдать свои мысли как бы со стороны, словно это не мысли, а так, проезжающие мимо велосипедисты. Много-много велосипедистов. И все мимо.

На улице тренькнул велосипедный звонок, через пару секунд ухнула калитка и во двор влетела Ирка.

– Ань! – Она даже не поздоровалась. – Ты сейчас упадёшь!

Увидев бабушку, Ира присела в смешном реверансе: «Здрасьте, баб Тонь!» Бабушка кивнула, медленно скрутила шланг и вошла в дом. У неё были свои встроенные часы, она никогда не пропускала начало сериала. Тем более, что вчера Хуан Карлос вернулся в Мехико.

Когда шторка в дверном проёме упала, пропустив бабушку, Ирка, понизив голос, загадочно пропела:

– Он вчера расспрашивал о тебе!

Влажной ладонью Анна отвела прядь с лица. Так и замерла с поднятой рукой. Потом, словно спохватившись, взяла очередную майку:

– И что спрашивал? – Она старалась говорить непринуждённо и даже безразлично.

– Да всё подряд! – Ира выхватила майку из рук Анны и снова бросила в таз. – Откуда ты, где учишься… Я ему сказала, что ты перешла на четвёртый курс медучилища. Ну и что ты отличница.

Анна подняла брови:

– Во-первых, я не отличница, а во-вторых, – зачем?

– Что зачем? – удивилась Ирка, – А что здесь такого? – Она ловко обняла Анну за талию и закружила. – Он завтра в семь придёт к ларьку. Я ему сказала, что ты скорее всего будешь! Готовься!

Анна резко остановилась, лицо её побледнело.

– Ты с ума сошла? В какие в семь? Я… я даже не знаю, как его зовут!

– Дан! – Ира коротко рассмеялась. – Дан, Дан, богом дан!

Имя прозвучало, как короткий и чистый удар колокола. Или сердца, ведь оно выбирает раньше, чем мы успеваем это понять.

Она тихо и серьёзно повторила:

– Дан… н-н… Странное имя.

– Почему странное? Богдан или Даниил. – Ира пожала плечами. Она взяла из таза влажный сарафан, встряхнула его и собиралась повесить, когда на вывернутом кармане увидела серые хлопья:

– Что это? Фу…

– Э… наверное, кусок газеты, на нос приклеивала, забыла выбросить.

Ирка встряхнула сарафан ещё раз и повесила на верёвку:

– Ладно, высохнет – всё отвалится! Короче, он каждое утро проходит мимо ларька в часть. А вечером обратно. Всегда здоровается, и вообще… – Она весело прищурилась. – Тебе он что, вот совсем не понравился? Чего ты так реагируешь?

– Ир, да ведь он меня даже толком не видел! Я и слова не сказала. У меня язык к нёбу присох!

– Выходит, что видел! Ну как тебя не заметить-то?

– Боже мой, а как же меня заметить? Я же простая, как вот эта майка! – Она нервно засмеялась, взяв в руки майку братишки. – Ещё и лоб обгорел!

И Анна почувствовала, что руки с майкой дрожат.

«Ирке всё легко и радостно. Лучше не ходить. Лечь во времянке, где под кроватью – пыль и трехлитровые банки с черешневым компотом. И попытаться читать. И быть раздавленной этими проклятыми велосипедистами... Мне нечего надеть, ведь семь – это уже вечер! Ведь уже не получится так, будто я шла с пляжа! И голову надо помыть, чтоб волосы пахли шампунем, а не солью. Если не пойду – буду жалеть. А пойду – буду бояться. Всё равно пойду».

Ира принесла блузку – леопардовую, она сшила её сама и ещё ни разу не надевала.

– Давай! – сказала она, – ты в ней будешь дикая и недоступная.

Анна посмотрела на себя в зеркало и рассмеялась: леопард – девочке, которая прячется по углам ларьков. Но другой блузки не было, и странным образом леопард придал ей смелости.

Дан зашёл ровно в семь.

Солнце, запечатанное в бутылке

– Пойдём? – спросил он так легко, будто они давно друзья. Анна кивнула, не поднимая глаз, ей казалось, что она стоит на краю пирса и готова прыгнуть в сияющую холодную воду.

Они шли по площади. От волнения она не знала, куда деть руки, беспомощно и напряжённо они болтались вдоль тела.

– Возьми меня под руку, – мягко сказал он.

