- -
- 100%
- +
В тот день Аудун стоял на вахте за штурвалом. Они шли домой. Трюма были полны трески. Он курил, прикрывая огонек ладонью в дорогой, слишком дорогой для простого рыбака перчатке из тонкой кожи, надетой под резиновую верхонку.
Странности начались ровно в 14:00. Волна ударила в борт. Удар был обычным, но звук — нет. Раздался сухой, трескучий хруст, будто сломали хребет огромной мороженой треске. Сейнер клюнул носом. Любой нормальный моряк заорал бы «Полундра!», бросился бы к рынде или к рации. Аудун молчал. Он спокойно докурил, щелчком отправил окурок за борт и посмотрел на часы. «Брайтлинг» на его запястье отсчитывал секунды с равнодушием вечности. Корабль уходил под воду неестественно быстро. Словно кто-то открыл кингстоны. Или словно кто-то заранее, с хирургической точностью, подпилил нужную трубу в машинном отделении.
Аудун не паниковал, не суетился. И кто знает, почему он не побежал будить экипаж? Он просто стоял и смотрел, как вода лижет фальшборт. И только когда палуба ушла из-под ног, он шагнул в ледяную воду. Он не барахтался. Он просто лег на спину, удерживаемый жилетом, и стал ждать. Вокруг плавали щепки, пустая канистра и масляное пятно. Людей не было. Экипаж «Улава» так и не проснулся, перейдя из алкогольного сна в вечный без промежуточных остановок.
Аудун снова посмотрел на часы. Стрелка коснулась отметки. Он выдернул шнур дымовой шашки. Густой, рыжий, едкий дым повалил над водой, разрываемый ветром. Это был не крик о помощи. Это была метка.
И бездна ответила. Буквально через минуту вода рядом вскипела. Из пены, с шумом водопада, выросла черная гора. Рубка. Огромная, хищная, без номера и флага, покрытая странным матовым материалом, который жадно поглощал скудный северный свет. Лодка всплыла почти вплотную. На мостике с лязгом откинулся люк. Высунулись фигуры в «канадках».
— ...твою флотилию! — донеслось сквозь ветер. — Кто там дымит?!
— Шпион, тащ командир! Или идиот - смотрите щепки, везде, крушение!
— Тушите этот факел! — заорал командир так, что перекрыл шторм. — «Орионы» над головой! Нас сейчас срисуют вместе с этим папуасом!
Лодка подвернула. С мостика в Аудуна полетело что-то тяжелое, сбивая дымящую шашку в воду.
— Хватай его! Быстро!
Его подцепили багром за лямку жилета, рванули вверх, проволокли по пружинящей, скользкой резине корпуса и грубо, по-хозяйски, сбросили в рубочный люк.
— Вниз! Иди вниз, с-сука! — орали ему в спину, подталкивая нежно.
Внизу, в центральном посту, было тепло и светло. И пахло. Тот самый запах. Смесь аккумуляторной кислоты, пота, озона и жареного лука. Запах замкнутого мира. Аудун стоял, с него текла вода, образуя лужу на чистом линолеуме. Вокруг него собрался «совет старейшин»: Командир (огромный, небритый, злой), Старпом, Замполит и Особист — маленький, юркий капитан третьего ранга с глазами прокурора.
— И куда мне это чудо девать? — спросил Командир, тыкая пальцем в дрожащего норвежца. — У нас боевая служба, а не круиз.
— В салон его тащи, к тебе, — предложил Замполит. — Там диван есть. Допросим.
— Ага, щас! — взвился Командир. — В салон? Ты в своем уме? У меня там карты разложены! У меня там прокладка курса! У меня там, в конце концов, фотографии базы на стене висят, для уюта!
Особист встрепенулся, как кобра:
— Какие фотографии? Товарищ командир, вы что? Фотографирование секретных объектов категорически запрещено! Откуда у вас снимки базы в бухте Кут?
