Земля как Остров Эбштейна

Введение: Окно в подвал

Представьте себе обычное утро в любом крупном городе Соединённых Штатов или Европейского союза. Вы заходите в пекарню или супермаркет, берёте с полки свежий багет или буханку хлеба, расплачиваетесь банковской картой и выходите на улицу. Простая бытовая сцена, повторяющаяся миллионы раз ежедневно от Нью-Йорка до Берлина. Вы даже не задумываетесь: сколько стоила эта булка тому, кто её испёк? Сколько лет жизни ушло у тех, кто вырастил зерно в Канзасе или Бретани, кто смолол муку, кто замесил тесто, кто стоял у печи? И главное – какая часть из того, что вы заплатили, действительно досталась этим людям, а какая ушла в невидимые карманы акционеров, менеджеров и финансовых посредников, которые никогда не подходили к печи?

Эта книга о деньгах. Но не о тех, что лежат в вашем кошельке или на банковском счёте. Это книга о деньгах как об измерительном приборе, которым меряют человеческие жизни – жизни реальных людей с их временем, здоровьем, надеждами и страхами.

Всё началось с простого вопроса: сколько человеку нужно будок хлеба? Одну – чтобы не умереть с голоду. Две – чтобы жить и работать, восстанавливать силы. Три – чтобы было чем поделиться с другими. Но за этим бытовым вопросом открылась бездна. Потому что хлеб – это не просто еда. Это концентрация труда, времени, сил и, в конечном счёте, жизни. Каждая булка – это спрессованные судьбы десятков людей: тех, кто пахал, кто сеял, кто собирал урожай, кто молол зерно, кто пёк, кто продавал, кто водил грузовики, кто строил пекарни. Когда мы едим хлеб, мы поддерживаем свою жизнь за счёт жизней других. Это не метафора. Это буквальное описание того, как устроена экономика.

В июле 2019 года мир облетела новость об аресте финансиста Джеффри Эпштейна, богатого американца с обширными связями в политических и деловых кругах. А затем – об его загадочной смерти в тюремной камере при обстоятельствах, вызвавших массу вопросов у следователей и журналистов. А затем – о тысячах страниц документов, где мелькали имена бывших президентов, членов британской королевской семьи, премьер-министров, лауреатов Нобелевской премии, глав крупнейших корпораций. А затем – о частном острове в Карибском море, куда на частных самолётах доставляли несовершеннолетних девушек. А затем – о свидетельствах, в которых упоминались слова, которые невозможно произносить вслух в приличном обществе: каннибализм, ритуальные убийства, поедание человеческой плоти.

Средства массовой информации подали это как сенсацию, как чудовищное исключение, как дело рук одного больного извращенца и его сообщников, не имеющее отношения к нормальному функционированию американских и европейских элит. Но если присмотреться внимательнее, остров Эпштейна – это не аномалия. Это окно в подвал, которое на миг приоткрылось, и оттуда пахнуло тем, что всегда было там, но что обычно скрыто под толщей официальных отчётов, благотворительных гала-концертов и политических речей.

Эта книга – попытка не закрыть это окно, а расширить его. Увидеть, что остров Эпштейна – не один. Что таких островов существуют тысячи по всему миру и на протяжении всей истории западной цивилизации. Что они не всегда выглядят как тропические атоллы с роскошными виллами. Иногда они выглядят как офисные здания в лондонском Сити или на Манхэттене, где принимаются решения о сокращении рабочих мест, повышении пенсионного возраста или сворачивании программ социальной помощи. Иногда – как заводские цеха в сельской глубинке Франции или Огайо, где люди работают по двенадцать часов за зарплату, не позволяющую сводить концы с концами. Иногда – как военные штабы в Пентагоне или Брюсселе, где планируются операции, в которых погибнут тысячи людей. Иногда – как банковские хранилища в Цюрихе или Франкфурте, где хранятся долговые расписки целых государств.

