- -
- 100%
- +
ПОСВЯЩЕНИЕ
Посвящается любителям морских историй, не утратившим чувства юмора. И особенно тем, кто, нося погоны любого флота и рода войск, сумел остаться собой — вопреки роли, которую навязывали абсурдные обстоятельства.
БЛАГОДАРНОСТЬ
Эта книга не появилась бы на свет без суровой романтики Северного флота и абсурда эпохи перемен.
Прежде всего, я хочу поблагодарить океан. За то, что он огромен, холоден и умеет хранить тайны лучше, чем любой архив ГРУ.
Спасибо экипажам реальных субмарин. Тем, кто знает, чем пахнет регенерированный воздух, что такое «Ванька-Встанька» на урановом балласте и как делить одну банку сгущенки на троих в автономке. Ваш опыт, ваши байки и ваше молчание — фундамент этой истории.
Отдельная благодарность бюрократии. Советской, российской, британской и норвежской. Без вашего умения создавать проблемы на ровном месте и искать племянников королей там, где их нет, сюжет этой книги был бы пресным. Спасибо закону Брандолини за вдохновение.
Спасибо компании Breitling за создание часов, которые открывают двери даже в советские штабы, и швейцарским часовщикам за терпение (мы знаем, что Адун к вам не относится, но всё же).
Спасибо моим близким, которые стоически терпели мои бесконечные монологи о плутониевых токенах, гептиле, разнице между К-219 и «Комсомольцем», и о том, почему масло с яблочным повидлом — это еда настоящих аристократов.
И, наконец, спасибо тебе, Читатель. За то, что рискнул погрузиться с нами на эту глубину, где давление зашкаливает, а здравый смысл иногда отказывает. Надеюсь, твой вестибулярный аппарат выдержал.
ГЛАВА 1. СТЕРЖЕНЬ КАРАПЕТОВИЧ, КБ «НЕФРИТ» И ПОДВОДНОЕ ПЛАВАНИЕ В СТЕПЯХ
«На флоте любое начинание всегда делится на четыре стадии: первая – запугивание; вторая – запутывание; третья – наказание невиновных; четвертая – награждение неучаствующих».
Александр Покровский
Если вы думаете, что советские подводные лодки проектировали в огромных светлых залах, где сотни людей в белых халатах склонялись над кульманами, то вы правы. Так проектировали нормальные лодки. Те, которые потом гордо шли на парадах и попадали в справочники Джейн. Но «Иваси» — она же К-1313, она же натовский кошмар «Surstrоmming» — рождалась иначе.
В знаменитом ленинградском ЦКБ МТ «Рубин», в том самом здании, где коридоры были длиннее, чем полярная ночь, существовала неприметная дверь. На ней висела табличка из дешевого пластика: «Участок КИП и А. Посторонним вход воспрещен. Ответственный за пож. безопасность — Макранян С.К.». Мимо этой двери адмиралы и главные конструкторы проходили, не замедляя шага. Ну, сидят там киповцы, паяют свои схемы, чинят осциллографы, дымят канифолью. Кому они интересны? А зря.
За этой обшарпанной дверью, в прокуренной «кандейке», заваленной радиодеталями и банками с растворимым кофе, располагалось сверхсекретное конструкторское суб-бюро «Нефрит». Штат — шесть человек. Бюджет — неограниченный, но проходивший по статье «Расходные материалы для хозблока».
Руководил этим бедламом Стержень Карапетович Макранян. Человек-легенда. Внешне он напоминал грустного спаниеля, одетого в вечный серый халат с прожженным карманом. Официально он числился старшим техником-наладчиком 6-го разряда. Неофициально — его уровень допуска к гостайне был выше, чем у Генерального секретаря, потому что Генсек мог забыть тайну по старости, а Стержень Карапетович не забывал ничего. Даже того, кто двадцать лет назад занял у него три рубля на пиво.
Именно Макранян придумал концепцию проекта «Иваси».
— Слушай, — говорил он, двигая по столу шашки, сделанные из обедненного урана (шутка, конечно, из эбонита, но тяжелые). — Зачем нам большая лодка? Большая лодка — большая мишень. Нам нужна лодка-иголка. Лодка-блоха. Чтобы она укусила, а они даже не поняли, где чесаться.