— Да пошел ты, товарищ противоразведчик! — огрызнулся Командир. — Это художественные фото! Закат над сопками! Для души! А этот сейчас зайдет, увидит, и что? Потом в ЦРУ расскажет, что у нас сопки кривые?
— Короче, — оборвал дискуссию Старпом. — В салон нельзя. В трюм нельзя — там "стасики" и секретная аппаратура. В первый отсек нельзя — там торпеды. Давайте его в третий. Посадим на ящик ЗИП напротив радиорубки. Там тепло от УРМа греет. И пусть сидит тихо.
Его приволокли в третий отсек, бросили на ящик с ЗИПом и уставились, как на инопланетянина. Тут же встал Особист. Капитан третьего ранга с лицом человека, который подозревает даже собственную зубную щетку в измене Родине. Особист был важен. Особист был грозен. Особист знал, что сейчас его звездный час. Он зачем-то нацепил кобуру, и начал ее беспрестанно поправлять. Затем он, навис над дрожащим Адуном и, набрав в грудь воздуха, выдал всё, что знал из иностранного:
— Лондан из зе кэпитал оф Грейт Британ!
Адун, с которого текла вода, посмотрел на него бешеными глазами и кивнул:
— Yes. London. Capital.
Особист победоносно оглянулся на механика:
— Видал? Понимает, сука! Контакт налажен. Так, что дальше-то... Э-э-э... Ху из он дьюти тудэй? Нет, это из учебника...
Фразы кончились. Особист завис, как ранняя версия Windows. Он знал про Лондан, знал про «тэйбл», и знал «хенде хох», но последнее было из другой оперы и могло быть расценено как политическая некорректность.
Вмешался Замполит.
— Зовите Ласточкина. Он у нас Битлов слушает и этикетки на джинсах переводит.
Привели Ласточкина. Матрос-секретчик Ласточкин,, с видом профессора, которого отвлекли от написания диссертации по квантовой физике (на самом деле он драил гальюн), поправил робу и вступил в переговоры.
— Who are you? — спросил он с протяжным рязанским акцентом, но уверенно. Адун затрясся:
— Fisherman... Boat... Crash... Help.
— Рыбак, — перевел Ласточкин, презрительно скривив губу. — Лодка буль-буль. Жить хочет. Особист разочарованно выдохнул. Шпион сорвался. Опять рутина.
— Ладно, — махнул он рукой. — Пусть сидит. Напиши протокол. А я пошел... бдительность усиливать.
Тут же появился Начмед — доктор.
— Раздевайся! — скомандовал он жестом.
С Аудуна стянули мокрую одежду, дали полотенце. Доктор достал бутыль с прозрачной жидкостью и начал яростно, до красноты, растирать тело «утопленника». Спирт жег кожу, но холод отступал.
— А теперь внутрь, для дезинфекции души, — сказал доктор.
Он протянул эмалированную кружку. В ней было темно-бордовое зелье.
— Drink! (Пей!)
Аудун выпил. Это была смесь чистого спирта, воды и бабушкиного малинового варенья. Горячая волна ударила в голову, вышибая остатки страха.
— Одежду ему дайте! — крикнул доктор.
Принесли «разуху» — кремовое белье, и синий костюм РБ (радиационной безопасности). Аудун оделся. Теперь, если не смотреть на его «Брайтлинг» и аристократический профиль, он ничем не отличался от остального экипажа. Такой же помятый, такой же пахнущий спиртом и малиной. В этот момент в отсеке началось движение.
И тут, Адун увидел, как какое-то странное действие стало разворачиваться на его глазах. Привели группу молодых лейтенантов. Посвящение. Перед ними поставили плафон от аварийной лампы, наполненный прозрачной жидкостью.
— Пей за первый выход в автономку! — гаркнул старшина отсека.
Лейтенант зажмурился и начал пить. Его лицо перекосило, кадык запрыгал, из глаз брызнули слезы. Он давился, но пил. Аудун, чей мозг уже плавал в малиново-спиртовом тумане, толкнул сидящего рядом матроса в очках — того самого Ласточкина, которого приставили к нему как переводчика.
