«Кто ты?». Часть 2

Редактор и корректор Т. П. Попова

© Чингиз Алиев, 2022

ISBN 978-5-0056-5802-9 (т. 2)

ISBN 978-5-0055-3275-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Пока я учился в Ставрополе, наша инспекция при райисполкоме была ликвидирована, и меня вместе с другими работниками перевели на работу в опытно-показательное хозяйство, организованное вместо инспекции. Был хрущёвский период, и ничего удивительного, что всё постоянно ликвидировалось, организовывалось что-то новое – и так без конца. Помню по истории, как одному бывшему высокому партийному руководителю (кажется, Рыкову), которого судили в группе врагов народа в сталинский период правления, на суде задавали вопрос, чем он лично вредил государству. Так вот на этот вопрос подсудимый Рыков ответил: «Я занимался реорганизацией существующих властных и исполнительных структур и тем самым создавал неразбериху и хаос».

Примерно в таких условиях мы жили в то время, и я начал свою деятельность во вновь организованной структуре с азов племенной работы, а именно с татуировки и биркования животных. Мне стоило большого труда убедить закостеневших руководителей колхоза имени Кирова, на базе которого было организовано опытно-показательное хозяйство, в необходимости этого мероприятия как первого шага к ведению племенного дела, да и вообще к созданию эффективного учёта и отчётности в животноводстве.

В разгар этой работы я читал в газете, что Азербайджанский научно-исследовательский институт объявляет конкурс на поступление в аспирантуру по ряду специальностей, в том числе и по специальности «биология размножения сельскохозяйственных животных». У меня был неиспользованный отпуск за год учёбы в Ставрополе, да и этот год подходил к концу. К великому удовольствию руководителей хозяйств, я получил отпуск, приготовил необходимые документы и уехал в город Кировабад, где находился институт, объявивший вакансии на поступление в аспирантуру. Продолжение работы по нумерации животных я поручил руководству и зоотехнику хозяйства, хотя отлично знал, что не только никто ничего не будет делать, а максимум через неделю все инструменты и реактивы бесследно исчезнут. Может, кому-то нужна налаженная работа, но только не этим. На азербайджанском языке быть правильным человеком звучит как быть «ровным», и мой ставропольский приятель Карим, если кто-то призывал его к порядку, всегда отвечал, что ровным может быть стадион или площадка, а не человек. Так что пусть живут и работают как хотят. У меня совесть чиста.

Приехав в исследовательский институт, я сдал документы, и оказалось, что уже четверо подали свои документы на одно это место. Конечно, в этом ничего особенного не было, такие вещи без конкуренции не обходятся, но меня весьма насторожило поведение секретарши. Она никак не хотела принимать мои документы на это место, предлагая выбрать любую другую вакансию. Чувствовалось, что она что-то знает, что-то хочет сказать, но боится. В конце концов, она пожала плечами и, сказав: «Как хотите», приняла документы и выписала мне экзаменационный лист.

Откуда мне знать, что именно это место было заказным. То есть Министерство сельского хозяйства выделило это единственное место не как плановое, а под определённого человека, с условием, что на это место поступит именно он, а никто другой. Вот почему секретарша так странно вела себя. Ей было жаль меня, но в то же время сказать откровенно об этом она не решалась. В последующие дни я увидел четверых моих конкурентов. Это были богато одетые, солидные дяди лет сорока и выше, которым обычно дипломы, будь они об окончании института или аспирантуры, нужны только для формальности, а не для знаний. Они никогда ничего не знают, кроме двух вещей: над нижестоящим по должности надо глумиться, а перед вышестоящим – поклоны бить. И чтобы больше глумиться, чем поклоняться, нужна должность, а для этого нужен диплом. Вот и все знания.