Собирали этот конструктор Лего по схеме, которая могла родиться только в воспаленном мозгу советского логиста. Корпусные секции — легкие, титановые, невероятной прочности — делали в Северодвинске А в Казахстане, на заводе имени Кирова, который официально выпускал торпеды и утюги, а неофициально — детали для космических кораблей, сделали корму и рубку. Почему в горах? Потому что Стержень Карапетович считал, что горный воздух закаляет металл лучше, чем морской. Секции вывозили по ночам, под видом цистерн, на железнодорожных платформах, накрытых брезентом с надписью «Удобрения».
Начинку — ту самую уникальную акустику и систему костного резонанса — клепали в закрытых цехах Севморзавода, под шум прибоя и матерки боцманов. Там, в мареве, инженеры вплавляли в схемы ненависть к империализму.
А вот окончательная сборка... Это была песня. Финальный аккорд звучал на Дальнем Востоке. В Комсомольске-на-Амуре-НА. В секретном «нулевом» эллинге Амурского судостроительного завода «Иваси» обрела плоть. Её сварили, начинили, обклеили той самой японско-тайской резиной и покрасили в черный цвет, который поглощал даже свет фонарика.
Да, главной гордостью «Иваси» было её покрытие. Советская резина, как известно, отлично подходила для галош и противогазов, но для звукоизоляции атомного крейсера она была грубовата. Она скрипела. Она пела. Поэтому для К-1313 покрытие добывали через схему, достойную отдельного тома уголовного дела в Интерполе.
Да, покрытие было японским. Но Япония, верный самурай США, резину стратегического назначения в СССР не продавала. Поэтому работала схема «Тройной азиатский кульбит». Японский химический концерн продавал сырье — «латекс акустический, модифицированный» — во Вьетнам, якобы для производства подошв для джунглевых ботинок. Вьетнамские товарищи, хитро улыбаясь, перепродавали партию в Таиланд, на завод «Слипи Элефант», который делал ортопедические подушки. И уже оттуда, под видом десяти тысяч тонн бракованной латексной пены для подушек (якобы слишком плотной для нежных шей тайских туристов), груз уходил в Мурманск. В итоге лодка была покрыта, по сути, миллионом переплавленных ортопедических подушек. Эффект был потрясающий. Вражеский сигнал сонара, ударяясь о борт К-1313, не отражался. Он просто «увязал» в этом японско-тайском комфорте, уютно сворачивался калачиком и засыпал. Лодка была не просто тихой. Она была акустической черной дырой.
Но возникла проблема, от которой у директора завода дергался глаз и открывалась язва. Как вывести секретную атомную подлодку из реки Амур в океан так, чтобы американские спутники, висящие над заводом гроздьями, не засекли её еще на стапеле? Амур — река мелкая, капризная, коварная, а фарватер просматривается из космоса как на ладони. Любая тень, любой бурун — и в Лэнгли открывают шампанское.
Макранян, прилетевший на сборку под видом скромного киповского снабженца с ящиком армянского коньяка «Ахтамар», решил задачу, пока курил одну сигарету.
— А мы её спрячем, — сказал он, выпуская дым в потолок кабинета директора. — У мамы под юбкой.
— У какой мамы, Стержень Карапетович? — простонал директор. — У нас тут одни сварщики.
— У баржи, дорогой. У большой, плоской, железной мамы.
Операция получила кодовое название «Амурский вальс». Специально для этого дела была построена — якобы для экспорта леса в Японию — чудовищных размеров плоскодонная баржа. Лесовоз-плотовод. С виду — обычное корыто, только очень большое. Но у этого корыта был секрет. Дно у него было не плоское, а вогнутое внутрь, как у перевернутой ложки. Образовывалась такая полость, ниша, тайный карман, скрытый от глаз людских и спутниковых.
«Иваси» притопили прямо в заводском затоне, ночью, в густой туман. Аккуратно, ювелирно, с точностью до миллиметра завели её под днище этого лесовоза. И закрепили. Не жестко, чтобы не порвать корпус при качке, а на специальных гибких сцепках-амортизаторах. Получилось, как кенгуренок в сумке. Или как бандитский ствол в рукаве.
Утром лесовоз, груженный для отвода глаз штабелями лиственницы, двинулся вниз по течению. Он шел тяжело, гудя дизелями, пугая рыбу и разгоняя волну. На палубе сидел шкипер в майке-алкоголичке, курил и плевал за борт, всем своим видом демонстрируя полную безмятежность и похмельную тоску. Американские спутники видели лесовоз. Они видели бревна. Они видели шкипера. Но они не видели, что у лесовоза двойная осадка.