— What is this? (Что это?) — спросил он шепотом.
Ласточкин, у которого чувство юмора было чернее, чем обшивка лодки, сделал серьезное лицо.
— This is tradition. Pure alcohol. 800 grams. Without snacks. (Это традиция. Чистый спирт. 800 грамм. Без закуски.)
— Alcohol?! (Спирт?!) — глаза Аудуна округлились. — But... he is crying! (Но... он плачет!)
— Tears of happiness , — не моргнув глазом, соврал Ласточкин. — Russian sailors love alcohol so much they cry when they drink it. (Слезы счастья. Русские моряки так любят спирт, что плачут, когда пьют его.)
Аудун посмотрел на давящегося лейтенанта с суеверным ужасом. Он только что выпил кружку разбавленного «шила» и едва не умер, а эти пьют его плафонами.
В этот момент дверь радиорубки напротив приоткрылась. Оттуда донесся странный звук. Свист эфира, треск помех и тяжелое, напряженное дыхание. Аудун увидел спины двух людей в наушниках. Они сидели неподвижно, как изваяния. Вдруг один из них медленно снял наушники, налил из графина стакан, выпил и... БАМ! Звук удара лба о металл был глухим, но отчетливым. Дверь тут же захлопнули ногой изнутри. Аудун вжался в стену.
— What was that? (Что это было?) — спросил он одними губами.
Ласточкин лишь приложил палец к губам:
— Shhh! Тихо!
Командир, проходя мимо, бросил взгляд на «норвежца», который теперь сидел в РБ и выглядел как родной.
— Ну что, прижился? — буркнул он Старпому. — Ладно. Пусть сидит. Спать уложите в трюме на ветоши, больше негде. Следующее всплытие только через три дня. Хрен он теперь отсюда куда денется.
Аудун Хествикен закрыл глаза... Кажется он понял о чем речь. Три дня. Три дня в железной бочке, где пьют спирт литрами, бьются головами о стены и хранят фотографии секретных баз как иконы. Он понимал, что если выберется отсюда, то прежним уже не будет. Но сейчас ему нужно было просто выжить и понять, что, черт возьми, происходит за этой железной дверью.
ГЛАВА 4. СПИРТ, НАМАЗ И АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ
«Идите и скажите всем в чужих краях, что Русь жива! Пусть без страха жалуют к нам в гости.» (Из Х/Ф "Александр Невский")
С размещением «норвежского гостя» поступили по законам флотского гостеприимства, которое, как известно, к своим беспощадно, а к чужим — бессмысленно. Адуна, этого заблудшего потомка викингов, у которого от количества спирта в крови уже запотевали глазные яблоки, определили в третий, жилой отсек. В отдельную каюту.
А писаря Ласточкина, интеллигентного мальчика, хранителя судовой секретки, вышвырнули оттуда, как котёнка из мясной лавки.
— Ласточкин, ты организм молодой, гибкий, хрящи мягкие, — напутствовал старпом. — Найдёшь себе место. Вон, на трюмах, между торпедами и совестью.
Ласточкина приставили к Адуну нянькой. Причина была прозаична до идиотизма: Ласточкин знал английский. Ну, как знал… Он мог уверенно произнести «London is the capital of Great Britain» и «Hände hoch», хотя последнее было из другой оперы и другой войны, но на флоте такие лингвистические нюансы никого не волновали.
Когда Ласточкину нужно было работать с секретными документами в своей келье, Адуна усаживали на стульчик в коридоре, аккурат напротив рубки радистов и акустиков. Сиди, мол, впитывай гул атомного сердца Родины.
И вот тут начиналась мистика.
Напротив сидел самый загадочный человек на лодке. Командир БЧ-4, капитан 3-го ранга Джамшед Исматуллоевич Рахмонзода.