В этой книге мы будем говорить на двух языках, чтобы удержать в фокусе и холодную объективность цифр, и глубину человеческого опыта, стоящего за ними.

Первый язык – язык экономики, политической науки, социологии и статистики. Язык цифр, графиков, эконометрических моделей и установленных закономерностей. На этом языке мы будем называть вещи своими именами: эксплуатация, неравенство, прибавочная стоимость, налоговая нагрузка, коррупция, лоббизм, revolving door (вращающаяся дверь) между государственным и частным сектором. Этот язык необходим, чтобы не утонуть в эмоциях и увидеть систему такой, какова она есть – с её внутренней логикой, причинно-следственными связями и воспроизводящимися механизмами.

Второй язык – язык метафор. Потому что только метафора способна передать то, что сухие цифры и статистические отчёты скрывают или смягчают. Хлеб как концентрация жизни. Людоеды как элита, потребляющая чужие судьбы. Загоны как национальные государства, пасущие человеческие стада. Холодильники как резервные армии безработных, мигрантов, временных работников, содержащихся в режиме ожидания. Частичное изъятие как постепенное отчуждение здоровья, времени, способности видеть правду через долги, стресс, информационные пузыри. Кассы взаимопомощи как гениальный механизм, заставляющий самих жертв оплачивать последствия эксплуатации через системы социального страхования, краудфандинга и благотворительности.

Эти метафоры могут показаться чудовищными. Но они чудовищны ровно настолько, насколько чудовищна реальность, которую они описывают. История двадцатого века не раз доказывала, что люди способны на самую изощрённую жестокость, когда она рационализируется, бюрократизируется и подаётся как необходимость или норма.

И есть третий слой – самый страшный. Тот, где метафоры перестают быть метафорами и оборачиваются плотью и кровью. Где человеческую плоть действительно едят – в ритуальных или патологических целях, как показывают отдельные свидетельства по делу Эпштейна и подобным закрытым сетям. Где кровь действительно льётся в подвалах элитных резиденций. Где дети действительно исчезают, а их имена всплывают лишь десятилетия спустя в рассекреченных документах. Этот слой обычно скрыт плотнее всего. Но показания выживших, которых тут же объявляют сумасшедшими, случайно уцелевшие фотографии, утечки из разведывательных служб – всё это говорит нам: физическое насилие, включая самые крайние его формы, не исчезло с уходом первобытных племён в далёкое прошлое. Оно ушло в подполье. В закрытые клубы для посвящённых. На острова, куда не ступает нога простого смертного без специального приглашения.

Эта книга не ставит целью шокировать читателя. Шок парализует, а цель этой книги – пробудить аналитическое мышление и моральную чувствительность. Мы хотим, чтобы, закрыв последнюю страницу, вы не просто содрогнулись от ужаса перед отдельными фактами, а увидели мир иначе. Увидели за каждой своей покупкой в супермаркете – чью-то конкретную жизнь. Увидели за каждым политическим решением, принимаемым в Вашингтоне, Брюсселе или Берлине – чью-то возможную смерть или искалеченную судьбу. Увидели за каждой цифрой в отчёте транснациональной корпорации – человеческое лицо, которое в этих отчётах старательно редуцировано до строчки «расходы на персонал».

Структура книги повторяет путь, который мы прошли в нашем исследовании, двигаясь от самого простого и конкретного к самому сложному и скрытому.

Часть первая, «Хлеб наш насущный», расскажет об экономике стран Запада как системе обмена жизнями. Мы увидим на конкретных данных по США и Евросоюзу, сколько на самом деле стоит человеческий труд, куда уходит значительная часть созданной стоимости, почему богатейшие люди планеты физически не могут съесть больше определённого количества пищи, но при этом потребляют концентрированные результаты труда тысяч и миллионов других людей.