А внизу, в мутной, черной воде, в полной темноте, под днищем баржи шла «Иваси». Экипаж сидел на боевых постах, не дыша и молясь всем известным и неизвестным богам. Потому что Амур мелел. Запас глубины под килем самой лодки иногда составлял не метры, а жалкие полметра.
— Командир! — шептал акустик, побелевший, как полотно, вжимаясь в наушники. — Скребем... Пузом скребем! Слышу грунт!
Лодка вздрагивала. Скрежет гравия о титановое брюхо, усиленный водой, звучал внутри как скрежет ножа по стеклу, увеличенный в тысячу раз.
— Отставить панику! — шипел в ответ первый командир «Иваси», вытирая пот со лба рукавом новой, еще пахнущей складом «канадки». — Это мы не скребем. Это мы ил чистим. Углубляем фарватер для народного хозяйства. Держись, мужики. Немного осталось.
Так, в позе эмбриона, прижавшись к железному животу «мамы-баржи», «Иваси» вышла в Татарский пролив. Там, в густом тумане, где не видно ни зги, водолазы перерезали «пуповину». Гибкие сцепки отстегнулись. «Иваси» булькнула балластом, махнула рулями на прощание и, почувствовав настоящую глубину, ушла вниз. Ушла, чтобы через Северный морской путь, подо льдами, добраться до своего логова в Оленьей Губе и стать тем самым призраком, которого нет, но от которого у натовских адмиралов начинается нервный тик.
А Стержень Карапетович вернулся в свою кандейку в «Рубине», надел серый халат, взял паяльник и продолжил чинить чей-то магнитофон «Весна», хитро улыбаясь в усы. Он знал, что его «блоха» уже в океане, и она обязательно укусит.
ГЛАВА 2. ТАИНСТВЕННЫЙ ДИВИЗИОН, БУХТА КУТ И МАШИНА ДЛЯ ЯБЛОК
Ronald Reagan’s favorite joke: «What’s as big as a house, burns 20 gallons of fuel every hour, puts out a shit-load of smoke and noise, and cuts an apple into three pieces? — A Soviet machine made to cut apples into four pieces!»
Любимый анекдот Рональда Рейгана:
— Что это, размером с дом, жрет 20 галлонов топлива в час, выдает дохренища дыма и шума и режет яблоко на три части? — Советская машина для разрезания яблок на четыре части!
Если у планеты Земля есть анатомические подробности, то вход в преисподнюю находится не в жерле вулкана, а в Кольском заливе. Но не в парадном Североморске, где стоят вылизанные к приезду адмиралов крейсера, а чуть в стороне. В Оленьей Губе. И даже не в самой Губе, а в её воспаленном, гноящемся аппендиксе — в бухте Кут.
Это место прокляли даже крысы. Сюда, в этот тупик географии, десятилетиями сливали всё, что не тонуло, и всё, что тонуло, но медленно. Мазут с судоремонтного завода «Нерпа» здесь не плавал радужной пленкой — он лежал уверенными, жирными пластами, как шоколад в торте «Прага». Сверху, для аромата, добавлялась канализация города Вьюжного (он же Снежногорск), которая текла сюда весело, бурным потоком, без всяких буржуазных предрассудков вроде очистных сооружений. А вишенкой на этом торте была «светящаяся» водичка с плавмастерских (ПМ), где перезаряжали реакторы и периодически, по старой флотской традиции, роняли что-нибудь активное в воду.
Вода в бухте Кут была такой плотности, что зимой она не замерзала, а густела, превращаясь в радиоактивный холодец. Даже суровые буксиры, видавшие виды, отказывались туда заходить.
— Не пойду! — орал капитан рейдового буксира РБ, запираясь в рубке и показывая диспетчеру кукиш. — Я потом винты от говна неделю отмывать буду! Там же не вода, там таблица Менделеева вступает в противоестественную связь с таблицей калорийности!
Американцы, конечно, знали. В барах Норфолка седые ветераны ЦРУ, опрокинув третий стакан виски, любили травить байки салакам: мол, их «Лос-Анджелесы» заходили в Кольский залив и даже всплывали у причала в Полярном, чтобы сфотографировать расписание бани. Чушь собачья. В Полярный зайти сложно, но теоретически, если продать душу дьяволу, можно. А вот в бухту Кут не сунулся бы ни один американец. Не из страха перед КГБ. А из элементарной брезгливости и инстинкта самосохранения.
— Сэр, мы можем подойти ближе к объекту? — спрашивал акустик на американской субмарине, глядя на экран сонара с брезгливым ужасом.
— Никак нет, сынок, — отвечал командир, отворачивая лодку. — Если мы туда зайдем, мы потом отмоемся только в святой воде. Там русские бактерии разъедают титановый корпус за полчаса, а гидролокатор начинает материться.
И именно там, в этом химическом бульоне, среди скал, похожих на гнилые зубы дракона, прятался самый секретный дивизион Северного флота.
Официально в Оленьей Губе базировался знаменитый 29-й дивизион — легендарная часть ГУГИ, где стояли носители глубоководных станций. Герои, орденоносцы, элита, наибелейшкая кость. А в бухте Кут, в пещере, вход в которую был замаскирован под кучу ржавого лома и естественный скальный обвал, базировался другой дивизион. Дивизион-фантом. Дивизион-изгой. На флоте его вслух никак не называли, но шептали про себя: «Дивизион Мертвых Голов»..
Пещера была оборудована хитро, по-немецки (строили пленные, достраивали зеки ГУЛАГа, шлифовали матом мичманы). Вход — под водой, через лабиринт скал, где, по слухам, валялись утерянные твэлы (тепловыделяющие элементы). Внутри — сухой док, свет, вентиляция, которая засасывала запах мазута снаружи, отчего внутри пахло, как в гараже у сатаны, и... тишина.
«Иваси» здесь не просто пряталась. Она стояла на подзарядке от самой страшной розетки Советского Союза. Она была придатком Великого и Ужасного «Зевса». Система «Зевс» — это была та самая «машина для яблок» из анекдота Рейгана. Только масштабы были планетарные. На перешейке между Кольским полуостровом и материком, в гранитный монолит были вбиты два гигантских электрода. Длиной по шестьдесят километров каждый. Это вам не антенна на крыше, это гвозди в крышку гроба капитализма.
Когда «Зевс» включался, Кольская атомная электростанция начинала моргать лампочками, а счетчики Гейгера в Мурманске сходили с ума, показывая погоду на Марсе. Генератор жрал столько энергии, что её хватило бы, чтобы вскипятить небольшое озеро или осветить всю Восточную Европу. Он посылал в земную кору импульс частотой 82 Герца. Земля гудела. Черви вылезали из почвы и ползли в сторону Норвегии, прося политического убежища. Лоси в лесах сбрасывали рога не по сезону. Этот сигнал, пройдя сквозь ядро планеты, выходил где-то в океане.
Но сигнал был нечетким, грязным, размытым. Как шепот умирающего гиганта. Чтобы его разобрать, нужен был морской ретранслятор. Приемник, способный отделить «голос Родины» от шума креветок, песен китов и гула винтов натовских эсминцев. Этим приемником и была «Иваси» с её экипажем, чьи черепа, настроенные спиртом и ударами о переборку, работали лучше любой цифровой ЭВМ.
Вот в этом месте, вдыхая ароматы фекалий и мазута, стоял таинственный дивизион, готовый в любой момент принять сигнал, от которого мир расколется не на три, и не на четыре части, а просто превратится в радиоактивную пыль.
У природы, как известно, все парное: почки, легкие, полушария мозга (хотя у некоторых замполитов работает только одно, и то — отвечающее за цитирование устава). Советский ВПК, будучи венцом творения природы и партии, этот принцип чтил свято. Одной уникальной лодки мало. Одна может сломаться, утонуть, уйти в запой или, не дай Бог, стать пацифистом. Нужна вторая. Дублер. Тень.
Поэтому К-1313 «Иваси» была не сиротой. У неё была сестра. Если про первую мы знали, что её собирали из казахского титана и тайских подушек под присмотром Стержня Карапетовича, то про вторую не знал никто. Даже сам Стержень Карапетович, когда его спрашивали о «дублере», делал вид, что у него внезапно заложило уши, и начинал с увлечением ковыряться в зубах.
Ходили слухи — смутные, как очертания берега в туман, — что её склепали в городе Горьком, на заводе «Красное Сормово». Но ветераны, которые помнили еще, как Сталин курил трубку, качали головами:
— Нет, в Сормово так не варят. В Сормово шов другой, грубый, волжский. А у этой — шов гладкий, хитрый. Такое ощущение, что её вообще не варили, а отлили целиком в какой-то подземной домне где-нибудь под Челябинском. Или вообще выпилили лобзиком из цельного куска метеорита.
Она была абсолютной копией «Иваси», и ходило под тем же бортовым номером. Тот же хищный профиль, тот же черный, поглощающий звук корпус, та же горбатая спина. Но если у оригинальной К-1313 был, скажем так, характер авантюрный и слегка придурковатый (сказывалась сборка в разных климатических зонах), то Вторая была мрачной. Зловещей. Её номера никто толком не знал. В ведомостях она проходила как «Заказ № 2», а экипаж называл её просто — «Та».
— «Та» сегодня вышла, — шептали матросы на пирсе. — Значит, скоро наша очередь.
Система «Зевс» не терпела пустоты. Сигнал должен был идти всегда. Либо К-1313 висит в океане, ловит дрожь земли и передает её дальше, либо «Та». Они работали в противофазе. Как поршни в двигателе. Одна в море — другая в той самой пещере в бухте Кут, стоит в сухом доке, опутанная кабелями, и «дышит», заряжая свои инфернальные аккумуляторы.
Но самое удивительное было не в железе. Самое удивительное было в людях. Экипажи этих двух лодок-близнецов никогда не встречались. Это было возведено в абсолют, в паранойю, в религию. График был составлен так, чтобы исключить даже случайный визуальный контакт. Когда К-1313 швартовалась в пещере, экипаж «Той» уже был вывезен. Не просто в казармы, а вообще — в другой гарнизон, в отпуск, в санаторий, на Луну. Говорили, что это сделано для секретности. Чтобы, если один экипаж захватят враги и начнут пытать утюгом, они не могли сдать сменщиков, потому что тупо не знают их в лицо. Но была и другая версия, мистическая, которую шепотом рассказывал старый мичман-турбинист:
— Нельзя им встречаться. Это как материя и антиматерия. Если экипаж «Иваси» увидит экипаж «Той», произойдет аннигиляция. Вселенная схлопнется, и останется только одно большое мокрое место и фуражка командира.
Поэтому они жили как день и ночь. Два призрака, охраняющие один вход в преисподнюю. «Иваси» уходила в шторм, веселая, пахнущая малиновым спиртом и авантюрой. А «Та» оставалась в черной пещере, холодная, молчаливая, ожидая своего часа, чтобы выползти наружу и сменить сестру на вахте конца света. И никто, даже Господь Бог и начальник особого отдела, не знал, что творится в головах у тех, кто служил на «Той». Может, они тоже пили спирт и бились головами о переборки. А может, они вообще не пили и читали наизусть Гегеля. Проверить это было невозможно, потому что для нас, простых смертных, их просто не существовало.
У любого дурдома должен быть главврач, а у любого секретного дивизиона, замурованного в скалу в эпицентре экологической катастрофы, должен быть командир. И такой человек был. Командовал «Дивизионом Теней» контр-адмирал Г. Н. Регини.
Его фигура вызывала трепет, смешанный с мистическим ужасом. Потомок древнего адыгейского княжеского рода, в жилах которого также текла густая, как старое вино, кровь армянских негоциантов, он был чужеродным элементом в этом царстве вечной тьмы и капающего конденсата. Фамилия Регини звучала красиво, по-итальянски, с претензией на оперу. Но имя и отчество — Гани Донович — при быстром произнесении создавали фонетический казус, который матросы шепотом, озираясь на черные своды пещеры, обыгрывали в курилках. Впрочем, вслух шутить никто не решался, ибо эхо в пещере было предательским и доносило каждое слово.
Адмирал Регини был человеком стальной воли и безупречного, почти болезненного эстетизма. Среди мазутной грязи, покрывающей стены грота, среди скользких трапов и тяжелого, спертого воздуха подземелья, он появлялся всегда одинаково: идеально отглаженная черная форма, стрелки брюк, о которые можно порезаться в темноте, и — его фирменный знак — ослепительно белые перчатки. Он словно бросал вызов окружающей энтропии и самой преисподней.
