Тайна Монолита

Глава 1. Последний звонок перед Зоной

Будильник в телефоне Саши прозвенел в шесть сорок, но он уже давно не спал. Лежал, глядя в потолок, по которому ползли серые пятна рассвета, и слушал, как за стеной отец собирается на смену: звякала ложка о край кружки, шумел старый чайник, тихо бормотало радио. Обычное утро. Такое же, как сотни других. Никто в этом доме — да и во всём городе — не знал, что оно последнее из прежней жизни.

Саше было четырнадцать. Высокий для своих лет — под метр семьдесят, — с крепким спортивным телосложением и тёмно-каштановыми волосами, коротко остриженными на висках, он не любил утро и не любил школу, но сегодня всё было иначе. Сегодня был день экскурсии. Целый день без уроков, без контрольных, без нудного голоса завуча по громкой связи. Автобус, дорога, новый город — и ни одной формулы, которую нужно помнить.

Он скатился с кровати, натянул джинсы и любимую тёмно-зелёную куртку с потёртыми локтями, сунул в рюкзак бутылку воды, два бутерброда, которые мама завернула ещё с вечера, и старый фонарик — просто так, по привычке. Фонарик этот он таскал с собой везде с тех пор, как в четвёртом классе застрял в лифте на сорок минут. С тех пор темнота ему не нравилась.

— Не забудь куртку застегнуть, там ветер, — сказала мама на кухне, не оборачиваясь от плиты. — И держись рядом с классом. Не убегай никуда.

— Мам, мне четырнадцать.

— Вот именно. Самый возраст, чтобы влипнуть в историю.

Он усмехнулся, схватил бутерброд прямо со сковородки, обжёгся, переложил из руки в руку и, жуя, выскочил в подъезд. Если бы он тогда знал, насколько мама окажется права, он бы, наверное, никуда не пошёл. Но он не знал. Никто не знал.

Школьный двор гудел, как растревоженный улей. Возле старого жёлтого автобуса с надписью «Дети» на лобовом стекле толпился весь восьмой «Б» — тридцать с лишним человек, все разом говорили, смеялись, толкались. Рюкзаки, пакеты с едой, чей-то забытый зонт, запах свежего асфальта и утреннего дыма из соседних труб.

— Сашка! Сюда!

Семён махал ему рукой, стоя у задней двери автобуса. Семён был полной Сашиной противоположностью: крупный, круглолицый, с вечной улыбкой и неистощимым запасом дурацких историй. Они дружили с первого класса, с того дня, когда Семён поделился с новеньким Сашей половиной бутерброда с колбасой, а Саша в ответ дал ему списать домашку по математике. С тех пор так и повелось: Семён кормил, Саша думал. Их это устраивало обоих.

— Ты чего так долго? Я уже места занял, на заднем сиденье, у окна. Оттуда всё видно.

— И всё трясёт, — заметил Саша, забираясь в салон.

— Зато романтика.

Автобус внутри пах нагретым дерматином и чьими-то духами. Одноклассники рассаживались, перекрикиваясь через весь салон. Ленка Морозова, отличница и староста, уже раздавала всем какие-то листочки — маршрут экскурсии, который никто не собирался читать. Витька Скворцов, самый высокий в классе, застрял в проходе с гитарой, о которую все спотыкались. Близняшки Аня и Даша спорили, кому сидеть у окна, хотя окна были одинаковые.

А впереди, у водительского кресла, стоял Пётр Николаевич — учитель истории, руководитель их класса и организатор этой поездки. Немолодой, седоватый, в очках с толстой оправой и вечном сером пиджаке, из карманов которого всегда торчали какие-то бумажки. Он пересчитывал детей по головам, шевеля губами, и хмурился, сбиваясь со счёта.

— Так, тихо! Тихо, я сказал! — Он поднял руку, и гул чуть притих. — Слушаем сюда. Едем мы сегодня в город Речной. Это старый промышленный городок, ему больше ста лет, там сохранился краеведческий музей, есть что посмотреть. От нас — часа три пути. Ведём себя прилично, из автобуса без разрешения не выходим, от группы не отбиваемся. Всем всё ясно?

— А почему именно Речной? — крикнул кто-то с середины салона. — Скукота же.

Пётр Николаевич поправил очки.

— Потому что это, между прочим, единственный музей в округе, куда нас согласились пустить бесплатно. И потому что там — граница. За Речным начинается закрытая территория. Дальше уже нельзя. — Он сделал паузу, и в этой паузе что-то мелькнуло, какая-то тень. — Чернобыльская зона отчуждения. Вы про неё в учебнике читали. Так вот, Речной стоит почти на самом её краю. Дальше — только колючая проволока, посты и тишина.

По салону прокатился шёпоток. Слово «Чернобыль» повисло в воздухе, тяжёлое и притягательное одновременно. Кто-то присвистнул. Кто-то сказал: «Круто». Ленка Морозова наморщила лоб и что-то записала в блокнот.

— А там правда светится всё? — спросил Семён, подавшись вперёд.

— Ничего там не светится, — устало ответил учитель. — Это радиация, а не гирлянда. Её не видно. Именно поэтому она опасна. Но мы туда не поедем, так что можете расслабиться. Мы будем в Речном, а это безопасно. Относительно.

Последнее слово он произнёс тихо, себе под нос, но Саша, сидевший ближе всех к проходу, его услышал. «Относительно». Странное слово для экскурсии.

Автобус чихнул, дёрнулся и тронулся. Школьный двор уплыл назад, за ним поплыли знакомые пятиэтажки, магазин на углу, ржавые качели во дворе. Город кончился неожиданно быстро, и за окном потянулись поля — серо-зелёные, ещё влажные после ночного дождя, с редкими перелесками и покосившимися столбами линий электропередач.

Первый час дороги прошёл шумно. Витька всё-таки достал гитару и бренчал что-то нестройное, пока Пётр Николаевич не попросил его перестать. Близняшки играли в слова. Кто-то уже ел свои бутерброды, хотя не было ещё и девяти. Семён рассказывал Саше очередную историю — про то, как его дядя якобы видел в лесу под Речным «настоящего волка размером с телёнка», и Саша, привыкший к дядиным подвигам, только кивал и смотрел в окно.

А за окном мир постепенно менялся. Сначала едва заметно. Поля становились всё более запущенными — некошеная трава, бурьян в человеческий рост, брошенные фермы с провалившимися крышами. Деревни попадались всё реже, и в них всё меньше было признаков жизни: заколоченные окна, пустые дворы, ни машин, ни людей, ни собак. Один раз мелькнула табличка на обочине — выцветшая, ржавая, с полустёртой надписью и жёлтым треугольником. Саша не успел прочитать, что на ней написано, но треугольник он запомнил. Знак радиации.

— Смотри, — толкнул он Семёна. — Видел?

— Что?

— Знак. Радиация.

Семён прижался лицом к стеклу, но табличка уже осталась позади.

— Да ну, показалось тебе. Мы ж далеко ещё.

Но Саше не показалось. И ещё ему не понравилось, как выглядело небо впереди. Оно было не таким, как над их городом. Там, вдалеке, над горизонтом, где по идее должен был стоять Речной, воздух будто подрагивал — как над раскалённым асфальтом в июльский полдень. Только сейчас был не июль, а прохладное утро поздней весны, и никакого зноя не было. А воздух всё равно дрожал.

Он хотел сказать об этом учителю, но Пётр Николаевич задремал на переднем сиденье, уронив голову на грудь, и будить его из-за какого-то марева над горизонтом было глупо. Саша промолчал. Об этом он потом будет жалеть много раз.

Речной оказался маленьким и тихим. Автобус въехал в город по разбитой дороге, мимо старой водонапорной башни, мимо ряда двухэтажных домов с облупленной штукатуркой. Людей на улицах было мало — несколько пожилых прохожих, женщина с коляской, дворник, лениво возивший метлой по тротуару. Все они провожали жёлтый автобус долгими, странными взглядами. Будто удивлялись, что кто-то ещё сюда приезжает.

— Оживлённое местечко, — хмыкнул Семён. — Прямо мегаполис.

Музей стоял на центральной площади — приземистое здание с колоннами и выцветшим флагом над входом. Пётр Николаевич проснулся, пересчитал детей ещё раз, велел всем выходить по одному и не толкаться. Ребята высыпали из автобуса, разминая затёкшие ноги, и Саша первым делом посмотрел на небо.

Марево никуда не делось. Наоборот, стало заметнее. Над крышами домов, над кромкой дальнего леса воздух дрожал и переливался, будто там, вдалеке, кто-то натянул тончайшую плёнку и теперь тряс её. И ещё была тишина. Ненормальная тишина. Ни птиц, ни ветра, ни привычного городского шума. Только шаги одноклассников по брусчатке да чей-то смех, который в этой тишине звучал слишком громко и как-то неуместно.

— Заходим, заходим! — торопил учитель. — Нас ждут.

В музее было прохладно и пыльно. Пожилая женщина-экскурсовод в вязаной кофте водила класс от витрины к витрине, рассказывая про историю Речного: про завод, который когда-то давал работу всему городу, про войну, про то, как строили и как всё пришло в упадок после того, как в восемьдесят шестом рвануло на станции. Голос у неё был тихий, монотонный, и половина класса уже откровенно скучала.

Саша слушал вполуха. Его внимание привлекла одна витрина в дальнем углу — небольшая, запылённая, с пожелтевшими фотографиями и какими-то приборами. Он подошёл ближе. На фотографиях были люди в военной форме и в странных костюмах, похожих на защитные, с масками и капюшонами. А рядом лежал прибор — чёрная коробочка со стрелкой и потёртыми надписями. Дозиметр. Саша узнал его по картинкам из интернета.

И тут он заметил, что стрелка дозиметра дрожит.

Прибор был старый, музейный, наверняка нерабочий — за стеклом, среди экспонатов. Но стрелка мелко-мелко подрагивала, будто прибор что-то чувствовал. Саша моргнул, наклонился ближе, прижался лбом к прохладному стеклу витрины. Нет, не показалось. Стрелка ползла. Медленно, но ползла — вправо, к красной зоне шкалы.

— Семён, — позвал он тихо. — Иди сюда.

— Чего там?

— Смотри. Он же выключенный. А стрелка двигается.

Семён посмотрел, пожал плечами.

— Ну, сломанный, наверное. Он старый вон какой.

— Сломанный так не двигается. Сломанный просто стоит.

Договорить он не успел. Потому что в этот самый момент погас свет.

Не мигнул, как бывает при перепадах напряжения. Погас — резко, полностью, будто кто-то одним движением выдернул рубильник из всего города разом. Музей провалился в серый полумрак, и по залу прокатился нестройный визг девчонок и удивлённые возгласы.

— Спокойно! — крикнул Пётр Николаевич где-то в темноте. — Наверное, авария на подстанции. Сейчас включат. Стойте на месте, никуда не расходимся!

Но свет не включили. Вместо этого началось другое.

Сначала — звук. Низкий, глубокий гул, который шёл не из динамиков и не с улицы, а будто из-под земли, из самых недр. Он нарастал медленно, вкрадчиво, и от него закладывало уши и мелко подрагивали стёкла в витринах. Саша почувствовал его не столько ушами, сколько всем телом — вибрацию в груди, в костях, в зубах.

Потом задрожал пол. Мелко, потом сильнее. С полок посыпались экспонаты, зазвенело разбитое стекло, где-то с грохотом опрокинулась витрина. Экскурсовод закричала. Кто-то из ребят бросился к выходу.

— На улицу! — заорал Пётр Николаевич. — Все на улицу, к автобусу! Быстро!

Они высыпали на площадь, толкаясь и падая, и то, что они увидели, заставило всех замереть.

Небо горело.

Не пламенем — светом. Оно наливалось багровым, кроваво-красным заревом, которое расходилось от горизонта, оттуда, где стояла Зона, где раньше дрожало марево. Тучи закручивались в исполинскую спираль, и в центре этой спирали пульсировало что-то нестерпимо яркое, как второе солнце — только злое, мёртвое, неправильное. Воздух загустел так, что стало трудно дышать. Он пах озоном, палёной проводкой и ещё чем-то — сладковато-металлическим, от чего к горлу подкатывала тошнота.

Небо горело. Выброс над Речным.

— Что это?! — Семён вцепился Саше в рукав. Его круглое лицо было белым как мел. — Сашка, что это такое?!

— Не знаю, — выдохнул Саша. — Не знаю. Но нам надо…

Договорить он опять не успел.

Со стороны Зоны, из-под этой багровой спирали, пошла волна. Её было видно — настоящую, физическую волну в воздухе, как круги по воде, только огромную, во весь горизонт. Она катилась к городу, и по мере её приближения происходило страшное. Дальний лес на её пути вспыхнул и осыпался пеплом за одно мгновение. Столбы линии электропередачи согнулись, как соломинки, и оплавились. Стёкла в домах на окраине лопались все разом, с сухим треском, будто кто-то давил гроздь орехов.

И волна шла на них. Быстро. Очень быстро.