Личность эта была окутана таким мраком тайны, что даже особист, проходя мимо, старался не дышать и втягивал живот. Говорили, что Рахмонзода — не просто связист. Ходила легенда, что он защитил закрытую диссертацию по теме «Психолингвистическое воздействие низких частот на подкорку человеческого мозга». Якобы он мог так настроить передатчик, что у оператора НАТО в Норфолке начиналась неукротимая диарея или, что ещё хуже, неконтролируемая любовь к русским берёзкам.
К нему в рубку боялся заходить даже командир лодки. У Рахмонзоды была «вертушка» — прямая связь. С кем? Со штабом флота? Берите выше. С Министерством обороны? Ещё выше. С Господом Богом? Не исключено.
Но замполита и особиста волновала не психолингвистика. Их волновали звуки.
Ровно пять раз в сутки Джамшед Исматуллоевич выгонял всех из радиорубки. Задраивал тяжёлую кремальеру. И через минуту из-за бронированной двери начинали доноситься глухие, ритмичные удары.
*Бум.* Тишина. *Бум.*
Тяжёлый, костяной стук чего-то твёрдого о железную палубу.
Замполит, человек с душой тревожной и бдительной, как-то зажал особиста в углу курилки:
— Ты слышишь? Опять бьётся.
— Слышу, — мрачно кивнул особист, нервно кусая папиросу. — Шиит. Точно тебе говорю, шиит.
— Почему шиит? — шёпотом спросил замполит.
— Потому что страстно бьётся. Ты у него на лбу видел мозоль? Как пятак советский — тёмная, ороговевшая! Он лбом палубу пробивает. Намаз делает. Пять раз в день! Строго по графику! Азимут на Мекку, видимо, по гирокомпасу вычисляет.
Они стояли и с ужасом думали о том, что командир правительственной связи, человек, владеющий тайнами ядерных кодов, пять раз в день бьётся головой об пол, вымаливая у Аллаха что-то, что явно не вписывалось в Корабельный устав ВМФ СССР. Однажды его, забывшего закрыться, увидели встающим с колен. Взгляд у него был такой, что увидевший это мичман неделю заикался.
Адун, сидящий на стульчике в коридоре, и тоже услышал эти удары. *Бум. Бум.*
Для его проспиртованного мозга это было послание. Он смотрел на железную дверь расширенными зрачками. Ему казалось, что там, внутри, происходит что-то Важное. Что этот смуглый русский шаман выбивает лбом ритм Вселенной, поддерживая работу реактора.
— It is... the Heart of the Boat? — с благоговением спрашивал он Ласточкина.
— Ага, харт, — мрачно отвечал Ласточкин, тоскующий по своей койке. — Харт оф зе тьма. Прейинг ту зе Гад оф Коммунизм.
Но досуг Адуна не ограничивался прослушиванием религиозных экстазов начсвязи. Был ещё Доктор.
Начмеду была поставлена боевая задача: объект должен быть счастлив, сыт и пьян. В условиях автономного плавания эти понятия были синонимами. Если советскому подводнику полагалось 50 грамм сухого вина («для гемоглобина»), то Адуну выставляли бутылку. Полную.
— Пей, викинг, — ласково говорил Доктор, щедро подливая в вино чистого медицинского шила. — Дезинфекция души.
Адун жил в перманентном состоянии грогги. Он просыпался — бутылка уже стояла. Он засыпал — бутылка ещё стояла. Но просто поить его было идеологически неверно. Нужно было просвещать.
— Ему скучно, — решил замполит. — Тащите его на политинформацию.
— Он же не понимает по-русски, — робко возразил Ласточкин.
— Искусство, товарищ матрос, не требует перевода!
В кают-компании установили дребезжащий кинопроектор «Украина». Зарядили плёнку. И начался ад.
В репертуаре была ретроспектива Советской боевой славы. Но Замполит особо возлюбил показ трех фильмов: «Адмирал Нахимов», «Александр Невский» и какую-то выцветшую хронику парада 1985 года. Поскольку на лодке было три смены, кино крутили три раза в день. Адун, как почётный гость, обязан был присутствовать всегда.