Каждый развод начинался с сюрреалистического ритуала. Построение на подъем флага происходило не под открытым небом, а в каменном мешке. Дивизион строился на ветхом пирсе, освещенном лишь тусклым аварийным светом и пляшущими лучами мощных корабельных фонарей. Команды «На флаг и гюйс!» разлетались под сводами пещеры многократным, гулким эхом, от которого, казалось, вибрировали сталактиты (если бы они тут были, но тут были только мазутные сосульки). Гимн Советского Союза звучал здесь как хоральная прелюдия в аду.
Регини выходил из темноты штольни, как Воланд на бал. В руках он держал мощный, хромированный фонарь. Луч света выхватывал из мрака лица офицеров, пуговицы, пряжки.
— Товарищи офицеры, — его голос был тихим, но акустика пещеры превращала его в грохот камнепада. — Я освещаю вас и вижу, что тьма пытается вас поглотить. Вы позволяете ржавчине коснуться не только ваших пряжек, но и ваших душ.
Луч фонаря уперся в ботинок командира БЧ-5. Ботинок был тусклым.
— Товарищ адмирал, — голос механика дрожал, отражаясь от мокрых стен. — Агрессивная среда... Влажность сто процентов... Испарения... Окисление идет мгновенно. Мы же в пещере!
— Окисление — это оправдание для слабых! — отрезал Регини, и эхо повторило: «...для слабых... слабых...». — Вы служите на уникальных кораблях. Вы — острие иглы, спрятанной в камне. Игла должна блестеть, даже если ее воткнули в навозную кучу. Я — Регини. Я не окисляюсь. И вам не позволю.
Матросы за спинами офицеров молчали, вжимая головы в плечи и щурясь от света адмиральского прожектора. Адмирала боялись больше, чем радиации или обвала свода. Радиация убивает медленно, а взгляд Гани Доновича в луче фонаря прожигал дыры в биографии мгновенно.
Но была у него черта, за которую его уважали безоговорочно. Он никогда не морщился. Стоя на пирсе, в замкнутом объеме пещеры, где концентрация запахов мазута, канализации и «фонящей» воды достигала критических отметок, он дышал полной грудью. Для него не существовало вони. Существовала только атмосфера величия.
— Вдохните, — говорил он, водя лучом фонаря по черной воде, в которой отражались лампы. — Это не запах мазута, товарищи! Это запах нашей с вами тайны. Тяжелый, вязкий, концентрированный. Так пахнет настоящая воля, загнанная под землю, чтобы в нужный момент защитить нашу Родину!
Именно Регини встречал лодку из походов. Когда ворота шлюза открывались и «Иваси» входила в пещеру, разрывая черную воду, первым, что видел командир лодки в перископ, была одинокая фигура на пирсе. Белая перчатка лежала на леере, а луч фонаря бил прямо в оптику перископа, приветствуя возвращение блудной дочери.
— Контр-адмирал на месте, — докладывал вахтенный в центральном посту, щурясь от яркого света.
— Значит, база еще стоит, и свод не рухнул, — выдыхал командир лодки. — Приготовиться к швартовке в темноте. И, ради Бога, проверьте, чтобы клапана блестели. Если он увидит грязь на борту своей любимицы, он нас самих заставит эту резину языком полировать.
Так замыкался круг. Черная резина касалась черного кранца. Кабели толщиной в удава впивались в борт, и лодка начинала пить энергию скал. А Гани Донович, погасив фонарь, растворялся в темноте, как призрак оперы, у которого отобрали театр, но оставили декорации. Дивизион Теней заступал на вахту, охраняя покой мира, который даже не подозревал, что он, как то яблоко из анекдота Рейгана, уже давно размечен на части, и чертежи эти надежно спрятаны под кителем адмирала с белыми перчатками. Просто нож пока не опустился.
ГЛАВА 3. НАСЛЕДНИК ИЗ ХЕСТВИКЕНА, МАЛИНОВОЕ ШИЛО И ТРИ ДНЯ ТЕМНОТЫ
«Человек может убежать от врага, но от своей тени и от своей участи не убежит никто, даже если он уплывет на край света». (Сигрид Унсет, «Улав, сын Аудуна»)
Норвежское море в тот день вело себя как старая, ворчливая торговка рыбой на привозе — штормило не сильно, без фанатизма, но с какой-то нудной, ледяной злобой, выматывающей душу. Старый сейнер «Улав», названный владельцем то ли в честь святого короля, то ли в честь героя той самой великой саги, скрипел шпангоутами, принимая удары волн.