Как ни крути, четверо из нас вернутся отсюда ни с чем. Так как место одно, и туда всех пятерых не примут. Я знал, что если будет объективный подход, то биологию размножения и философию я сдам на «отлично», а вот третий экзамен, английский язык, я знал неважно. Правда, в свободное от работы время я занимался изучением его с помощью Фикрата, близкого товарища, недавно окончившего институт иностранных языков, но уверенности, как по другим предметам, у меня не было. Есть такой уровень знания, когда не можешь доказать, что знаешь предмет, и всё зависит от экзаменатора. Он может оценить этот уровень на «отлично», а может и на «двойку». И в том и в другом случае он будет прав, всё зависит от его подхода. Это очень скользкое положение, и я очень не люблю оказываться в таких ситуациях. Разумеется, я понимал, что мои конкуренты тоже не англичане и наверняка язык этот они знают намного хуже, чем я, или вообще не знают. Но это уже не моё дело. Каждый отвечает за себя, и я надеялся, что всё же сдам экзамен по этому предмету хотя бы на «тройку».

Экзамен принимали в зале заседания. Как обычно, я зашёл первым, взял билет и сразу же начал отвечать. Комиссия для приёма экзамена состояла из пяти человек. Председательствовал заместитель директора по науке. Говорили все: я отвечал на вопросы, а члены комиссии обсуждали между собой какую-то проблему, да так, что мне приходилось перекрикивать их. Ответив на первый вопрос, я остановился, ожидая вопросы. Но на меня никто не обращал внимания. Так прошло примерно минут пять, может даже больше. Наконец председатель повернул голову в мою сторону и сказал:

– Очень хорошо. Положите билет, и вы свободны.

– Но я ответил только на первый вопрос, – изумился я.

– Всего-то? – спросил он. – Так переходи к следующему, – бросил он и тут же подключился к своим собеседникам.

Я начал отвечать на второй вопрос. Вопрос этот был очень сложный и спорный. У меня была особенность: чем сложнее предмет или вопрос, тем он легче давался мне. Я отвечал обстоятельно, несмотря на то, что члены комиссии были заняты разговорами между собой. Открылась дверь, и в зал зашёл директор института, мужчина средних лет, готовившийся к защите докторской диссертации по биологии размножения животных. Он был в сером макинтоше, а шляпу такого же цвета держал в руках. Он подошёл к своему заместителю, что-то ему сказал и собрался уходить, но, видимо уловив что-то нестандартное в моём ответе, остановился. Примерно минуту слушал меня стоя, затем сел на свободный стул.

– Вас будут ждать, Эйюб Баламамедович, – напомнил ему его заместитель.

Директор института неопределённо махнул шляпой, которую пока ещё держал в руке, и продолжал слушать. Вопрос, на который отвечал я, касался нейрогуморального регулирования процесса оплодотворения. Это было поле битвы между тремя направлениями (школами), существующими в то время в биологии размножения. Я знал отношение всех этих трёх направлений к данному вопросу. Знал я и то, что директор института Баширов Эйюб Баламамедович был воспитанником и сторонником самого мощного из этих направлений, а именно школы академика Милованова. Чувствуя интерес со стороны, я обстоятельно анализировал процесс оплодотворения с самого начала до получения зиготы, объясняя в каждом отрезке процесса роль нервной и секреционной систем, указывал специфику подхода к этому учёных различных направлений, приводил примеры из конкретных исследовательских работ. Говорил я много, примерно час. В зале заседаний стояла гробовая тишина, продолжавшаяся ещё и пару минут после того, как я, закончив отвечать, остановился, ожидая возможные вопросы. Наконец директор встал и, обращаясь к председателю комиссии, сказал:

– Ставьте ему «отлично».

– Но… – хотел возразить тот.

– Я сказал: ставьте ему «отлично», – твёрдо ответил директор и, обращаясь ко мне, добавил: – Пойдёмте со мной.

Мы поднялись на второй этаж и зашли в его кабинет. Здесь он досконально расспросил меня: кто я, откуда, где учился и многое другое. Узнав, что я недавно обучался у доктора Лопырина, он переспросил:

– Вам преподавал сам Анатолий Иванович?

– Да, он сам, – ответил я.

Задав несколько вопросов, касающихся самочувствия Лопырина, и пожалев по поводу его слепоты, он сказал:

– Не стану скрывать, что место, куда вы собираетесь поступать, заказное. Его нам выделил родственник одного из ваших конкурентов, который занимает большую должность в Министерстве. Сам министр лично позвонил мне и велел, чтобы на это место приняли его человека. Но если вы сдадите и два остальных экзамена, я пойду на риск и приму вас. Не каждый день к нам обращаются такие подготовленные люди, как вы. Только никому ни слова о нашем разговоре, и если к вам будет применена несправедливость, что вполне может быть, то обращайтесь прямо ко мне. Впрочем, я и сам буду контролировать.

