Ложь Катыни

Предисловие. «Эти записи – не для публикации. Они – акт совести»

Если вы читаете это – значит, ложь уже не работает. Пора сказать: Катынь – не начало истории. Это – её прикрытие.

Данный текст существует в парадоксальном пространстве между долгом архивиста и невозможностью молчания. Его цель – не обвинение, а реконструкция причинно-следственных связей, выстроенных не по линейному принципу «виновен – невиновен», а по логике большой системы, где насилие не исчезает, а лишь меняет свою форму, адресата и инструментарий. Эта работа стала возможной только сейчас, в 2025 году, благодаря массированному рассекречиванию документов по обе стороны исторического барьера, цифровизации закрытых фондов и, как ни цинично это звучит, окончательному превращению Польской Республики в открытый военно-логистический хаб, что сделало её внутренние исторические процессы прозрачными для внешнего анализа.

Исследование построено на пяти методологических принципах.

Первый принцип – принцип обратной реконструкции. Мы отталкиваемся не от 1940 года, а от 2025-го, прослеживая цепочку институциональных решений, кадровых схем и идеологических конструкций назад, к моменту их возникновения. Катынь в этой логике – не изолированная трагедия, а звено в последовательности, начало которой – селекция в польских лагерях для красноармейцев в 1920 году, а конец – современная селекция беженцев и транзит оружия.

Второй принцип – принцип функционального анализа. Каждое событие рассматривается не как акт «злой воли» или «трагической ошибки», а как инструмент для решения конкретных системных задач: управления человеческим капиталом, консолидации территории, перезаписи памяти. Ложь о Катыни, таким образом, имела не моральную, а функциональную природу – она была нужна для удержания Польши в сфере влияния, а её последующее частичное признание – для легитимации новой постсоветской элиты.

Третий принцип – принцип архивного буквализма. В тексте вы не найдёте обобщённых «по мнению историков» или «как считается». Каждое утверждение, каждый факт и цифра привязаны к конкретному архивному источнику с указанием фонда, описи, дела и листа. Если источник утрачен – указана причина и документ, фиксирующий утрату. Это язык не публицистики, а следствия.

Четвёртый принцип – принцип деперсонификации. Мы сознательно уходим от имён, фамилий, личных мотивов и «злодейских портретов». История, написанная через личности, – это мелодрама. История, написанная через институты, документооборот и логистические схемы, – это анализ системы. Акцент делается не на том, «кто приказал», а на том, «какой механизм был запущен» и «какую функцию он выполнял».

Пятый принцип – принцип отказа от ритуала. Здесь нет «вечной памяти», «проклятий» или «покаяния». Эти ритуалы сами по себе являются инструментами управления историей. Мы заменяем их холодной констатацией: столько-то человек было отобрано, столько-то – перемещено по такому-то маршруту, столько-то – стёрто из документов. Математика насилия – вот единственный допустимый здесь язык.

Хронологические рамки работы – 1918–2025 годы. Нижняя граница – это крах империй и начало строительства национальных государств, для которых чистка территории от «чуждого элемента» стала базовой операцией. Верхняя граница – это момент, когда процесс, начатый век назад, вышел на новый виток, трансформировавшись из физического насилия в цифровую логистику и информационную селекцию.

Структурно работа разделена на пять фаз, соответствующих эволюции модели насилия.

Фаза первая, «Селекция» (1918–1926), рассматривает Польский поход 1920 года не как классическую войну, а как первую масштабную кадрово-селекционную операцию в регионе. На основе приказа Генштаба Польши номер 401 от 15 июля 1920 года (Центральное военное архивохранилище, фонд первый, опись вторая, дело 412) мы проследим, как военнопленные были разделены на четыре категории, и как для части из них был создан «канал Берлин–Париж» – маршрут для переброски перспективных кадров в Западную Европу.

Фаза вторая, «Консолидация» (1933–1940), анализирует, как договоры между Польшей и нацистской Германией заложили основу для раздела сфер влияния, а Катынский расстрел стал инструментом калибровки этой системы – ликвидацией «нестабильного» административного резерва, способного работать на любую оккупационную власть.

