Пустоты Левиафана

За широкими окнами под шум морского бриза, плавно лился крепкий храп. В комнату нехотя проникали лучи солнца, не по своей воле, а исправно выполняя ежедневную работу. Кровать пустовала, посреди хаоса валялись скомканные бумаги. На пуговицах штанов, свисающих с подоконника, поблескивал популярный лейбл. Каждый новый звук храпа, заставлял подрагивать опрокинутые бутылки на столе.

Этот звук выходил из-под подушки, что слегка покачивалась, выглядывая из-за кровати. Так бы, продолжалось до полудня, если бы не затрезвонил телефон.

Промямлив ругань, из-за кровати высунулась голова. Подушка стремительно улетела, приземлившись в остатки вчерашней пиццы.

– Кхр-р… ух… башка трещит. Что там еще?! – разыскивая телефон, шарила рука.

– Иван слушает! – не открывая глаз, промычал молодой человек с опухшими веками.

‑ Ваня, срочно в офис, на разговор!

Парень оживился и попытался культурно, насколько мог, ответить:

– Валерич, буэт сделана…

Голос строго отрезал:

– Чтобы через час привел себя в норму, жду!

Стоя у зеркала, Ваня отметил, что опухли не только глаза, но и челюсть с желтоватым пятном под губой.

Отчего он довольно ухмыльнулся:

– Эх! Неплохо я его, а?!

До редакции добрался с огромным опозданием. Босс, видимо нервничал, а секретарь, неодобрительно косилась на синяк под глазом молодого журналиста.

– Заходи уже, присаживайся, – уставившись в кипу бумаг, ответил босс.

– Так, Иван! Без лишних церемоний! Пора нам видать, расстаться. Мне утром звонили из полиции, на тебя дело заводят!

У Вани похолодело внутри, будто к сердцу прикрепили ледяную рельсу, с того самого завода, где он осенью брал интервью у специалиста по импортозамещению. Иван принялся подключать остатки памяти:

«Что я вчера натворил?»

Мысли не клеились, и он лишь потер давящую челюсть.

– Я долго присматривался Вань, скажу, талант у тебя есть. Журналист выйдет, да и читают тебя, как видишь. По части прибыли журнал наш подрос, тоже не без твоей помощи! Но, друг, сам знаешь, как человек ты… мягко говоря, так себе. За год работы куча проблем, из-за вашего величества. Перешла к конкурентам наша Танечка, да и работать с тобой добрая половина редакции уже отказывается, а теперь еще и полиция! Хотел поручить задание, но, друг, ситуацию ты усугубил.

Ваня вздохнул и снова стал работать с воспоминаниями:

«Вот я с какой-то подругой выхожу из ночного клуба. Покачиваясь, сажусь в машину. Дальше что-то происходит нехорошее… но что именно? Никак не вспоминается. Затем провал, темнота… ключ в замке квартиры».

– Босс! Я не оправдываюсь, не умоляю. Считаете, что есть шанс – отработаю, даю слово! – вглядываясь в глаза Валерича, произнес Ваня.

– Так! Сам решишь проблему? Оставлю за тобой место, а нет, уж извини. Наворотил дел, – ответил начальник, – сейчас отправляйся разгребать это, тебя ждут, адрес у секретаря.

«Улица Морская, дом 3… – да ведь это больница… что за пациент там, избил я его, или как?!» – с адресом в руках, парень выходил из лифта.

На парковке заметил, фара у машины вдребезги. Закрыл глаза и попытался смахнуть гримасу тревоги. Спешно добрался по нужному адресу, нашел корпус. На стук в дверь палаты не ответили, но почему-то стало понятно, что можно войти.

В комнате обитала темень, окна занавешены, палата крошечная. По центру разделительная штора, перед которой стул и тумбочка.

Почти сразу зазвучал хриплый голос, как будто продолжая неоконченную беседу, правда шел он не из-за шторы, а отдавал эхом из пустоты, со стороны Ивана.

– Заходи Вань, заждался!

«Знает… кто я?! Видать, уже отработали по мне! Эх-х, надо же, вляпаться так?» – скривился, ожидая от пострадавшего требований, помощи, а может, денег, взамен решения вопроса с полицией.

Ваня шагнул, протягивая руку к заградительной шторе.

– Нет, нет! Ты там, а я здесь! – ответил скрипучий голос.

– Денег мне от тебя не нужно Ваня, и просить нечего. А зовут меня – Дометий. Старик я! Уж извини, голос в молодости остался, да такой, что не у каждого певца теперешнего есть, хе-х-х, – попытался засмеяться старик, да закашлялся.

«Так! Родных у него нет… хочет, чтобы я навещал, да «танцевал» здесь, весь день, с судном или подгузниками его. Ох-х попал…» – поморщился парень, представляя себя в роли сиделки.

Старик засмеялся:

– Господь послал мне юмориста, да-а, когда-то сам такой же был. Ладно, пошутили, а теперь присаживайся.

Кровать скрипнула в тон с голосом, и дед продолжил:

– Умираю я, сынок, но… так видать, суждено, что ты, последняя душа, кому нужно рассказ мой выслушать, а раз у меня в гостях журналист, так вдвойне польза выйдет.

Ваня выпрямился на стуле, наклонив голову вбок, как делают собаки, превращаясь целиком в слух.

Дед продолжил:

– Занимало меня всю жизнь устройство мира, страстно философами зачитывался, мифами, в религиях искал ответы. Путешествовал много по местам, где нащупывал тайны. В бермудском треугольнике побывал даже, хе, хе, хе-хех-х…

Дед засмеялся, но охнул.

– Хотел секреты мира увидать, руками нащупать. Оказался однажды в Европе, ходил-бродил по антикварным лавкам, книжки листал и наткнулся я на одного прохвоста, торгаша. Пообещал он египетские рукописи мне раздобыть. А сам, завел в подворотню… Ох, попало мне тогда, от его дружков. Все отняли! Да еще и голову проломили. Долго лежал я там, а очнулся от внушительного голоса. Откуда шел он, не знаю, только сразу я доверился Ему, нельзя было не поверить, понимаешь?! Пообещал голос, что найду, то, что искал, нужно только взять билет на пароход и найти какой-то колодец над водой.

– Избитый, еле добрался до номера. Две недели провел в больнице, подлечили меня, и рванул я в порт, разыскивать тот колодец. Но, сколько ни спрашивал, никто о колодцах не слыхивал, чтобы они в море или в реках строились. Два дня потратил на расспросы мореходов, только все без толку оказалось. На остаток денег купил билет на первый пароход и с чемоданом отправился в руки судьбы. Сейчас, я, наверное, из дому бы не вышел, все не обдумав, а в молодости все было открыто для страстной души, тайны манили, притягивали. Сейчас уж все другое…впрочем, мне, итак, не выйти отсюда уже, эх-хе-хе-е, – дед снова засмеялся, сквозь боль.

– Нашел я тогда причал, выясним на чем в море иду и обомлел – стоял передо мной гигант – белоснежный пароход. Плыли мы несколько дней, пока не грянул шторм. Да! Сынок, чтобы потом не сказал, что выдумал дед историю, записывай, проверишь потом. Блокнот у тебя всегда в левом кармане, вот и доставай, кхе-кхе-е.

Ваня машинально полез в карман пиджака, вытащил карандаш и блокнот, не спрашивая о том, откуда старик узнал о нем, и начал писать.

Шторм тогда действительно закрутил сильнейший. Я не первый раз плавал, вижу, раз такая буря началась – жди беды. И вот уж, через пару часов, накренился наш пароход, да так, что назад возвратить его никакая сила не могла. Выбежал я на палубу, и сиганул прямиком в волну, под крики пассажиров. Не прыгнул бы, там и задавило, точно! До утра море бушевало, ночь продержался за надувную лодку, плавая, как буек, до полудня примерно, а внутри лодка вся народом забита была, не влезть.

Солнце жарило, мучила жажда, силы оставили, а от парохода моего и кругов на воде не шло уж, потонул целиком, белый красавец. Понимаю, конец приближается, лежу и молюсь. По правде сказать, никогда я не молился так, до того дня!

Часы шли, кожа разбухла от воды и солнца. Прыгнул я ведь ночью, в чем спал, а деваться некуда и укрыться от жгучих лучей тоже нечем. Внутри мутит, глаза раскрываю, жжет как огнем. Тут слышу, оживление в лодке, народ что-то выкрикивает, все громче и громче. Тут голос барышни, как завизжит: «Что это, люди-и-и! Во-о-да! Напьемся!»

Я и глаза открывать не стал, думаю:

"Дошла девица до кондиции. Чем тут напьемся, посреди моря?!"

Все бы ничего, только и другие стали крик поднимать, старухи, дети, и мужик какой-то, что в лодке оказался.

Отплыл я в сторону, а веревку не отпускаю. Разглядываю и сам не верю, словно видение, что случается посреди пустыни, когда жажда сушит.

Да, брат, в пустыне я тоже бывал. Идешь с караваном, а мерещится всякое, особенно под закат солнца. Озеро привидится или река. Только миражи это, нельзя им доверять. Подумалось тогда мне, что также и здесь. Но как же это, столько народа, и всем одно мерещится?

Подплыли к колодцу, ощупали камни, и не верим, посреди волн, морских, стоит он, высокий и крепкий. Что здесь делает? Чудеса! Нашлась у одной дамы кружка, привязали мы веревку и зачерпнули воды. Первым дама ее опробовала. Смотрим на нее и глаза округляются, как она глоток за глотком, кружку опорожняет. А потом, как закричит: – Пре-е-сна-а-я-я!

Принялись мы пить по очереди, набросился на воду и я! Вкуснейшая пресная водица! Покумекали и решили, привязать лодку к колодцу, все равно плыть некуда, а раз стоит он здесь, значит, люди бывают, а может и земля недалеко. После уже, как спасли меня, узнал, что встречаются такие источники, что под соленой водой проходят и колодцы тоже в таким местах чудесным образом строят. Вспомнил я о голосе, что говорил мне про это место. Значит, нахожусь там, где нужно!

Стояли мы там, еще сутки, снова небо затянуло и дело к шторму пошло. Ночью волны били такие, что удержаться невозможно за веревку от лодки, чувствую, тону. Закрутило волной и ударило меня, сознание там и потерял.

Очнулся, словно сквозь сон слышу – тишина. Да не может такого быть! Или умер я? Вокруг полумрак, прохлада, один лежу, словно под куполом пещеры или на дне колодца. А впереди красноватый огонек поблескивает. Поднапрягся, встал и покачиваясь направился к свету. Хоть и силы оставили, а узнал тогда, как приятно идти по земле, после болтанки морской.

Стены рядом шершавые, словно скала. Чем ближе к красноте, тем ярче свет и шум неприятный. Час или больше я так шатался как пьяный по палубе, и добрался до отверстия в скале. Смотрю в красноту, словно огонь внутри. Сделалось мне тяжело на сердце, не знаю куда и девать себя от муки. А внутри пещеры, свой мир, только непонятно ничего, столб или смерч крутится как лава, красный, размером с гору добрую. Вершины огня не видать и звучит столб монотонно, мощно, режуще.

Куда попал? Неужто земное ядро? Да ведь не может этого быть, жара нет от столба… не пойму.

Прислушивался я и присматривался, и стал понемногу разделять звуки. Послышался мне крик человеческий или звериный. Страсть сколько голосов, что слились в единый вопль. Вглядывался я в основание бездны, а оттуда стремительно мчится на меня туча, вижу я ближе и ближе она. Гляжу, а не туча то, а змей бескрылый. Летит быстро, как молния. Облетел зверь столб огня, покрутился, не торопясь, сделал витков несколько и повернул голову ко мне. Рассмотрел и вмиг рванулся к моему окошку, из которого я выглядываю.

Развернулся я бежать, а туннель за спиной исчез, как не было его, стена только руки колет. Кровь во мне бьет, деваться некуда. Думаю, сожрет! Как есть сожрет! И за что меня Господь отправил в этот Тартар? Столько перенес я с пароходом, а теперь суждено умереть в лапах монстра чешуйчатого.

Обернулся, дрожу как ветка осиновая, по которой зимой, птички скачут, а зверь меня разглядывает. Один глаз его, больше парохода, на котором я затонул. Заметил я, что вновь молюсь, по привычке или от страха, не знаю, но легче на сердце от этого, да и зверь никаких действий ко мне не предпринимает. Тут развернулся он всей мощью и раскрыл пасть, а оттуда столб пламени, сквозь острые зубы. Подпитал он слегка огненную воронку, а шум со стонами только усилились изнутри, и завертелся вихрь сильнее, чем раньше.

Потяжелело мне, сердце дрожит, наполнился я отчаянием, вперемежку с болью душевной. Вспомнил, как бросил жену, отправляясь в первое путешествие, как плакала дочка. Забрал я у них последние деньги и дверью хлопнул. Вспомнил и мать, о которой позабыл надолго, до письма, что померла она, меня не дождавшись. Восстали в памяти, увлечения молодости, о которых и говорить совестно. Опустил я голову и захотелось не рождаться никогда на землю эту. За чем гнался? Что искал? Зачем бед столько натворил?

Глянул на зверюгу, а он все кружит и хвостом размахивает, словно смеется надо мной. Чувствую, голову сдавило, в сердце буря поднялась, хуже прежней, ощутил я мысли, слова готовые, предложения целые, будто пронзает меня ими.

– Ты, говорит – Дометий, узнал меня! Но сам в себе не сознаешься, искал и нашел!

– Кто ты? – спрашиваю.

И сам в себе понимаю – знаю чудище! Но, как?!

– И ч-что з-здесь делаешь, откуда т-т-ты? – заикаюсь, дрожа от ужаса.

– Я не зверь, я больше! Я служу! Я один! Нет сильнее тварного создания! Нет подобного мне, и нет мне пары, чтобы не заполнили мы землю и не вытеснили вас – человеков! Но, я жду конца! Конца всего, чтобы явить свою силу! Живи Дометий и думай, или станешь частью меня!

Змей блеснул чешуей, отблески вспыхнули у меня в глазах и мир словно потух, как свечка, что сожгла до основания свой воск.

И я добавлю от себя:

– Живи в чистоте Иван, не позволяй упасть себе, меняйся, умножай талант, не дай украсть душу, заполнись добром…

Голос закашлялся и захрипел.

Иван взволнованно поглядел на штору, за которой послышался резкий и неприятный писк аппарата. Стержень его карандаша сломался от давления руки и покатился к двери. А на пороге появились торопливые туфли медсестры. Та резко отодвинула штору и занялась трубками входящими в тело старика, что лежал на кушетке. Казалось, дед прожил лет под сто, скудная бороденка, седая голова с прядями и широко открытые, голубы глаза, смотрящие на место, где сидел Иван.

Парень тихо спросил:

– Кто был этот Дометий?

Медсестра подняла взгляд и удивленно скривила лоб:

– Родственник? В последний день объявился?

Иван вздохнул:

– Нет! Это я! Из-за меня его вчера привезли!

Медсестра качнула головой:

– Что? Да он месяц здесь мучается, обгорел сильно, все молился за кого-то, а ожоги его все росли.

Медсестра подняла одеяло, под которым лежало забинтованное по пояс тело, словно приготовленная к погребению мумия.

– Значит, говоришь, Дометий? Ну и имя. Откуда знаешь, если не родственник? – спросила сестра, направляясь за доктором.

– Он сказал, – запихивая блокнот в пиджак, ответил Иван.

Медсестра ухмыльнулась:

– Может, ты того? – покрутила у виска, – то «вчера привезли» повторила нараспев, пародируя Ивана, то «заговорил дед»! Ты с кем беседовал? Он немой, мы даже номер полиса не смогли выбить, не то, что имя. Только и нашли в кармане, визитку журнала или газеты какой-то.

У Ивана сжалось сердце, мысли завязались в узелки, он попробовал возразить, но стук туфель медсестры быстро застучал по коридору.

Не оборачиваясь, парень вышел из палаты и поплелся. Удушливый воздух застрял между домов, отказываясь нести привычный бриз. Зазвонил телефон, на экране показалась надпись «Верка №2 (бывшая, с пляжа)». Надоедливый аппарат мигом очутился в мусорном контейнере, продолжая изливать оттуда мелодии арфы. Совсем рядом ударили в колокола, Ваня поднял голову, и заметил, что оказался у каменной стены старого больничного храма.

Внутри церкви, под сводом купола обитала прохлада, свечи мягко освещали фрески. Парень тихо шагал вдоль икон, рассматривая одно изображение за другим. Вдруг глаз зацепился за что-то, отчего стук в сердце усилился, и парень замер.

На темной стене извивался огромных размеров змей, из пасти которого исходил столб пламени. Вокруг толпились люди, над тварью проплывали лодки, зверь бил хвостом по воде, пытаясь поймать рыбаков, создавая чудовищные волны.

Под фреской завивался трудночитаемый текст:

«Это – море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими, там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нём».

«Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? Вденешь ли кольцо в ноздри его? Станешь ли забавляться им, как птичкою?

Не упадешь ли от одного взгляда его? Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его? Круг зубов его – ужас. Глаза у него как ресницы зари, из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры, из ноздрей его выходит дым. Дыхание его раскаляет угли. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас.

Он на острых камнях лежит в грязи. Он кипятит пучину, как котёл. Нет на земле подобного ему, он сотворён бесстрашным, он царь над всеми сынами гордости».

«В тот день поразит Господь мечом Своим тяжёлым, и большим, и крепким, левиафана, змея прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убьёт чудовище морское».

Иван вышел на улицу, сел на скамейку, мысли кружили словно в пустом хаосе:

«Зачем эта встреча? Откуда я знаю зверя?»

Пустота заиграла в глубинах сердца, дрогнула, от незримого горького лекарства, что пыталось заполнить душу и обратить ум.