Троих из моих конкурентов вернули с первого экзамена, но одному также поставили «отлично». Значит, он и был тем человеком, под которого выделили эту вакансию. Потом мы с ним подружились. Звали его Мехтиев Сабир. Это был симпатичный мужчина средних лет с бойцовской фигурой, очень состоятельный. По специальности он был ветеринарным врачом.

Разумеется, исследовательский институт по животноводству, куда мы собрались поступать в аспирантуру, не имел своих специалистов по философии и английскому языку. Поэтому специалисты эти были приглашены из сельскохозяйственного института, находящегося также в Кировабаде, но в центре города. Накануне мы узнали, что экзамен по философии будет принимать доцент кафедры философии сельскохозяйственного института Курбаналиев совместно с теми членами комиссии, которые уже нам известны. Доцента Курбаналиева я знал. Он был сравнительно молодым учёным и преподавал мне в институте. Лекции по философии в институте читали двое: он и сравнительно пожилой, также доцент, Ахмедов. Большинство студентов старались попасть к Ахмедову, так как он умел объяснять законы и категории философии на понятном для всех языке. Курбаналиев же преподавал философию на философском языке, чем и завоевал уважение пусть малочисленных, но толковых студентов. Я учился в группе, где преподавал Курбаналиев, очень уважал его, и, насколько я понимал, это уважение было взаимно.

Вообще, философия была одним из немногих предметов, которые я любил и изучал не по принуждению, а по влечению. И я в корне не согласен с теми, кто считает её не точной, гуманитарной наукой. Хотя старик Эйнштейн говорил, что от философии создаётся впечатление, что «что-то жуёшь, а глотать нечего», но смею сказать, что любому разбирающемуся в философии человеку видна ошибочность такого утверждения. Философия весьма консервативная и точная наука, даже точнее, чем физика и математика. Недаром философия обращается к этим и другим точным наукам как к объектам своего изучения, а не наоборот.

Как потом выяснилось, доцент Курбаналиев был дальним родственником Мехтиева Сабира, моего конкурента. Поэтому, узнав, что экзамен у нас будет принимать он, Сабир вечером этого дня заходит к Курбаналиеву домой и, объяснив ситуацию, склоняет его, в общем-то довольно объективного человека, к тому, чтобы он меня срезал на экзамене или хотя бы поставил оценку ниже, чем ему. Доцент не знал, о ком речь идёт, но обещал Сабиру, что поступит в его пользу.

За пять минут до начала экзамена появился директор института и также зашёл в зал, где уже сидели экзаменаторы. Вызвали, и я, как обычно, зашёл первым. У Курбаналиева было свойство краснеть, если он замечал что-то неэтичное. Увидев меня, он стал пунцовым от неожиданности. Он даже привстал и, поздоровавшись со мной за руку, спросил:

– Почему ты не поступаешь в свой институт? Там тебя все знают.

Он имел в виду сельскохозяйственный институт. Я ответил, что попалось объявление этого института, ну и приехал сюда.

– На какую вакансию поступаешь? – спросил он меня.

Но за меня ответил директор института:

– По биологии размножения, в мой отдел.

– А вы знаете его?

– Нет. Здесь познакомился.

– Одно из его прозвищ – Гегель, так что философию он знает.

– Да, он подготовленный парень.

– А народу много, Эйюб Баламамедович? – спросил Курбаналиев у директора.

– Около десяти-двенадцати примерно, – ответил тот. – Тем более, нечего на этого время терять, – сказал он и велел мне взять билет.

Задав кое-какие вопросы по билету, он почти через пять минут написал мне «отлично», посмотрел налево, потом направо, спросил:

– Может, кто возражает?

Все молчали. Возражений не было.