Часть вторая, «Людоеды», развернёт метафору власти в её исторической эволюции на западном материале: от средневековых феодалов, лично участвовавших в войнах и охотах, до современных финансистов и топ-менеджеров, управляющих загонами и холодильниками с помощью компьютеров и телефонов, не рискуя ничем, кроме бонусов.

Часть третья, «Красная плоть», будет посвящена буквальному каннибализму и ритуальному насилию в среде западных элит – от древних римских мистерий и средневековых легенд о вампирах-аристократах до задокументированных свидетельств по делу острова Эпштейна и его ныне здравствующих высокопоставленных гостей, чьи имена так и остались заретушированы в опубликованных судебных документах.

Часть четвёртая, «Архитекторы курса», покажет, кто именно и с помощью каких институтов устанавливает правила обмена жизней на товары и товаров на жизни – в экономике (Федеральная резервная система США, Европейский центральный банк, транснациональные корпорации), в государстве (лоббизм, «вращающиеся двери», финансирование избирательных кампаний), в глобальном масштабе (Международный валютный фонд, Всемирный банк, ВТО).

Часть пятая, «Что делать?», – самая трудная и самая важная. В ней мы попробуем нащупать пределы этой системы и возможности выхода из неё, опираясь на исторический опыт рабочего и профсоюзного движения в странах Запада, на современные теории и практики альтернативной экономики, на поиски новой этики, способной остановить сползание в пропасть тотального потребления человеческих жизней.

В 2024–2026 годах Минюст США продолжил публикацию документов, связанных с делом Эпштейна. Обнародованы тысячи страниц, включая списки контактов и записи полётов на его частном самолёте. Слово «каннибализм» встречается в некоторых свидетельских показаниях, хотя прямых неопровержимых доказательств этих конкретных обвинений представлено не было. Имена многих влиятельных людей, упоминавшихся в контексте посещений острова или общения с Эпштейном, по-прежнему частично скрыты или не привели к официальным обвинениям. Расследование в отношении сообщников формально продолжается, но реальных судебных преследований высокопоставленных лиц не последовало.

Сам остров, Литтл-Сент-Джеймс, сменил владельца и, по сообщениям, используется для туристических целей, однако его тёмная история продолжает привлекать внимание журналистов и исследователей.

Настоящий остров Эпштейна – это метафора нашей планеты. Земля, где одна часть человечества, обладающая властью и капиталом, пасёт и доит другую. Где из людей делают запасы, консервируют их в резервациях бедности и бесправия. Где у людей планомерно отнимают здоровье, время, способность мыслить критически – и предлагают иллюзорную реабилитацию за их же счёт через благотворительные фонды и системы социального страхования. Где в самых тёмных углах, скрытых от посторонних глаз, процветают формы насилия, от которых отворачивается официальная история.

Вопрос только в том, кем вы себя осознаёте на этом острове. Тем, кто потребляет, даже не задумываясь об источнике благополучия? Тем, чью жизнь потребляют другие, медленно или быстро? Или тем, кто пока не заметил, что меню уже составлено, и его место в нём определено задолго до рождения?

Давайте посмотрим правде в глаза. Начнём с самого простого, с того, что есть у каждого из нас каждый день. С булки хлеба.

ЧАСТЬ I. ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ. Экономика как система обмена жизнями

Глава 1. Сколько стоит человек?

§ 1.1. Булка хлеба как концентрация жизни

Хлеб, будучи одним из древнейших продуктов переработки растительного сырья, представляет собой материальный объект, в котором аккумулируются многочисленные виды человеческой деятельности. Процесс его производства включает этапы возделывания зерновых культур, сбора урожая, транспортировки, перемола, выпечки и дистрибуции. Каждый из этих этапов требует затрат рабочего времени, применения орудий труда и использования природных ресурсов. Таким образом, в каждой единице хлебобулочного изделия, независимо от его формы и сорта, содержится доля совокупных затрат общественного труда.