Представьте картину: полутёмная кают-компания, пахнет озоном и перегаром Адуна. Стрекочет «Украина». На экране Черкасов в роли Невского орёт: «А если кто с мечом к нам войдёт!..»
И сидит товарищь Хествикен. Вдрызг пьяный.
За трое суток он посмотрел «Александра Невского» девять раз.
К пятому просмотру он начал узнавать тевтонских рыцарей в лицо. К седьмому — начал им сочувствовать. На девятый раз, когда рыцари снова пошли под лёд Чудского озера, Адун заплакал.
Он рыдал, глядя, как тяжёлые доспехи утягивают врагов на дно, и, возможно, видел в этом глубокую аллегорию своей собственной судьбы на этой железной субмарине.
— Проникся, — удовлетворённо кивал замполит в темноте. — Видишь, как плачет? Осознал силу русского оружия!
— Или спирт подействовал, — скептически шептал Доктор, но вслух этого, конечно, не говорил.
Плёнка в «Украине» закончилась с характерным шлёпающим звуком, похожим на пощёчину. Экран погас, погрузив кают-компанию в вязкую, спиртовую темноту.
— Идеологическая победа, — констатировал замполит, удовлетворённо потирая руки. — Клиент созрел. Уносите.
Адун уже не плакал. Он спал, уронив тяжёлую голову на скатерть, прямо в блюдце с недоеденными сушками. Ласточкин, вздохнув, подхватил «норвежского гостя» под мышки. Тот был тяжёл и податлив, как мешок с мокрым песком.
Кое-как доволочив тело до каюты и сгрузив его на койку, Ласточкин остановился перевести дух. За переборкой стало тихо. Ритмичный стук прекратился — то ли Джамшед Исматуллоевич закончил свое действо, то ли просто устал, то ли добился отклика от Вселенной.
Ласточкин потянулся было накрыть гостя казённым одеялом, но замер.
Рука Адуна свесилась с койки. Манжет фланелевой рубашки задрался, обнажив запястье. В тусклом свете ночника маслянисто блеснул массивный корпус часов. Это были не дешёвые «Casio» и не рыбацкие «Skagen».
Ласточкин, прищурившись, наклонился ближе. На циферблате, испещрённом непонятными мелкими шкалами и цифрами, светилась надпись: Breitling. Вокруг циферблата вращался сложный безель, напоминающий приборную панель самолёта.
Писарь сглотнул. Он видел такие часы только один раз — в иностранном журнале, который особист конфисковал у самого Замполита. Стоили они столько, сколько Ласточкин не заработал бы, даже если бы служил на флоте триста лет.
Адун всхрапнул, и его рука дёрнулась, словно пытаясь спрятать хронометр обратно в рукав.
Ласточкин выпрямился, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Для простого рыбака, потерявшего лодку и рассудок, у этого викинга были слишком дорогие игрушки.
«Спи, — мысленно сказал ему Ласточкин, гася свет. — Спи, буржуй. Завтра разберёмся, кто ты такой и почему твои часы стоят дороже нашей лодки».
Он вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. В тишине спящего атомохода снова что-то щёлкнуло, но это был уже не стук лба о палубу. Это был звук взводимого курка судьбы, о котором экипаж пока даже не догадывался.
А за переборкой, в радиорубке, снова раздавалось глухое: *Бум… Бум…*
То ли намаз, то ли психолингвистическая атака, то ли просто Джамшед Исматуллоевич пытался выбить из головы мысли о том, где он, кто он, и почему этот мир так похож на дурной сон... на этом этапе повествования, нам пока это неизвестно.
ГЛАВА 5. ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ, КОНФИСКАТ ЗАМПОЛИТА И ЗОЛОТО ВИКИНГОВ
" -- Здравствуйте, товарищ Сталин!
Сталин отнял от лица одну руку и недоверчиво покосился на капитана.
-- Здгаствуйте, здгаствуйте,-- осторожно сказал сапожник.-- Мы уже виделись."