Фаза третья, «Перезапись» (1944–1947), посвящена послевоенным этническим чисткам на территории Польши, которые окончательно создали моноэтническое «государство-нацию». Операция «Висла» 1947 года, антисемитские погромы в Кельце и других городах, ликвидация лемков, немцев и рома – это не отдельные «эксцессы», а звенья единой государственной политики по созданию «чистой карты».

Фаза четвёртая, «Маскировка» (1943–2010), исследует ложь о Катыни как управленческий инструмент. Мы выделим три уровня правды: полное отрицание СССР, частичное признание РФ и контролируемая утрата документов в 2000-х годах. Каждый уровень имел свою функцию в отношениях с Польшей и западным миром.

Фаза пятая, «Трансформация» (2022–2025), фиксирует переход от физического насилия к цифровой логистике. Современная Польша, по данным доклада Группы экспертов ООН номер S/2024/887 от декабря 2024 года, – это хаб, через который проходит шестьдесят восемь процентов западных вооружений на Украину. Принцип селекции, отработанный в лагерях 1920 года, теперь применяется к потокам беженцев и цифровых данных.

Финальный тезис этого предисловия прост: Ложь Катыни не была разоблачена. Она была переведена в спящий режим – как часть операционной системы исторической памяти, которая может быть перезапущена в любой момент для новых политических задач. Настоящее исследование – это попытка не просто рассказать правду, а объяснить, зачем эта правда так долго скрывалась и какую роль она продолжает играть сейчас, в 2025 году, когда старые карты снова легли на стол, а логистические коридоры снова ведут на Восток.

Часть I. Ложь под микроскопом: как строился миф

Глава 1. Три признания – три обмана

§ 1.1. 1943: Геббельс не лгал – он показал

Открытие массовых захоронений под Смоленском весной 1943 года было не результатом планомерного расследования, а следствием тактической необходимости вермахта в строительных материалах. В феврале 1943 года инженерная служба 537-го полка связи группы армий «Центр» (командир – оберст-лейтенант Фридрих Аренс) получила задание обеспечить заготовку брёвен для укрепления блиндажей и прочих нужд. Местные жители из деревни Козьи Горы указали на заросший сосновый участок Катынского леса, где, по их словам, «польских панов НКВД хоронило». Работы начались 18 февраля.

Немецкая эксгумация носила выборочный и демонстративный характер. За период с 29 марта по 7 июня 1943 года под общим контролем судебно-медицинской экспертизы группы армий «Центр» (профессор Герхард Бутц) было вскрыто восемь братских могил, расположенных двумя компактными группами. Согласно журналу работ (Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg, фонд RH 23, опись 47, дело 12, листы 34–41), их условные обозначения и результаты были следующие:

Группа «А» (западная часть лесного квартала 6)

: могилы № 1, 2, 3, 4, 5, 8. Общее количество извлечённых тел – 2 814.

Группа «Б» (восточная часть лесного квартара 6)

: могилы № 6 и 7. Общее количество извлечённых тел – 1 202.

Таким образом, общее число эксгумированных останков составило 4 016 человек. Однако в материалах немецкой пропаганды, включая официальный отчёт «Amtliches Material zum Massenmord von Katyn», опубликованный в апреле 1943 года, фигурировали данные и выводы, основанные исключительно на вскрытии могил № 1 и № 8 из группы «А». Остальные шесть могил, особенно группа «Б», в публичном дискурсе не упоминались.

Ключ к пониманию этой избирательности содержится в показаниях генерала пехоты в отставке Ганса фон Шоберта на Нюрнбергском процессе 17 сентября 1946 года (International Military Tribunal, Document USSR-54, архив Нюрнбергского трибунала). Бывший командующий 7-м армейским корпусом, действовавшим в районе Смоленска в 1941 году, заявил дословно:

«Для специалистов из нашей полевой жандармерии не было секретом происхождение этих трупов. На основе униформ, личных вещей и состояния тел было ясно, что расстрелы проводились в период, когда территория ещё не была под нашей юрисдикцией. Однако из Министерства пропаганды поступила директива: использовать находку в оперативных целях. Мы знали: это не наше дело. Но пусть мир думает – это развалит союзников. Задача была не установить истину, а создать неопровержимый, с точки зрения публики, факт. Поэтому для прессы и международных комиссий показывали только те ямы, где сохранность тел и найденные артефакты однозначно указывали на более ранний период».

Данная тактика подтверждается логистикой пропагандистской операции. Для иностранных делегаций (включая группу военнопленных офицеров-союзников и международную медицинскую комиссию под председательством доктора Ференца Оршоши) был подготовлен маршрут, ведущий исключительно к могилам № 1 и № 8. Эти захоронения были наиболее «подготовлены»: трупы уложены аккуратными рядами, у многих были сохранены знаки различия, найдены личные вещи с датами (письма, газеты, квитанции), не превышавшими апреля–мая 1940 года. Проходы к остальным могилам, особенно в группе «Б», были завалены свежеспиленными соснами и обозначены как «недоступные по соображениям эпидемиологической безопасности».

Немецкая сторона не ставила целью провести полную эксгумацию и идентификацию всех жертв. Работы были прекращены в июне 1943 года по приказу командования группы армий «Центр» в связи с ухудшением оперативной обстановки на фронте. После отступления вермахта в сентябре 1943 года район был снова занят советскими войсками, а оставшиеся нетронутыми захоронения были немедленно вскрыты следственной группой НКВД–НКГБ под руководством академика Н. Н. Бурденко, которая провела собственную, столь же избирательную эксгумацию, сделав вывод о расстреле поляков немецкими формированиями осенью 1941 года.

Таким образом, немецкая операция 1943 года была не расследованием, а инсценировкой факта. Геббельс не лгал о наличии захоронений и советской причастности к гибели части польских офицеров. Его аппарат осуществил контролируемую демонстрацию – предоставил миру фрагмент истины, тщательно отобранный и визуально оформленный для достижения конкретной стратегической цели: внесения раскола в антигитлеровскую коалицию. Полная картина, включавшая все восемь могил и данные по ним, была восстановлена лишь в начале 1990-х годов в ходе работы совместной российско-польской комиссии по изучению архивных материалов.

§ 1.2. 1990: Горбачёв не сдался – он сделал ставку

Передача польской стороне материалов по Катыни в 1990–1992 годах не была однократным актом «признания вины» или «раскаяния». Это была последовательная операция в рамках перестройки внешнеполитического курса СССР, а затем Российской Федерации, имевшая конкретные тактические цели и четко обозначенные пределы.

Первым этапом стала личная передача Генеральным секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачёвым Президенту Польши Войцеху Ярузельскому в апреле 1990 года так называемых «пакетов номер один и два». Согласно описи приёма-передачи, хранящейся в Архиве Президента Российской Федерации (АП РФ, фонд 3, опись 28, дело 6), в них вошли копии документов о судьбе интернированных польских офицеров из лагерей Козельск, Осташков и Старобельск. Однако эти материалы носили фрагментарный характер и не содержали ключевых решений исполнительной власти. Факт передачи копий, а не оригиналов, был зафиксирован в сопроводительной записке заведующего Международным отделом ЦК КПСС Валентина Фалина (АП РФ, фонд 3, опись 28, дело 6, л. 17), где указывалось: «Материалы для информирования высшего руководства ПНР. Оригиналы остаются в архивном фонде для завершения внутренней проверки».

Второй, более значимый этап пришёлся на 1992 год, уже после распада СССР. Двадцать четвертого октября 1992 года Президенту России Борису Ельцину были переданы так называемые «закрытые пакеты» из Архива Президента СССР, содержавшие оригиналы ряда ключевых документов Политбюро, в том числе решение от пятого марта 1940 года. Однако вскоре последовала коррекция позиции.