Люди на площади закричали и бросились врассыпную. Пётр Николаевич что-то кричал про автобус, но его никто не слушал. Класс рассыпался в панике — кто побежал в переулки, кто застыл на месте, кто упал на колени, закрыв голову руками. Стройной группы, которую учитель так старательно пересчитывал всё утро, больше не было. Был хаос.

Саша соображал быстро. Всегда соображал быстро — за это Семён его и ценил. Он понял главное: до автобуса не добежать, до дверей музея тоже, а прятаться в домах, где сейчас лопаются все стёкла, — верная смерть. Волна накроет их раньше. Нужно было что-то низкое, тяжёлое, к чему можно прижаться, чтобы волна прошла поверху.

Его взгляд метнулся по площади и упёрся в автобус. Старый, тяжёлый, на высоких колёсах. Между днищем и брусчаткой — просвет. Достаточный, чтобы туда протиснуться.

— Сёма! За мной! Под автобус, живо!

Он рванул Семёна за куртку, и они побежали. Не к дверям автобуса — под него. Волна была уже совсем близко, гул превратился в рёв, воздух раскалился, обжигая лёгкие. Саша краем глаза видел, как оседает багровое зарево, как приближается стена мерцающего, искажённого воздуха.

Он нырнул под автобус первым, ободрав ладони о брусчатку, и втащил за собой Семёна — грузного, неповоротливого, застрявшего было на входе. Они забились в самую середину, под ось, вжались в холодный камень, обхватили головы руками.

— Не дыши глубоко! — крикнул Саша, сам не зная, откуда взял эту мысль. — Рот закрой! Прижмись!

И тут волна ударила.

Мир перестал существовать. Был только рёв — оглушительный, всепоглощающий, стирающий все мысли. Автобус над ними тряхнуло так, что он подпрыгнул на рессорах и осел, просев на спущенных в один миг колёсах. По металлу заскрежетало, будто гигантская рука провела когтями по кузову. Волна горячего, плотного воздуха хлестнула под днище, обожгла спину даже сквозь куртку, забила рот и нос запахом озона и гари. Брусчатка под щекой Саши завибрировала и стала тёплой.

Он не знал, сколько это длилось. Секунды? Минуты? Время растянулось, размазалось, потеряло смысл. Он просто лежал, вжавшись в камень, зажмурившись до боли, и держал за рукав Семёна — чтобы знать, что тот ещё здесь, что он не один.

А потом всё кончилось.

Так же резко, как началось. Рёв оборвался. Гул стих. Осталась только тишина — звенящая, ватная, давящая на уши сильнее любого грохота. Где-то капала вода. Что-то потрескивало, остывая. И больше — ничего.

Саша открыл глаза. Прямо перед его лицом была ось автобуса и кусок оплавленной, оплывшей резины — то, что осталось от колеса. Он осторожно повернул голову. Семён лежал рядом, живой, с зажмуренными глазами, беззвучно шевеля губами — то ли молился, то ли считал.

— Сёма. Сёма, всё. Кончилось.

Семён открыл один глаз, потом второй.

— Мы… мы живые?

— Вроде да.

Они выбирались из-под автобуса медленно, осторожно, как два зверька из норы. Ладони саднило, спина горела, в ушах звенело. Саша выполз первым, поднялся на дрожащих ногах — и застыл.

Города больше не было.

То есть дома стояли — но не все, и не такие. Половина зданий на площади осела, будто оплыла, стены пошли трещинами, крыши провалились. Асфальт вспучился волнами и застыл. От музея остался закопчённый остов с обвалившимися колоннами. А главное — не было людей. Ни прохожих, ни экскурсовода, ни одноклассников. Площадь была пуста. Только их жёлтый автобус стоял посреди неё — оплавленный, осевший на брюхо, с лопнувшими стёклами, но целый. Он принял удар на себя. Он их спас.

— Где все? — прошептал Семён, озираясь. — Сашка, где все наши? Где Пётр Николаевич? Где… где хоть кто-нибудь?

Саша не ответил. Он смотрел на небо. Багровое зарево ушло, но небо не стало прежним. Оно было тускло-жёлтым, больным, затянутым не то дымкой, не то пеплом, и солнце просвечивало сквозь него мутным белым пятном. Воздух пах гарью и тем самым сладковато-металлическим запахом, от которого мутило. А там, на горизонте, где раньше дрожало марево и откуда пришла волна, теперь стояла стена. Серая, плотная, уходящая в небо стена тумана — и она была ближе, чем утром. Гораздо ближе. Будто Зона сделала шаг вперёд. Шагнула к ним.