В экономической теории вопрос о том, что именно определяет стоимость товара и каким образом в ней учитываются затраты человеческой жизни, является предметом длительной дискуссии. Согласно классической политической экономии, развитой Адамом Смитом и Давидом Рикардо, стоимость товара определяется количеством заключённого в нём труда. Карл Маркс, развивая эту традицию, ввёл различие между стоимостью рабочей силы как товара и стоимостью, которую эта рабочая сила создаёт в процессе потребления. Как отмечается в философской литературе, рабочий продаёт не труд, а рабочую силу – способность к труду, стоимость которой определяется стоимостью жизненных средств, необходимых для поддержания этой способности. В процессе же труда создаётся новая стоимость, превышающая стоимость рабочей силы. Эта разница получила название прибавочной стоимости.

С точки зрения Маркса, присвоение прибавочной стоимости составляет сущность капиталистической эксплуатации. Важно подчеркнуть, что данный процесс происходит без нарушения законов товарного обмена: капиталист покупает рабочую силу по её стоимости, оплачивая все факторы производства, и продаёт готовый продукт также по стоимости. Прибавочная стоимость возникает не в обмене, а в производстве, где рабочая сила потребляется и создаёт стоимость большую, чем стоит сама.

Современная экономическая наука предлагает иные подходы к определению стоимости. Либеральные критики трудовой теории стоимости утверждают, что стоимость формируется не затраченным трудом, а в процессе рыночного обмена, в результате соглашения между экономическими агентами. Добавленная стоимость рассматривается как результат мультипликативного эффекта использования всех факторов производства – труда, капитала, информации, интеллектуальных усилий и предпринимательской деятельности. Согласно этой точке зрения, прибыль создаётся не только рабочими, а компанией в целом как совокупностью всех факторов производства, причём выделить долю каждого фактора принципиально невозможно.

Тем не менее, даже признавая сложность выделения доли отдельных факторов в создании конечного продукта, исследователи обращают внимание на то, что труд всей цивилизации связан в единое нерасчленимое целое, включая вклад предшествующих поколений. Любое производство использует знания, накопленные за всю историю человечества, и опирается на инфраструктуру, созданную трудом множества людей. В этом смысле утверждение Пьера Жозефа Прудона о том, что частная собственность есть кража, основано на аргументе о нерасчленимости совокупного общественного труда.

Эмпирические исследования распределения созданной стоимости в современной экономике предоставляют количественные данные, позволяющие оценить соотношение оплаченного и неоплаченного труда. В Соединённых Штатах Америки согласно данным Бюро статистики труда, опубликованным в январе 2026 года, доля валового внутреннего продукта, направляемая на вознаграждение работников, достигла исторического минимума. В третьем квартале 2025 года показатель labour income share, определяемый как процент экономического выпуска, поступающий работникам в форме заработной платы, премий и пенсионных отчислений, снизился до 53,8 процента. Это самый низкий уровень с момента начала отслеживания данного показателя в 1947 году, что существенно ниже среднего показателя 55,6 процента, наблюдавшегося в 2020-х годах. За аналогичный период валовой внутренний продукт Соединённых Штатов продолжал устойчиво расти: в третьем квартале 2025 года годовой темп роста реального ВВП составил 4,3 процента, что является самым быстрым показателем за два года.

Аналитики Bank of America в феврале 2026 года отметили, что gains in productivity, наблюдаемые в американской экономике, аккумулируются преимущественно на стороне прибыли корпораций, тогда как доля трудовых доходов в ВВП неуклонно сокращается. Исследователи указывают, что рост производительности труда, фиксируемый с окончания пандемии, трансформируется в увеличение корпоративной прибыли, а не в повышение заработных плат. Это создаёт ситуацию, описываемую как K-образная экономика, где благосостояние высокодоходных групп и корпораций растёт, тогда как положение низко- и среднедоходных слоёв населения стагнирует или ухудшается.

В странах Европейского союза наблюдается сходная тенденция, хотя и с некоторыми вариациями между отдельными государствами-членами. Согласно данным базы AMECO Европейской комиссии, скорректированная доля заработной платы в ВВП для пятнадцати стран Европейского союза (EU15) в 2027 году прогнозируется на уровне 56,1 процента. Исторические данные показывают снижение этого показателя с максимальных значений около 59,1 процента в прошлые десятилетия до текущих уровней. Это означает, что более 43 процентов создаваемой стоимости направляется на иные цели, включая прибыль корпораций и налоги.

Международные сопоставления, доступные через базу данных Penn World Table, позволяют оценить долю трудовой компенсации в валовом внутреннем продукте для широкого круга стран по единой методологии. Для Соединённых Штатов этот показатель стабильно находится в диапазоне 55-60 процентов с тенденцией к снижению в последние годы. Для крупнейших экономик Европейского союза – Германии, Франции, Италии – характерны несколько более высокие значения, чем для США, однако общая тенденция к сокращению доли труда в создаваемой стоимости прослеживается и здесь.

Исследователи PIMCO в своём анализе, опубликованном в январе 2026 года, отмечают, что снижение labour share – доли труда в национальном доходе – представляет собой структурную, а не циклическую проблему. С 1940-х по 1990-е годы этот показатель оставался относительно стабильным на уровне 60-65 процентов, демонстрируя лишь циклические колебания: рост в периоды сжатия рынка труда и снижение после рецессий. Однако начиная с конца 1990-х годов картина изменилась: после каждого крупного экономического спада доля труда не восстанавливалась до прежних уровней даже в периоды полного поглощения рыночных издержек. Более того, в период беспрецедентного дефицита рабочей силы после пандемии 2020 года, когда соотношение открытых вакансий к числу безработных достигало двух к одному, доля труда также снижалась, не демонстрируя ожидаемого восстановления.

Экономисты PIMCO выделяют несколько факторов, объясняющих данную тенденцию. Во-первых, ослабление переговорной позиции работников вследствие длительного снижения уровня профсоюзного членства, фрагментации занятости с ростом доли контрактных работников и занятых в так называемой gig economy, а также снижения готовности к смене работы в последние годы. Во-вторых, глобализация и импортная конкуренция, прежде всего со стороны Китая, привели к сокращению обрабатывающих производств в развитых экономиках, где historically доля труда была выше. В-третьих, технологические изменения – от персональных компьютеров до современной автоматизации и искусственного интеллекта – создают возможности для замещения труда средней и высокой квалификации капиталом. Снижение цен на программное обеспечение, компьютеры и компоненты делает капитал относительно более дешёвой альтернативой труду. В-четвёртых, рост рыночной концентрации и появление так называемых superstar firms с высокой прибыльностью, основанной на нематериальных активах, также ограничивает долю стоимости, достающуюся работникам.

Таким образом, вопрос о том, сколько человеческой жизни содержится в одной булке хлеба, не имеет простого количественного ответа, но может быть проиллюстрирован через макроэкономические показатели распределения создаваемой стоимости. Если в хлебе как товаре заключены затраты труда многих людей на разных этапах производства, а также стоимость использованных средств производства, созданных трудом предшествующих поколений, то доля оплаченного труда в созданной стоимости варьируется в зависимости от экономической системы и исторического периода. Данные по экономике Соединённых Штатов 2025 года показывают, что работник получает в форме заработной платы и иных компенсаций лишь 53,8 процента стоимости, которую он создаёт. Для стран Европейского союза этот показатель несколько выше и составляет около 56 процентов. Остальная часть перераспределяется в пользу собственников капитала и государства.

Связь между макроэкономическими показателями и ценой обычной булки хлеба может быть проиллюстрирована на примере структуры ценообразования в хлебопекарной отрасли. В artisan bakeries, производящих продукцию с высокой добавленной стоимостью, labour and overhead account for nearly 60% of the price, тогда как на ingredients приходится лишь около 25 процентов. В массовом производстве supermarket loaf структура иная: до 60 процентов цены может составлять packaging and distribution, а доля labour costs минимальна благодаря автоматизации. Это демонстрирует, что даже в пределах одной товарной категории распределение стоимости между трудом, капиталом и иными факторами существенно варьируется в зависимости от организации производства и каналов сбыта.

§ 1.2. Неоплаченный труд: 54% твоей жизни, которые уходят «наверх»

Теоретическое осмысление феномена неоплаченного труда составляет одну из фундаментальных основ критического анализа капиталистической экономики. В марксистской традиции данный феномен концептуализируется через категорию прибавочной стоимости – стоимости, создаваемой неоплаченным трудом наёмного рабочего сверх стоимости его рабочей силы и безвозмездно присваиваемой капиталистом. Данная дефиниция фиксирует ключевое отношение производства: рабочий продаёт не труд, а рабочую силу – способность к труду, стоимость которой определяется стоимостью жизненных средств, необходимых для её воспроизводства. В процессе же потребления рабочей силы создаётся новая стоимость, превышающая стоимость самой рабочей силы, и эта разница образует прибавочную стоимость.

Важно подчеркнуть, что процесс этот осуществляется без нарушения законов товарного обмена, поскольку заработная плата выплачивается в размере стоимости рабочей силы, тогда как в процессе производства создаётся стоимость большая, чем стоимость этой силы. Прибыль, таким образом, представляет собой результат определённых производственных отношений и не является следствием нечестности или обмана, а представляет собой объективный экономический механизм, встроенный в структуру капиталистического производства.

Эмпирические исследования, основанные на данных официальной статистики Соединённых Штатов и стран Европейского союза, позволяют дать количественную оценку масштабов перераспределения создаваемой стоимости в современных западных экономиках. Ключевым макроэкономическим показателем, отражающим долю трудовых доходов в национальном продукте, является labour share – доля компенсации работникам в валовом внутреннем продукте.

Согласно данным Бюро статистики труда США, опубликованным в январе 2026 года, доля валового внутреннего продукта, направляемая на вознаграждение работников, достигла исторического минимума. В третьем квартале 2025 года показатель labour income share, определяемый как процент экономического выпуска, поступающий работникам в форме заработной платы, премий и пенсионных отчислений, снизился до 53,8 процента. Это самый низкий уровень с момента начала отслеживания данного показателя в 1947 году, что существенно ниже среднего показателя 55,6 процента, наблюдавшегося в 2020-х годах. За аналогичный период валовой внутренний продукт Соединённых Штатов продолжал устойчиво расти: в третьем квартале 2025 года годовой темп роста реального ВВП составил 4,3 процента, что является самым быстрым показателем за два года.

Долгосрочная динамика доли труда в ВВП США демонстрирует устойчивую тенденцию к снижению. Согласно данным базы AMECO Европейской комиссии, в 1960-х годах этот показатель достигал 62–63 процентов, тогда как в последние десятилетия он неуклонно сокращался, достигнув минимальных значений в 2025 году. Аналитики Bank of America в феврале 2026 года отметили, что gains in productivity, наблюдаемые в американской экономике, аккумулируются преимущественно на стороне прибыли корпораций, тогда как доля трудовых доходов в ВВП продолжает сокращаться. Исследователи указывают, что рост производительности труда, фиксируемый с окончания пандемии, трансформируется в увеличение корпоративной прибыли, а не в повышение заработных плат.

В странах Европейского союза наблюдается сходная тенденция, хотя и с некоторыми вариациями между отдельными государствами-членами. Согласно данным базы AMECO, скорректированная доля заработной платы в ВВП для пятнадцати стран Европейского союза прогнозируется на уровне 56–57 процентов. Исторические данные показывают снижение этого показателя с максимальных значений около 60 процентов в прошлые десятилетия до текущих уровней. Это означает, что около 43–44 процентов создаваемой в европейских экономиках стоимости направляется на иные цели, включая прибыль корпораций и налоги.