Удовлетворив любопытство толпящихся у двери очередников, я отправился на автобусную остановку, чтобы поехать в город. В городе я снимал в частном двухэтажном доме небольшую комнатушку, правда, с прихожей и со всеми удобствами. Дом принадлежал очень высокой и дородной старухе, вернее, её сыну, который погиб в автокатастрофе, оставив дом старой матери и молодой, не менее дородной, жене. Детей у них не было, и они большую часть дома сдавали внаём и на это существовали. Рядом со мной жила одинокая дама. Она работала на мясокомбинате и продавала соседям вынесенные оттуда мясо и мясные продукты. Раза два она и мне предлагала по дешёвке купить у неё мясо или колбасы, но я отказывался. Мясо или другие продукты, спрятанные, чтобы вынести с мясокомбината, черт знает на какой части тела, вызывали у меня не совсем положительные ассоциации. Чуть дальше снимал такую же комнату какой-то начальник. Этакий здоровяк с квадратными усищами. Он тоже несколько раз предлагал мне сыграть в нарды, но я также отказывался под благовидным предлогом. Готовил я дома. Вообще, я не любитель ходить по кабакам. В Ставрополе я жил не один, да и условий не было, чтобы самому готовить, поэтому ходил в столовую. Здесь же я покупал продукты типа яиц, колбасы, цыплят и прочих легко приготовляемых продуктов и питался дома, но с соседями не общался. Они видели меня только тогда, когда я приходил или уходил.

И на этот раз, приехав домой из института, я на скорую руку пообедал и лёг на койку отдохнуть. Прошло около часа, и я хотел было выйти в город маленько погулять. В дверь постучали. Это был Сабир Мехтиев, мой конкурент. Мы сели за стол в кухне, я поставил на газ чайник. Он извинился, что вёл деятельность против меня, рассказав о том, что был у доцента дома, и о других неизвестных мне действиях, которые он предпринимал, чтобы завалить меня на экзаменах. Затем он досконально рассказал, как выбивал у Министерства эту вакансию, как договаривался со всеми, от кого зависело, что на это место поступит именно он. Для этого ему приходилось кое-кому платить, и даже довольно значительные суммы. Он честно признался, что никогда не имел особого влечения к науке и заниматься ею не собирается, а аспирантура нужна ему для формальности, для того, чтобы закрепиться на руководящих должностях, так как у него семья и двое детей, и ему надобно обеспечить их будущее.

– Я, конечно, понимаю, что ты намного грамотнее меня, – продолжал он, – и я уступил бы тебе это место, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что через два месяца мне исполняется сорок пять лет, после которых меня ни в какую аспирантуру не примут. Вот я и пришёл к тебе посоветоваться, как мне быть?

То, что он рассказывал, было правдой, и по всему вытекало, что только он один имеет моральное право занять эту вакансию. Я это понимал и поэтому спросил:

– Вы договаривались с преподавательницей английского языка насчёт оценки?

– Да, – ответил он, – она обещала поставить мне тройку, и этого мне достаточно, чтобы поступить.

– Давайте договоримся так, Сабир, – сказал я ему. – Вы решили вопрос с преподавательницей английского языка, и она вам ставит положительную оценку. Я же в английском не так силён, как по другим предметам. Может быть, я и не сдам экзамен. Чего заранее беспокоиться? Но если я сдам этот оставшийся предмет, я пойду к директору и попрошу, чтобы он перевёл меня в другое место. Я слышал, что по разведению животных на три места остался только один человек. Я попрошу его перевести меня туда, я могу и экзамен по разведению сдать. Все эти предметы я неплохо знаю.

– А если он не согласится? – спросил Сабир.

– Если он не согласится, я забираю свои документы – и прощай исследовательский институт. Мне двадцать три года, успею ещё. Устраивает вас это?

Он заметно повеселел.

– Я могу быть уверен в этом? – спросил он.

– На сто и более процентов, – ответил я.

– Вы настоящий человек, Чингиз. Век не забуду.

Он полез во внутренний карман пиджака и со словами «ты недавно работаешь, наверно, туго с финансами» положил на стол несколько купюр. Не знаю, что он прочитал на моём лице, но тотчас поспешно забрал свои деньги со стола и, извинившись, вышел из комнаты.

Преподавательница английского языка, которая приехала принимать у нас экзамен, пустила всех в зал, раздала листы, карандаши и по два текста – один для перевода, а другой для чтения. Тут же лежали несколько маленьких англо-русских словарей для пользования. Впрочем, всё было организовано так, что человек, имеющий представление об английском языке, вполне мог сдать экзамен и получить положительную оценку. Я и Сабир были спокойны. Я сразу понял, что отвечу на эти вопросы, а он знал, что тройка ему обеспечена. Остальные же соискатели бегали по залу, приставали друг к другу и преподавательнице со всякими дурацкими вопросами. Один почему-то потребовал, чтобы ему дали русско-азербайджанский словарь, на что преподавательница ответила, что она по-азербайджански не знает. В общем, полный бедлам.