Под руку – значит, рукой прикоснуться к руке. Голой рукой к форменной рубашке, под которой – его загорелая кожа. Тонкая девичья ладонь осторожно легла на чужое предплечье. Сквозь ткань рубашки Анна почувствовала тепло.

Она боялась пошевелить пальцами, словно это движение доставит ему беспокойство. Она вся превратилась в свою руку, все ощущения в руке, в этой неловкой зажатой неподвижности.

Анна, всегда умевшая поддержать любой разговор, сейчас совершенно не могла говорить. Она, как в тумане, плыла мимо цветочных клумб, мимо фонтана, вокруг которого бегали и кричали дети. Жара спала, в воздухе стоял сладкий запах варёной кукурузы, а из громкоговорителя лилась незнакомая музыка. И эта музыка, и дети, и наглые чайки, ворующие что-то из урны возле чебуречной – всё это словно кружилось на какой-то весёлой летней карусели и не имело никакого смысла.

– Ну а теперь расскажи, откуда ты приехала. – Дан нарушил молчание, в котором, впрочем, не было отстранённости, но была радость идти рядом.

Анна не понимала, почему он спрашивает. Велосипедисты в её голове заметались, как угорелые. Он ведь спрашивал уже, у Ирки! Он ведь всё знает: и про её город, и про медучилище! От этой мысли она вспыхнула и ещё больше смутилась.

Но ответила сдавленным и, как ей показалось, неестественным голосом.

Она понимала, что теперь её очередь спрашивать. И спросила первое, что пришло в голову:

– А вы… ты… в каком звании?

– Старший лейтенант. – Улыбнулся Дан.

Улыбка его была мягкой, в уголках глаз светились тонкие морщинки, загоревшие чуть меньше, чем остальное лицо.

Она запомнила эти морщинки.

Чем дальше они шли, уходя от площади, спускаясь к морю, тем легче становился их шаг, тем легче было одной руке лежать на другой.

Вечер быстро накрывал сквер, море вдали темнело и исчезло за кипарисами, вдоль дорожек зажигались фонари, отражаясь в витринах маленького уличного кафе. Круглые и шаткие столики стояли под перголой, увитой виноградной лозой.

Они сели друг напротив друга, очень близко. Дан снял фуражку и положил её на стол. Анна впервые смогла хорошенько разглядеть его лицо.

Он был красив. В этой красоте не было ни высокомерия, ни тщеславия, потому что красоту венчала совершенно простодушная улыбка, при которой левый уголок губ взлетал чуть выше. Пшеничные волосы, зелёные глаза, бронзовая кожа, те самые морщинки в уголках глаз и лёгкая тень усталости, или взрослости? И невозможно было не улыбнуться в ответ. Он показался Анне безупречным и совершенно светлым.

Столик качнулся, Дан ловко подложил под ножку в несколько раз сложенный газетный лист.

– Что будем пить? – спросил он, выпрямляясь и проверяя столик на устойчивость.

– Не знаю … – Анна мысленно ругала себя за свою скованность и немногословность.

– Тогда я выберу. – Он взял в руки меню, но сразу отложил его. – Ты пробовала «Старый нектар»?

Анна покачала головой.

– Значит, пора, он особенный.

Особенным ей казалось всё, что происходит с ней сейчас.

Вино было тёмно-золотым, как солнце на закате.

– Пахнет изюмом, – тихо сказала она.

– Пахнет ожиданием, – поправил Дан.

Он смотрел на неё, не отводя глаз, не стесняясь, смотрел так, будто видел её насквозь. От этого взгляда Анна не могла спрятаться.

Она почувствовала, как их колени невольно соприкасаются под столом, и от этих тайных прикосновений закружилась голова.

Качнув бокал и, глядя, как золотые дорожки стекают по его стенкам, она медленно подняла вино к губам. Ей хотелось тянуть время, потому что на неё так никто и никогда ещё не смотрел.

Первый маленький глоток. И ещё один. И ещё.

Вино мягко и сладко касалось губ – пьянящие поцелуи августа.

Анна наконец подняла глаза. Она решила, что сейчас, когда вино начинает действовать, придавая ей смелость, она уже сможет выдержать его взгляд, должна выдержать. И когда их глаза встретились, она почувствовала, как огненный шар растёт в её животе.

Руки неподвижно лежали на столе. Между кончиками их пальцев было всего несколько сантиметров. Это такая игра, поставив бокал, положить свою руку чуть ближе к его руке. И он эту игру начал. И она эту игру приняла.

Пальцы коснулись друг друга будто случайно и на секунду замерли. И тут же сплелись горячо и жадно, словно никогда и не существовало руки одного без руки другого.

– Видишь, каким маленьким стал наш столик. И он продолжает уменьшаться, –тихо сказал он. И всё, кроме этого столика под зелёной перголой, вдруг перестало существовать: ни кипарисов, ни моря, ни дорожек, ни фонарей больше не было.

Дан медленно подался вперёд. Она вдруг поняла, что сейчас произойдёт, и глаза её сами закрылись. Его губы коснулись её губ – сначала осторожно, несмело, потом требовательно и горячо.

Столик закружился, а может кружились они сами? Или летели… И полёт был долгим, как послевкусие «Старого нектара» – солнца, запечатанного в бутылке.

В этот вечер Анна поздно вернулась домой. Путь, обычно занимавший пятнадцать минут, растянулся на вечность. Они делали несколько шагов, останавливались, целовались, шли дальше и снова останавливались много-много раз, иногда просто стояли, обнимались, а потом, словно очнувшись, продолжали идти. Улица была безлюдной и свидетелями этих поцелуев были лишь цикады и звёзды.

И даже в темноте лица их светились. И Анна, подставляя своё лицо его поцелуям, уже ничего не боялась.

Они простились у калитки.

All that she wants…

Размашистым и нетерпеливым почерком: «Не могу уснуть. На губах миндальный вкус его губ. Если я когда-нибудь забуду хоть что-нибудь из этого вечера (а это невозможно, скорее рыбы утонут в море), я просто куплю «Старый нектар» и всё вернётся. И никакая медицинская латынь не объяснит мне того, что творится с моим сердцем. Будто оно где-то путешествовало, жило своей спокойной жизнью и вдруг – нашлось в моей груди. И его так много, что оно во мне едва помещается.

Спит ли он? Где он спит? Как выглядит его комната, его окно? Видит ли он из окна море? Кажется, я заболела, и сама себе помочь не могу. Нет, это не болезнь, это что-то гораздо более неизлечимое.»

За занавеской храпела бабушка, сопел маленький Кирюша. Дед спал в дальней комнате – крохотной, где умещались только кровать и старая печка, которую топили только зимой.

Духота. Даже если укрываться одной простынёй, ощущать её на влажной от жары коже было почти невыносимо.

Сетка от комаров, видимо, где-то с краю отошла от рамы, и в темноте назойливым многоголосьем звенело тонкое «з-з-зь».

Анна встала и тихонько через палисадник спустилась к летней кухне. Она открыла тяжёлую дверь, нашла буханку пористого пшеничного хлеба, отрезала большой ломоть с хрустящей корочкой, сверху намазала его подтаявшим маслом, достала из алюминиевого таза, стоявшего на столе, засахаренные ломтики персика. Завтра бабушка доварит варенье и разольет его по банкам, сегодня ещё можно смаковать эти янтарные ломтики. Анна положила их поверх масла и села на высокий порог – спиной к кухне, лицом в ночь. Изведённый жарой город только по ночам, медленно остывая, начинал дышать. Где-то у соседей залаяла собака, её голос лениво подхватили другие, но скоро всё смолкло, лишь изредка были слышны чьи-то шаги по гравию, отдалённый смех. И всё это накрывал огромный, зияющий белыми прорехами сачок неба, местами перекрываемый виноградными листьями.

Анна проснулась от того, что солнце светило прямо в лицо и глазам было больно от света. Она лежала, не двигаясь, и пыталась понять: всё это было?

И сердце радостно отзывалось: «было…»

На кухне бабушка ставила чайник. Запах крепкой заварки и жареных яиц смешивался с запахом утреннего моря.

– Ты вчера поздно пришла, – пропела бабушка, не оборачиваясь.

Анна почувствовала, как вспыхнули уши.

– Да, я… гуляла.

– Гуляла, – повторила бабушка, и в её голосе не было ни любопытства, ни удивления. – Лето для того и дано, чтобы гулять, девочка.

Анна села за стол, подперев щёку ладонью.

Она боялась, что бабушка увидит её припухшие губы, её счастливый взгляд и сразу всё поймёт. Но бабушка только поставила перед ней чашку:

– Хорошее утро! А день будет снова жарким, – и подмигнула.

Анна больше не клеила бумажки на нос.