Ни праведник, ни грешник

Пролог:

Я лежу в тишине. Не той, что предшествует шуму, а тишине после. Тишине выжженной пустыни, где даже эхо померкло в пучине. Она не просто окружает меня – она просочилась внутрь, заполнила каждую трещинку сознания, вытеснив даже мысль о звуке. Мой слух, словно последний уцелевший механизм в заброшенном городе, наполняет ровный, бездушный гул. Это не один звук, а симфония механического безмолвия: мерное шипение кислорода, монотонное пиканье кардиомонитора, ставшее саундтреком к моему закату, глухое гудение чего-то большого и холодного за стеной. Их голоса, врачей, доносятся сквозь этот гул, как сквозь толщу воды. Они лишены тембра, эмоций, индивидуальности – лишь отдаленные, искаженные обрывки фраз, словно эхо, пойманное в пустой, гигантской раковине: "…показатели падают…", "…поддерживающая терапия…", "…семья уведомлена?". Слова теряют смысл, превращаясь в абстрактные звуковые волны. Больничные стены, ослепительно белые, как страницы, оставленные под палящим солнцем вечности, начинают терять форму. Края расплываются, цвета выцветают в одно матовое, безликое сияние. Они плавятся, словно воск от невидимой свечи, стекая вниз невесомыми каплями света, превращаясь в бесформенное, пульсирующее марево. Реальность отступает, уступая место этому призрачному свечению.

И тогда начинается главное. Каждое биение моего сердца – не пульс жизни, а удар тяжелым молотом по хрупкому, ледяному стеклу. Тук. Трещина. Тук. Трещина множится, ветвится, как паутина смерти. Тук. Стекло стонет, крошится по краям, но не разбивается. Я чувствую, как внутри меня что-то неумолимо выключается. Системы отказывают одна за другой, как фонарики в тонущем в пучине корабле. Сначала уходят запахи – антисептик, лекарства, сладковатый запах тления под маской кислорода – всё растворяется в стерильной пустоте. Потом осязание – я больше не чувствую тяжести одеяла, холода капельницы в вене, прикосновения простыни. Моя плоть становится невесомым призраком. Затем вкус – металлический привкус страха, сухость во рту – все исчезает, оставляя пустоту.

Зрение держится дольше всех, цепляясь за ускользающий мир. И тогда – вспышка. Не яркая, не болезненная, а абсолютно белая, как чистый лист в самом начале. Она заполняет все, стирая марево стен, тени врачей, мерцание аппаратов. И в этот миг абсолютной, ослепительной белизны приходит не страх, а холодное, кристальное понимание: это не падение вниз, в темноту. Это падение вглубь. Вглубь самого себя, в ту бездну, что всегда была под тонким льдом сознания. И лед этот треснул.

Глава 1: Воспоминания:

Воспоминания. Они не приходят по велению, не выстраиваются в хронологическую цепь. Они атакуют. Как волны в шторм – внезапные, неконтролируемые, несущие в себе всю мощь и хаос прожитого. Иногда они накатывают ласково, омывая берег сознания тёплой пеной давно забытого уюта. Но чаще – обрушиваются с такой сокрушительной силой, что выбивают почву из-под ног, оставляя задыхаться в соленом привкусе стыда, восторга или неразрешимой боли. Они не спрашивают разрешения. Они берут.

Вот одна волна, теплая, почти щемящая. Я стою на плоской, нагретой солнцем крыше старого деревянного дома в деревне у бабушки. Мне, наверное, лет десять. Воздух дрожит от марева и стрекотания кузнечиков. Под ногами – потрескавшаяся, серая от времени черепица. В руках – маленькая, дрожащая коробка из-под обуви. Внутри, на тряпичной подстилке, свернулся крошечный комочек – котенок, подобранный в кустах у дороги. Его едва не сбила машина. Он жалобно пищит. Я заглядываю в коробку. И его глаза – синие, мутные щелочки – открываются. Не просто смотрят. Они упираются в мои. В них – первобытный, бездонный страх и абсолютное доверие одновременно. В этом взгляде – целый мир, беззащитный и требующий спасения. Я не думал тогда. Просто сердце сжалось в комок, и ноги сами понесли вниз, по скрипучим ступеням чердака, через кухню, где пахло пирогами, в сад. Я помню, как трава была высокая, зеленая, сочная, как я поставил коробку у старой яблони, аккуратно вытащил котенка и положил его на мягкую подстилку из листьев. Как он неуклюже пополз, тычась носом в стебли. Как я отошел, спрятался за углом дома и смотрел, пока мать-кошка, осторожно фыркая, не подобрала его. Тогда было чувство – легкое, почти летящее, – что сделал что-то настоящее. Капля добра в безликом океане.

И тут же – резкий, ледяной удар другой волны. Воспоминание-обух. Я стою посреди комнаты. Не детской, уже взрослой. Городской квартиры. Напряжение висит в воздухе, густое, как смог, его можно резать ножом. Я кричу. Не просто повышаю голос – я ору, горлом рву этот удушливый воздух. Лицо передо мной – искажено гневом, обидой, болью. Чье? Жены? Друга? Босса? Детали стерты, осталась только гримаса, как маска театра ужасов. И я знаю – мое лицо – точное её отражение. Багровое, с перекошенным ртом, налитыми кровью глазами. Слова, которые летят из меня – острые, ядовитые, рассчитанные на поражение. Я не слышу их смысла, только свист этой словесной картечи. Я не спорил. Я уничтожал. Я хотел причинить боль, потому что сам был истерзан до предела. Я кого-то ударил. Повсюду кровь…

А потом – спад. Тишина, тяжелее крика. Разруха. И мучительная, гложущая годами неопределенность: кто зажег спичку? Кто разлил бензин? Кто был прав? Кто виноват? Анализ дает лишь один ответ: правды нет. Была лишь голая, неприкрытая человеческая грязь. Возможно, виноваты оба. Возможно – сама ситуация, сгусток обстоятельств, сломавший что-то хрупкое внутри нас. А возможно, виноватых нет вовсе. Есть только шрамы.

Они приходят, эти волны воспоминаний. И в них я разный. Порой я – герой на пьедестале собственного мифа. Вот я защищаю слабого, вот совершаю смелый поступок, вот дарю любовь, которая, кажется, могла осветить весь мир. Я вижу восхищение в чужих глазах, чувствую тепло собственной значимости. Я – хороший.

А в следующей волне – я монстр. Эгоист, предатель, трус. Вот я отворачиваюсь от нуждающегося в помощи, потому что спешил на важную встречу (которая оказалась пустой). Вот я лгу самым близким, прикрывая свою слабость красивыми словами. Вот я молчу, когда надо было кричать, и кричу, когда надо было молчать. Я вижу боль, которую причинил, отраженную в чужих глазах как укор. Я – плохой.

Но самое страшное – это волны, где я сам себе чужой. Где я смотрю на свои поступки, на свои слова, на свое лицо на старых фотографиях – и не узнаю. Кто этот человек, который так холодно расчетлив? Кто этот человек, который способен на такую мелкую подлость? Кто этот человек, который смеется в тот момент, когда надо плакать? Это я? Не может быть. Это не я. Но факты – упрямы. Поступок совершен. Слово сказано. След оставлен. И это непризнание себя – самое глубокое, самое леденящее одиночество. Оно страшнее любого обвинения извне. Это распад собственного "Я" прямо на глазах, в потоке неумолимых, хаотичных волн.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.