— Сёма, — сказал Саша тихо, и собственный голос показался ему чужим. — Я не знаю, где все. Но я знаю одно.

— Что?

— Мы больше не в Речном. И это, — он кивнул на серую стену на горизонте, — это уже не там, где было утром. Оно теперь здесь. Вокруг нас.

Семён сглотнул. Посмотрел на оплавленный автобус, на пустую площадь, на больное жёлтое небо. И задал вопрос, на который у Саши не было ответа — и не будет ещё очень долго.

— И что нам теперь делать?

Ветер — первый ветер за всё утро — качнул обломок таблички у входа в разрушенный музей. Она скрипнула, повернулась, и на ней проступила полустёртая надпись, которую Саша так и не смог прочитать утром, в автобусе. Теперь смог. Три слова, выведенные облупившейся краской под жёлтым треугольником:

«ЗОНА. ВХОД ЗАПРЕЩЁН».

Только теперь запрещать было некому. И входить было некуда — потому что они уже были внутри.

Глава 2. Первый день новой земли

Они простояли посреди площади, наверное, целую минуту, не говоря ни слова. Просто смотрели. На больное жёлтое небо, на оплывшие дома, на серую стену тумана, которая стояла на горизонте и, казалось, чуть заметно дышала — то придвигаясь, то отступая. Тишина давила. Она была неправильной, эта тишина: в разрушенном городе должно что-то гореть, трещать, кричать, а тут — ничего. Только их собственное дыхание да далёкий, едва слышный звон в ушах, оставшийся после волны.

Первым не выдержал Семён.

— Надо кого-то найти, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Наши же где-то тут. Не могли они все просто… исчезнуть. Правда же, Саш? Они где-то спрятались, как мы. В подвале там, или в домах…

— В домах, где все стёкла полопались? — Саша сам не хотел, чтобы это прозвучало так резко, но получилось резко. Он увидел, как Семён сжался, и добавил мягче: — Извини. Давай поищем. Только держимся вместе. И тихо. Не нравится мне эта тишина.

Они пошли вдоль площади, обходя вспучившийся асфальт и куски рухнувшей кладки. Саша всё время оглядывался на автобус — жёлтый, осевший на брюхо, он был единственной знакомой вещью в этом чужом, изломанном мире, и уходить от него было страшно. Как отпускать руку в темноте.

— Пётр Николаевич! — крикнул Семён, сложив ладони рупором. — Ленка! Витька! Есть кто живой?!

Крик улетел в пустые улицы и не вернулся даже эхом. Будто город проглотил звук.

— Не ори, — тихо сказал Саша. — Пожалуйста.

— Почему?

— Не знаю. Просто… не надо. Чувствую так.

И Семён послушался. Он всегда слушался, когда Саша говорил таким голосом — тихим и очень серьёзным. За годы дружбы он усвоил: если Сашка перестаёт шутить и говорит вот так, значит, дело плохо, значит, надо делать, как он сказал, и не спорить.

Они свернули в переулок за музеем. Здесь разрушений было меньше — дома стояли целые, только без стёкол, и двери некоторых были распахнуты, будто хозяева выбегали в спешке. Саша заглянул в один двор. Верёвка с бельём, детский велосипед у крыльца, перевёрнутая миска. И ни души. Он позвал — тихо, вполголоса. Никто не откликнулся.

— Смотри, — Семён показал на землю.

На пыльной дороге были следы. Много следов — отпечатки кроссовок, ботинок, вперемешку, ведущие прочь из центра, в сторону дальней окраины, туда, где начинались поля. Их следы. Следы класса.

— Они туда побежали, — обрадовался Семён. — Значит, живые! Пошли за ними!

— Погоди. — Саша присел, разглядывая отпечатки. Что-то в них было не так, но он не сразу понял что. А потом понял, и по спине пробежал холодок. Среди следов кроссовок и ботинок был ещё один. Крупный, четырёхпалый, с глубокими вмятинами от когтей. Собачий — но огромный, размером с ладонь взрослого мужчины. И он шёл поверх человеческих следов. То есть кто-то — или что-то — прошло этой дорогой уже после ребят.

Он не сказал Семёну про четвёртый след. Просто выпрямился и кивнул:

— Пошли. Только тихо и рядом. И если я скажу «стой» — стоишь. Скажу «беги» — бежишь и не оглядываешься. Договорились?

— Ты меня пугаешь.

— Хорошо. Пугайся. Пуганый — живой.