Закончив перевод, я попросился отвечать. Прочитав мой перевод, она осталась довольна, тем более заметила, что я словарём не пользовался. С чтением тоже получилось неплохо, и преподавательница, сказав, что ещё чуть-чуть и я дотянулся бы до «отлично», написала мне «хорошо», и я вышел. Вторым ответил Сабир, и я решил ждать его, чтобы он не думал, что я сбежал. Вскоре вышел и он, и мы вместе поднялись на второй этаж. Директор института был один в кабинете и сразу принял нас. Узнав, что мы оба сдали последний экзамен, он обратился к Сабиру:

– Товарищ Мехтиев, как вам известно, я знаю, что место это выделено для вас, но и вы, наверное, понимаете, что Алиев более достоин быть зачисленным на него, чем вы. Но чтобы быть справедливым, я решил принять вас обоих. Я уже позвонил заместителю министра по науке и вашему родственнику. Оба они обещают помочь выделить дополнительно ещё одну вакансию по биологии размножения сельхозживотных. Я уже приготовил соответствующее ходатайство. Однако если посылать это по почте и ждать ответ также по почте, пройдёт уйма времени, а приказ по результатам приёма задерживать особо нельзя. Вот ходатайство, возьмите его и выезжайте сегодня же в Баку. Я вам даю три дня сроку. За это время приедете с положительным ответом – значит, всё хорошо, нет – пеняйте на себя, в приказе будет фигурировать Алиев, не вы. Всё понятно?

– Да, – ответил Сабир.

– Ну и с богом.

После такого поручения просить у него то, что мы задумали, было бы неуместно, во всяком случае пока.

Расстались мы с Сабиром в городе. Он торопился взять из дома кое-какие дорожные вещи и успеть на самолёт, а я – домой. Прощаясь, я сказал ему, что в случае неудачи договор наш остаётся в силе. Он обещал, что сделает всё, чтобы выторговать ещё одно место, и мы расстались.

Это был понедельник. А в пятницу уже висел приказ института по результатам конкурса, и мы оба были приняты в аспирантуру. Сам директор института взялся руководить нашими научными работами, а консультантом был определён академик Виктор Константинович Милованов, руководитель отдела биологии воспроизведения и искусственного осеменения сельскохозяйственных животных института животноводства в Подмосковье, один из основоположников этой науки в СССР.

По совету руководителя я должен был вести исследовательскую работу по вопросу возрастной динамики изменения половой сферы, как анатомо-физиологически, так и на клеточном уровне. Было договорено, что материалы для исследования я соберу в республике, а лабораторные анализы буду выполнять в Подмосковье. Хозяйствами для сбора материалов были определены колхозы «Славянка» и «Ивановка» Гедабекского района.

Основное население этих колхозов было духоборами. Они хоть и христиане, но обряды христианские не признают, кроме свадеб и похорон, и отказываются служить в армии и ряде других государственных учреждений. По этой причине Николай I и последующие правители в своё время гнали их из России. Большая часть этих людей нашли убежище в Канаде, а некоторые обосновались в хозяйствах Шамхорского и Гедабекского районов Азербайджана. Мне пришлось жить среди них и близко общаться с ними. Скажу, что это очень дисциплинированный и трудолюбивый народ. Стоило ли императору лишать Россию таких трудяг из-за каких-то пустяков!

Познакомившись с хозяйствами и сделав набросок методики проведения работы, я собрался ехать в Москву для окончательного согласования и утверждения методики у научного консультанта. В Баку я зашёл в Министерство и встретил там Сабира. Он сказал, что тоже собирается в Москву, и мы договорились поехать вместе на скором поезде Баку – Москва, который отправляется из Баку ночью. Не успели мы до конца договориться, к нам подошла симпатичная азербайджанка, как потом выяснилось секретарша министра, и сказала Сабиру, что тот его вызывает. Он попросил меня подождать его в приёмной, а сам зашёл в кабинет министра. Примерно через пять минут заработал селектор, и секретарша показала мне на дверь кабинета.

– Министр ждёт вас.

На такие вещи я не рассчитывал, придя в Министерство, поэтому в недоумении зашёл в кабинет. Когда я учился в институте, этот министр работал у нас, преподавал какой-то предмет на агрономическом факультете. Поэтому мы в некотором роде были знакомы, и он это сразу отметил, сказав: «Я так и предполагал, что это для тебя просят дополнительное место». Из дальнейшего разговора выяснилось, что ему нужно послать одной приятельнице в Москву несколько ящиков дефицитных для России фруктов, и, поскольку мы едем в Москву, то вполне можем их захватить.

– Фрукты в основном быстропортящиеся, поэтому поездом их свежими не довезёшь, да и вам незачем трястись двое с лишним суток.

Он посмотрел на часы и продолжил:

– Через три часа улетает самолёт Баку – Москва. Сейчас я дам указание, вас отвезут, куда скажете. Возьмёте свои вещи, затем в аэропорт. Там вам купят билеты до Москвы, погрузят ящики в багаж, а в Москве вас встретят. Думаю, что особого труда не составит вам выполнить эту мою просьбу.

С начальником какого-то главка мы поехали сначала на железнодорожный вокзал, взяли оттуда мой чемодан, потом куда-то за вещами Сабира, а затем в аэровокзал. Этими несколькими ящиками оказались штук не менее тридцати-тридцати пяти всевозможных картонных, фанерных ящиков разного формата, сумок и прочих ёмкостей, заполненных до отказа различными фруктами. Прилетев в Москву, мы услышали радиообъявление о том, что нам надо подойти к справочному бюро вокзала. Там нас ожидала молодая, модно одетая дама лет двадцати-двадцати пяти. Знаете, бывает такая фигура, как будто она не материальная, а воздушная и парит в воздухе. Вот примерно такой внешне была и эта дама. Она очень мило нас встретила и, узнав о количестве ящиков, позвала двух грузчиков. Дама приехала на машине «Волга». После погрузки части ящиков она с двумя грузчиками уехала, а мы остались караулить ящики. С последним рейсом она взяла и нас. Я пробовал отказаться, но она даже несколько бесцеремонно посадила меня в «Волгу», сказав, что ей приказано привезти нас с собой и она не смеет ослушаться. Мы не знали, кто это такая, а спрашивать было неудобно. То, что она не та, кому адресованы фрукты, я понял, так как та была известной кинозвездой, народной артисткой СССР. Думаю, что всё население Советского Союза знало её по множеству картин, в которых она снималась. В то время у неё была юная дочь, да и она сама, может быть, ещё жива, поэтому не будем называть её настоящего имени, а назовём условно артисткой. В конце концов, это не так уж и важно, да и не будем забывать, что говорить всё время правду так же неприлично, как и ходить голыми.

Так вот, мы не знали, кто такая эта дама, и это затрудняло наше общение. Лично я никогда не думал, что в наше социалистическое время где-то кто-то держит служанку, кем она и оказалась. Барыни и служанки были для меня терминами прошлого века, но, видимо, я ошибся. Для кого-то всё же делается исключение и при социализме. Представилась она Верой и, улыбаясь, уточнила:

– Одна из трёх символов любви.

Жили они в так называемом сталинском высотном доме на втором этаже. Вера показала нам комнату, расположенную с правой стороны прихожей, сказала: «Располагайтесь, это ваша комната» – и удалилась. Комната была средней величины с двумя роскошными диванами и не менее роскошными рисунками на стенах. В комнате находились телевизор, радио, телефон и круглый стол, на котором стояли различные фрукты южного или азиатского происхождения. Видимо, есть и другие поставщики у них, кроме нас. Мы поставили свои чемоданы за дверью около вешалки и подошли к единственному окну. Вид был ошеломляющий. Особенно поразило количество машин на улице. Невольно вспомнил я свою деревню с двумя полуторками. Правда, говорили, что Гындаф Акбер, который жил у нас в деревне и промышлял спекуляцией одежды, привезённой им из Армении, купил недавно старый «москвич». Но разве сравнить эту громаду с тремя жалкими машинами?