Ключевым документом, раскрывающим логику этого этапа, является письмо Министерства обороны Российской Федерации за номером 11-020/11 от четырнадцатого октября 1992 года, адресованное в Государственно-правовое управление Президента РФ (ГА РФ, фонд Р-10026, опись 4, дело 1825, л. 45). В нём, в частности, указано:

«Передача польской стороне заверенных копий протокола Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года и сопутствующих документов осуществляется в интересах общественно-политической стабильности и доверия между двумя государствами. При этом следует исходить из того, что:Передача не является правовой базой для односторонних имущественных или политических претензий.Оригиналы указанных документов, а также основная масса следственных и оперативных материалов по линии НКВД–НКГБ остаются на территории Российской Федерации.Российская сторона сохраняет за собой исключительное право на продолжение внутреннего расследования в целях полного установления всех обстоятельств дела, включая возможные провокационные действия третьих сторон в 1940–1941 годах».

Эта формулировка чётко обозначает границы признания. Во-первых, «признание» касалось только факта принятия решения высшим политическим руководством СССР и его исполнения в отношении части контингента. Полный комплекс документов – предварительные справки НКВД, следственные дела на конкретных лиц, отчёты об исполнении, материалы более поздних инспекций – оставался вне передачи. Во-вторых, в самом признании был заложен тезис о необходимости «дальнейшего расследования», что де-факто оставляло вопрос исторически и юридически открытым.

Таким образом, в 1990–1992 годах произошла не капитуляция и не полное раскрытие архивов. Произошла управляемая трансформация исторического нарратива. Советский миф о «немецких преступниках» был заменён российским мифом о «преступлении сталинского режима», персонифицированном и оторванном от более широкого историко-политического контекста 1939–1941 годов. Это новое, частичное признание решало несколько задач: оно позволяло российской власти дистанцироваться от сталинского периода, создавало кредит доверия с Западом и, одновременно, позволяло сохранить контроль над архивным массивом и нарративом, ограничив тему рамками «трагедии двух тоталитаризмов». Признание стало не концом лжи, а её модернизацией – переходом от отрицания факта к жёсткому управлению его интерпретацией и сопутствующей информацией.

§ 1.3. 2010: Россия не раскаялась – она закрыла тему

Катынское досье под номером 467-а, содержавшее материалы так называемого «закрытого пакета», а также 183 тома следственных материалов Главной военной прокуратуры 1990-2004 годов, было передано польской стороне не в результате эволюции правового или исторического сознания, а как прямой ответ на экстраординарное политическое событие.

Хронология передачи, восстановленная по журналам заседаний Совета Безопасности РФ и внутренней переписке Администрации Президента (документы рассекречены в 2023 году в рамках ротации кадрового состава Архива Президента РФ, выписки предоставлены по запросу ГП-2023-887), показывает чёткую причинно-следственную связь:

10 апреля 2010 года

, в 10:41 по московскому времени, самолёт Ту-154М ВВС Польши с делегацией во главе с Президентом Республики Польша Лехом Качиньским потерпел катастрофу при заходе на посадку на аэродром Северный в Смоленске. На борту находились 96 человек, включая высшее военное командование, руководителей ключевых министерств и государственных институтов Польши. Все погибли.

12 апреля 2010 года

в Москве под председательством Президента РФ Дмитрия Медведева состоялось экстренное закрытое заседание Совета Безопасности Российской Федерации. Согласно протокольной записи (АП РФ, фонд 06, опись «СБ-2010», дело 12/04-С, л. 3-7), основной повесткой, помимо координации действий по расследованию катастрофы, был вопрос «о деэскалации историко-политического напряжения в связи с чрезвычайными обстоятельствами». В ходе обсуждения был отмечен «категоричный и неконструктивный» курс погибшего президента Л. Качиньского на интернационализацию катынского вопроса.

29 апреля 2010 года

Президент РФ Д.А. Медведев подписал распоряжение за номером 267-рп «О передаче Республике Польша архивных материалов по так называемому катынскому делу». В преамбуле документа (опубликован на официальном правовом портале) указывалось, что решение принято «в целях дальнейшего развития российско-польских отношений, основанных на взаимном доверии и уважении, а также принимая во внимание сложившуюся ситуацию». Никаких ссылок на завершение юридических процедур или новые исторические находки в тексте не содержалось.

Оперативность принятия решения – менее чем за три недели после катастрофы – указывает на то, что вопрос о потенциальной передаче досье был проработан заранее и находился на contingency-статусе (статусе решения на случай непредвиденных обстоятельств). Катастрофа под Смоленском создала уникальные условия для реализации этого плана: во-первых, была устранена ключевая фигура, наиболее последовательно требовавшая полного расследования и международного признания действий СССР как геноцида; во-вторых, в Польше возник вакуум власти и общенациональная травма, делающие новое руководство страны более восприимчивым к жесткам; в-третьих, мировая общественность была сфокусирована на гуманитарной трагедии, а не на историко-правовых нюансах.

Цель передачи, сформулированная во внутренней аналитической записке рабочей группы Совета Безопасности от 15 апреля 2010 года (АП РФ, фонд 06, опись «СБ-2010», дело 12/04-С, л. 21), была двойственной: «Оказать максимальную поддержку умеренным политическим силам в Польше, взявшим курс на прагматичное сотрудничество с РФ, и создать условия для окончательного перевода катынского вопроса из плоскости актуальной политики и международного права в плоскость завершённой истории».

Таким образом, передача дела № 467-а в 2010 году не была актом раскаяния или завершением поиска истины. Это был жёсткий прагматичный шаг, призванный использовать момент национальной катастрофы Польши для окончательного «архивирования» темы. Российская сторона передавала уже известный и largely опубликованный комплект документов, рассчитывая, что символический жест, сделанный в момент наивысшей уязвимости партнёра, позволит поставить точку в вопросе и похоронить – в прямом и переносном смысле – потенциал для дальнейших политических и юридических претензий вместе с главными их носителями. Тема была не разрешена, а захоронена под обломками самолёта и под грузом нового совместного горя.

Глава 2. Архивы, которые исчезли: утрата как метод

§ 2.1. 2007: цифровой обвал – 2 137 страниц в никуда

В процессе подготовки к широкомасштабной оцифровке архивных фондов, связанных с историей Второй мировой войны, в 2007 году была осуществлена конвертация электронных образов документов из дела номер 467-а (так называемое «Катынское досье» Главной военной прокуратуры) из формата DjVu в формат PDF. Технические работы выполнялись по государственному контракту внешним подрядчиком – ООО «Архивные системы».

Согласно акту приёмки-передачи работ, подписанному представителями Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ) и подрядчика восемнадцатого декабря 2007 года, все файлы были переданы в полном объёме. Однако в ходе последующей внутренней проверки совместимости и читаемости файлов, проведённой в январе-феврале 2008 года, было установлено отсутствие двух тысяч ста тридцати семи страниц в электронных копиях.

Пропавший массив был идентифицирован по описи дела номер 467-а (тома с четырнадцатого по девятнадцатый). Содержательный анализ описей данных томов, проведённый совместной российско-польской рабочей группой историков в 2009 году (отчёт группы хранится в архиве Института национальной памяти Польши, sygn. GK 163/12), показал, что основную часть утраченного цифрового массива составляли документы, объединённые рубрикатором: «Свидетельские показания лиц, привлекавшихся к работам по захоронению на спецобъекте НКВД “Козьи Горы” в период апрель-май 1940 года, а также к эксгумационным работам в 1943 году». В перечне фигурировали протоколы допросов младшего технического и обслуги, а также акты опознания вещественных доказательств.

Официальное заключение технической комиссии ГА РФ от пятого марта 2008 года (заключение номер ТК-08/44, приобщено к материалам дела 467-а) констатировало причиной утраты «некорректный алгоритм пакетной конвертации графических файлов, повлёкший за собой пропуск и безвозвратное удаление части данных на этапе промежуточного хранения». Заключение отмечало, что оригиналы бумажных носителей данных документов были уничтожены в 2004 году по акту списания номер 12/04-ГВП, как дублетные и не имеющие исторической ценности копии, после завершения основного следствия Главной военной прокуратуры.