Дорога вела их через город к окраине. Чем дальше от центра, тем целее были дома, но тем сильнее становилось ощущение чужого, враждебного пространства. Воздух местами странно мерцал — совсем как марево над горизонтом утром, только маленькими пятнами, прямо здесь, на уровне земли. Одно такое пятно висело посреди улицы, дрожа и переливаясь, и Саша, сам не зная почему, обошёл его по широкой дуге, потянув за собой Семёна.

— Ты чего? Это ж просто воздух горячий.

— Не трогай его. Видишь, как дрожит? Ничего вокруг не дрожит, а он дрожит. Значит, там что-то не то.

И, будто в подтверждение его слов, из ближайшего двора вылетела ворона — обычная чёрная ворона, каркнула, взмахнула крыльями и по глупости своей залетела прямо в мерцающее пятно.

То, что случилось дальше, Саша запомнил на всю жизнь.

Воздух в пятне схлопнулся с сухим, коротким хлопком — будто лопнул огромный мыльный пузырь. Ворону сплющило, скрутило, вмяло саму в себя за долю секунды, и на землю упало то, что раньше было птицей, — маленький, аккуратный комок, из которого не вытекло ни капли крови. А пятно снова задрожало, мирно и невинно, как ни в чём не бывало.

Семён издал сдавленный звук и отшатнулся, вцепившись Саше в плечо. Его вырвало бы, наверное, если бы в желудке хоть что-то было.

— Оно… оно её… — Он не мог договорить.

— Видел? — Саша был бледный, но говорил спокойно, заставляя себя говорить спокойно, потому что если запаникует он — запаникует и Семён, а тогда конец им обоим. — Вот поэтому не трогаем то, что дрожит. Запомнил?

— Запомнил, — прошептал Семён. — Господи, запомнил. На всю жизнь запомнил.

Они обошли пятно ещё шире, чем в прошлый раз, и пошли дальше. Теперь Семён не отставал ни на шаг и не спорил. Страх, настоящий, животный страх, сделал то, чего Саша не смог добиться словами: заставил друга смотреть в оба и ступать след в след.

Солнце — мутное белое пятно за жёлтой пеленой — переползло к западу. Стало холоднее. Саша поймал себя на том, что дико хочет пить, но открывать рюкзак и доставать бутылку было почему-то страшно — будто любое лишнее движение могло привлечь внимание чего-то, что следило за ними из пустых окон. А ощущение слежки не проходило. Наоборот, крепло.

Дорога вывела их к окраине, к длинному одноэтажному зданию с выбитой вывеской — не то склад, не то бывший магазин. И вот здесь следы обрывались. Точнее, здесь они рассыпались во все стороны, перемешались, и стало ясно: тут кто-то был совсем недавно. Земля была утоптана, у стены валялся знакомый предмет — розовый рюкзак с блёстками. Рюкзак Ани, одной из близняшек.

— Аня! — не удержался Семён, кинувшись к рюкзаку. — Даша! Вы тут?

— Тихо! — зашипел Саша, но было поздно.

Из глубины склада, из темноты за выбитой дверью, донёсся звук. Не человеческий. Низкое, утробное рычание, от которого завибрировал воздух, а по коже поползли мурашки. А потом — стук когтей по бетону. Медленный. Приближающийся.

Саша схватил Семёна за куртку и рванул назад, за угол здания, вжав его и себя в стену. Он прижал палец к губам. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту.

Из дверного проёма на серый свет вышло оно.

Это была собака. Когда-то, наверное, была собакой. Но теперь — облезлая, поджарая, с торчащими сквозь серую кожу рёбрами, со слишком длинными лапами и вытянутой, безглазой мордой. Глаз у неё не было — только гладкая кожа там, где им положено быть. Но она безошибочно повернула голову в их сторону, потянула носом воздух и снова зарычала — глухо, голодно. За ней из темноты выступила вторая. Потом третья. Стая.

— Саш, — одними губами выдохнул Семён. — Что делаем?

Саша лихорадочно осматривался. Бежать по прямой — догонят, у них четыре лапы, а у ребят две. Спрятаться в здании — там их логово. Оставалось одно. В нескольких метрах, у стены склада, стояла ржавая пожарная лестница, ведущая на плоскую крышу. Собаки — если это ещё собаки — по лестницам не лазают.

— Видишь лестницу? — прошептал он. — На счёт три бежим к ней. Ты первый, я за тобой, подсажу. Не оглядывайся. Раз… два…

Одна из тварей припала на передние лапы, готовясь к прыжку.

— Три!