- В. Войнович «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина».
Три дня под водой в режиме полного радиомолчания — это не скука. Скука — это очередь в сберкассу за облигациями. А три дня в железной утробе, висящей в черной ледяной жиже, — это, как любил философствовать матрос Тузов, сидя на гальюне, «форма принудительного буддизма для тех, у кого нет денег на Тибет, но есть избыток казенного здоровья».
«Иваси» висела в этой жиже, как маринованный огурец в банке вечности. Время здесь не текло, а капало густой смазкой с сальников. Экипаж нес вахту, ел, спал и снова нес вахту, медленно зверея от замкнутого цикла бытия.
Всё началось с Ласточкина. Секретчик, обладавший зрением снайпера и классовым чутьем старой большевички, ввалился в каюту Особиста, плотно прикрыв за собой дверь.
Капитан 3-го ранга Крепкоступов сидел за столом и раскладывал пасьянс из учетных карточек офицерского состава. Фамилия его была насмешкой судьбы. Ходил он мягко, почти не касаясь палубы, будто танцор балета в отставке. Лицо его всегда озаряла тихая, застенчивая, почти детская улыбка.
— Здравия желаю, Ласточкин, — пропел он, не поднимая головы. — Как здоровье? Как матушка в Новороссийске? Писала? Сердце не шалит?
— Никак нет, тащ капитан третьего ранга. Спасибо. Тут... дело деликатное.
— Деликатное? — Крепкоступов поднял лучистые глаза. — Это мы любим. Рассказывай, сынок. Кто-то анекдот про Партию рассказал? Или спирт неучтенный?
Ласточкин подошел ближе и понизил голос:
— Объект «Рыбак». Часы у него. Неправильные.
— Стоят?
— Блестят, Евгений Палыч. Золотом блестят. Я такие видел только в журнале... Ну, в том самом, который вы у замполита изъяли. В целях борьбы с буржуазной моралью.
— Так-так, — улыбка особиста стала еще ласковее, но от этой ласки Ласточкину захотелось спрятаться в торпедный аппарат. — Идем, посмотрим.
Они нашли Аудуна в коридоре третьего отсека. Норвежец дремал на стульчике, убаюканный парами шила.
Крепкоступов подошел к нему, как добрая медсестра к больному. И попросил перевести Ласточкина:
— Хэллоу, мистер Аудун! Хау ду ю ду?
Аудун открыл мутные глаза.
— Гуд...
— Ай эм сорри, — переводил Ласточкин — Смолл формалити. Инспекшн. Визер, компас, вотч...
Особист деликатно взял руку норвежца. Пальцы Крепкоступова были цепкими, но нежными.
— О, бьютифул вотч! — восхитился он. — Мэй ай? Джаст ван минут. Ай вилл ретёрн. Честное пионерское. Ласточкин, переведи ему, что мы только посмотреть.
Ласточкин перевел. Аудун, сбитый с толку мягким напором, позволил расстегнуть браслет.
Через десять минут в салоне командира заседал «Малый Хурал».
Командир лодки, капитан 1-го ранга Гримливый, сидел во главе стола. Это был человек-скала, но скала задумчивая, словно решающая вековую проблему эрозии почвы. Он молчал, и молчание его весило тонн двадцать.
Напротив, ерзая на стуле, расположился старпом Триличанский. Человек-оркестр: с подчиненными он разговаривал исключительно на ультразвуке, срываясь в фальцет, а при виде начальства его голос приобретал бархатные, мурлыкающие нотки, а спина изгибалась в почтительном полупоклоне.
Замполит Беззмистинко сидел с видом оскорбленной невинности.
Крепкоступов вошел бесшумно.
— А вот и я, — ласково сказал он. — Не с пустыми руками, товарищи! С непусты-ы-ми!!!
Он положил на стол часы. Они легли с тяжелым, плотным стуком, с каким падает на чашу весов судьба человека. Следом на стол лег глянцевый журнал — легендарный каталог «Otto», спецвыпуск «Luxury Life» за 1988 год.