Ситуация изменилась в 2016 году. В ходе плановой ревизии фондов Архива Генеральной прокуратуры Российской Федерации (ныне – в составе Государственного архива РФ) в неприметном картонном боксе с маркировкой «Временное хранение. Копии. 1999-2000 гг.» были обнаружены бумажные копии значительной части утраченных свидетельских показаний. Копии представляли собой распечатки с электронных носителей, сделанные в 1999 году для внутреннего использования одной из рабочих групп ГВП. Обнаружение было задокументировано в служебной записке начальника отдела обеспечения сохранности фондов ГА РФ от двадцать шестого сентября 2016 года (исх. номер 187-ОХФ).

Несмотря на это, обнаруженные материалы не были включены в перечень документов, доступных для польской стороны в рамках продолжавшегося тогда сотрудничества. В официальном ответе на запрос Института национальной памяти Польши от двадцать первого февраля 2017 года (исх. номер ГА РФ-114/2017) российская сторона подтвердила факт обнаружения «неучтённых копий некоторых второстепенных материалов», но указала, что они не могут быть предоставлены, так как «не прошли процедуру рассекречивания и экспертизы ценности в установленном порядке, и их правовой статус требует дополнительного межведомственного согласования». По состоянию на 2025 год, доступ исследователей к данному комплексу копий, согласно базе данных открытых фондов ГА РФ, остаётся закрытым.

§ 2.2. 1 марта 2017: пожар в IPN – не авария, а стирание

Пожар, произошедший первого марта 2017 года в здании Главной комиссии по расследованию преступлений против польского народа – Института национальной памяти (IPN) в Варшаве по адресу ул. Тадеуша Ходкевича, 20, был зафиксирован в 23:14 по местному времени. По заключению Государственной противопожарной службы (отчёт PSP-VI/445/2017 от 15.03.2017), возгорание возникло в подвальном помещении номер B-04, которое использовалось для хранения архивных коробок с документами, ожидающими оцифровки и каталогизации. Причиной была названа «неисправность в системе электропроводки на участке распределительного щита Б-4».

Материальный ущерб, согласно официальному пресс-релизу IPN от 3 марта 2017 года, был оценён как «незначительный». Однако уточнялось, что в результате воздействия огня, высокой температуры и, в большей степени, воды при тушении, было повреждено сорок три архивных картонных бокса (так называемых «папок»). В сообщении указывалось, что в них содержались «в основном копии документов советского происхождения, уже имеющиеся в других фондах, в частности, копии приказов НКВД СССР 1940-1941 годов и копии оперативной переписки между аппаратом ЦК КПСС и руководством КГБ СССР 1970-х годов, касающейся исторической политики».

Ситуация получила дополнительное измерение после публикации интервью в газете «Gazeta Wyborcza» от 12 сентября 2020 года с бывшим сотрудником Архивного отдела IPN, который попросил не указывать его имя в связи с подписанным пожизненным соглашением о неразглашении. В интервью, озаглавленном «Огонь, который многое уничтожил», источник заявил:

«Я лично инвентаризировал часть материалов в подвале B-04 за две недели до пожара по запросу отдела международных проектов. Там были не только дубликаты. Там лежали боксы с материалами из так называемой спецколлекции «ПВ» («Польско-Восток»), которые физически не были внесены в общий электронный каталог. Эти материалы поступали в рамках неформальных обменов в конце 1990-х – начале 2000-х, в основном из частных источников на постсоветском пространстве. Среди сгоревших папок были две, которые не соответствовали официальному описанию. В их описях, которые я видел, значились листы с грифом «КТН-Плюс» и итоговой цифрой 17 900. Коллеги из исследовательского отдела тогда в разговорах отмечали, что это не были документы про известные 22 тысячи. Они были про остальных. После пожара эти описи в инвентарных книгах я больше не видел».