— Вот, товарищи, — проворковал особист, открывая закладку. — Сравните. Слева — суровая реальность на руке нашего гостя. Справа — мечта капиталиста, между прочим, тащ замполит, ваш журнальчик! Пригодился!
Триличанский ахнул, прикрыв рот ладошкой. Гримливый нахмурился.
— Цена, — особист ткнул пальцем в цифру. — Восемьдесят пять тысяч марок ФРГ. Лимитированная серия. Золото, платина, сапфир.
— Сколько?! — взвизгнул Триличанский, забыв про субординацию.
— Тише, Аркадий Львович, тише, — успокоил его Крепкоступов. — Нервные клетки не восстанавливаются. А теперь — самое вкусное. Гравировка.
Он перевернул часы.
— «Min kjære nevø Audun... Fra onkel Olav V, Konge av Norge». Перевод нужен? Вот, недаром я с собой словари всякие таскаю! Я-таки перевел! Или вам уже и так понятно, что у нас на борту племянник норвежского короля?
В салоне повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как в графине с водой лопаются пузырьки воздуха.
— Твою дивизию, — тяжело уронил Гримливый. — Племянник...
— Тащи его сюда, — скомандовал командир. — Допрашивать будем. Все вместе. Протокол не ведем. Крепкоступов, инструктируй, сдается "кукла" это, а не племянник!
Аудуна усадили на гостевой стул. Вид у него был помятый, но спокойный. Слишком спокойный для человека, который попал в плен к русским подводникам.
Первым начал Замполит Беззмистинко. Он поправил галстук и принял позу прокурора на Нюрнбергском процессе.
— Гражданин Хествикен! — торжественно начал он. — Какова истинная цель вашего пребывания в территориальных водах, граничащих с СССР? Туризм? Шпионаж? Провокация?
Ласточкин перевел.
Аудун пожал плечами:
— Fishing. Nature. (Рыбалка. Природа).
— Природа... — ядовито повторил Замполит. — А часы эти золотые вам природа подарила? Или капиталистическая жадность?
— Gift. From family. (Подарок. От семьи).
Замполит сдулся. С идеологией у «принца» было туго.
Вторым вступил Особист Крепкоступов. Он улыбнулся так широко, что у Аудуна должно было возникнуть желание переписать на него имущество.
— Мистер Аудун, голубчик, — мягко начал он. — А семья у вас большая? Мама, папа живы-здоровы?
— Yes, thank you.
— А дядя? Тот самый, Олаф?
Лицо Аудуна стало печальным, но светлым.
— Uncle Olav passed away. January. Very sad. Great man. (Дядя Олаф умер. В январе. Очень грустно. Великий человек).
— Верю, — кивнул Крепкоступов, заглядывая норвежцу прямо в зрачки. — Охотно верю. А вот скажите, племянничек, а часто вы с дядей виделись?
— Often. Yachting. Holidays. (Часто. Яхтинг. Праздники).
Гладко. Ни заминки, ни страха. Крепкоступов нахмурился, но улыбку сохранил.
Третьим был Старпом Триличанский. Он нервничал. Он не знал, как говорить с принцем: то ли орать, как на матроса, то ли кланяться. Его психика дала сбой.
— А НУ ОТВЕЧАТЬ! — вдруг взвизгнул он фальцетом, вскакивая и брызгая слюной. — КУРС?! СКОРОСТЬ?! ГДЕ ВАША ЯХТА БАЗИРОВАЛАСЬ?!
Аудун дернулся от неожиданности.
— Тромсё! — выкрикнул Триличанский. — ХАММЕРФЕСТ?! НОМЕР ПРИЧАЛА?!
— Bergen! — машинально ответил Аудун. — Royal Yacht Club, berth seventeen... (Берген! Королевский яхт-клуб, причал семнадцать...)
И тут произошел сбой.
Триличанский, войдя в раж, заорал совсем уж несуразное: