Не смотри на меня

Глава 1

Кабинет Анны Сергеевны находился в дальней части старого дома — в том крыле, куда редко заглядывали посторонние, и где даже самый настойчивый городской шум терял свою наглость. Возможно, именно эта отдалённость и тишина и составляли главную прелесть комнаты для человека, привыкшего выслушивать чужие тайны.

Стены были выкрашены в бледные, почти прозрачные тона, которые ни к чему не обязывали и никому не мешали, а свет, пробивавшийся сквозь голые ветви каштанов, ложился на пол сетчатыми узорами.

Луиза села в глубокое кресло напротив психолога. Её поза была безупречна — прямая спина, сложенные на коленях руки, — но пальцы слегка подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. Луч солнца, пробившийся сквозь ветви, коснулся её длинных светлых волос — настойчивый, как чужой взгляд, который не просит разрешения. Она провела ладонью по волосам, словно отгоняя невидимую, но липкую нить, и в этом движении было что-то кошачье, испуганное: не то чтобы больно, но слишком личное, будто кто-то заглянул туда, куда она сама не заходит без стука.

Анна Сергеевна откинулась на спинку кресла, сложила руки домиком.

— Луиза, — спокойно произнесла Анна Сергеевна, и в этом «Луиза» было что-то успокаивающее. — Я вам напоминаю.

Она сделала паузу — не длинную, но достаточную, чтобы слова успели осесть.

— Это не болезнь. Не травма. — Она чуть подала корпус вперёд. — Это одна из вариаций человеческой сексуальности. Так же, как есть люди с высоким либидо, есть те, у кого оно умеренное... — Она развела руками, показывая эту плавную градацию, — а есть те, кто не испытывает сексуального влечения вовсе.

Она помолчала, глядя Луизе в глаза, и голос её стал чуть мягче, почти доверительным.

— Фокус должен быть не на «преодолении», — она выделила это слово лёгкой, почти незаметной усмешкой, — а на понимании себя. И создании комфортной жизни. В соответствии со своей идентичностью.

Луиза раздражённо помотала головой. Она всё уже это слышала — десятки раз. В груди закипала знакомая волна досады.

— Простите, — её голос прозвучал резче, чем она хотела, — но эти слова не помогают. Я не хочу слушать про «вариации» и «идентичность».

Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями, и продолжила, глядя куда‑то в сторону, будто разговаривая сама с собой:

— В четырнадцать лет начался период полового созревания, — голос Луизы стал тише, как будто она боялась, что стены услышат. — Мои одноклассницы тогда начали проявлять повышенный интерес к мальчикам… А мой мозг забил тревогу. «Почему мне не хочется больше времени проводить с парнями?»

Она опустила глаза на свои руки, сжатые на коленях. Потом подняла голову и посмотрела на Анну Сергеевну с застывшей вопросительностью:

— Может быть, я не такая, как все? — выдохнула она. — Из-за этого страха я и начала встречаться с мальчиками.

Анна Сергеевна не ответила сразу, ожидая продолжения, но Луиза молчала.

— То, что вы почувствовали тревогу, — совершенно естественно. В подростковом возрасте мы особенно чувствительны к тому, «как у всех», ищем подтверждения, что мы «нормальные».

Она сделала паузу, чуть приподняла бровь, как бы проверяя, доходит ли смысл.

— Но норма — это не единая линейка, а палитра. Вы испугались отличия — и попытались подстроиться.

— Я всегда любила романы и мне тоже хотелось испытать похожие сильные чувства. Но если я хотела — почему их не было? Разве так может быть?

— Конечно, может. — Анна Сергеевна чуть наклонила голову, давая понять, что вопрос Луизы не кажется ей странным. — Литература даёт нам карту чувств… — она сделала паузу, подбирая слово, — но не инструкцию к ним.

Она помолчала, глядя Луизе в глаза, и продолжила:

— Вы хотели испытать то, что переживают героини. Это естественное желание — прикоснуться к красоте, к глубине эмоций. — Она чуть приподняла бровь, будто подчёркивая важность этого «естественного желания». — Но важно заметить: романы описывают исключительные моменты, сгущённые до предела. А реальная жизнь… — она развела руками, словно показывая, что жизнь не умещается в одну линейку, — многомерна. И не состоит только из таких моментов.

Анна Сергеевна не спеша поправила ручку, лежавшую на столе, — маленькое, почти незаметное движение, которое позволило Луизе перевести дыхание.

— Исследования показывают, что примерно один процент людей на Земле — асексуалы. Романтические чувства и желание близости им не чужды. — Голос стал тише. — Но многие не осознают свою особенность. Или боятся открыться.. Это может вызывать чувство изоляции, неприятия. — Она вздохнула, и в этом вздохе слышалось: да, мир жесток, но мы здесь, чтобы с этим справиться.

Луиза слушала узорчатую речь психолога, как музыку. Не столько вникая в смысл, сколько упиваясь её архитектурой — изящной, строгой, где для каждого чувства нашлась своя клетка, а для каждой боли — точный термин. Пока он звучал, она могла не проваливаться в вязкую трясину ощущений, а парить где-то сверху, «над». Она любила эти умные фразы не за истину — за то, что они служили ей пропуском в мир, где её понимали без лишних вопросов, где сложность была не пороком.

— Однако, — продолжила Анна Сергеевна, — если асексуальность принята самим человеком и его окружением, она может привести к очень глубоким эмоциональным связям. И к позитивному опыту отношений.

Она замолчала, оставляя Луизу наедине с этими словами.

— Да…мысль быть с кем-то меня не отталкивает…Но только не физически… Кто-то любит борщ, кто-то — лазанью, кто-то не ест грибы, а кто-то — мясо. У каждого свои предпочтения. Если человеку не нравится секс, то что в этом такого? Жизнь крайне разнообразна, и каждый находит занятия себе по духу. К примеру, у меня много кактусов, но я не считаю, что всем необходимо срочно заняться их разведением.

Анна Сергеевна слегка наклонила голову, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку — не насмешку, а скорее интерес.

Пауза затянулась так туго, что Луиза услышала, как тишина давит на перепонки —особым давлением, которое бывает перед грозой, когда воздух становится твердым.

Анна Сергеевна любила, когда на сессиях возникала тишина. Она давала клиенту возможность поискать ответы внутри себя. Не хвататься за первую пришедшую в голову мысль, а взглянуть на ситуацию с разных сторон и узнать о себе что-то новое.

Луиза коротко выдохнула — как перед прыжком, который никак не решаешься сделать. И добавила:

— Я легко могу завести отношения, — Луиза расправила плечи. — Я прекрасно осознаю, что красива. Мужчины обращают на меня внимание, — продолжила она уже тише, будто признаваясь в чём-то постыдном. — Знакомятся, приглашают на свидания. И я хожу. Вы знаете о всех моих встречах. Но... они либо требуют, либо обижаются. — Она перевела дыхание. — У меня были встречи и с девушками. Ничто… — она запнулась, подыскивая слово, — не принесло удовольствия. Она сказала это, и сама удивилась, как спокойно звучит голос. Раньше, внутри поднималась тошнота — такая, будто она проглотила ледяную воду на пустой желудок. Сейчас — ничего. Только усталость.

— Пытаясь выстраивать близкие отношения, примерно от каждого своего романтического партнера в разных вариациях я слышала фразу «да ты вообще больная, тебя надо лечить». Как это било по самооценке? Очень сильно. Словно кто-то брал молоток и бил по позвоночнику... Теперь я хожу на свидания только потому что тёти просят и «так надо».

— Вот как, — произнесла Анна Сергеевна с той особенной, чуть приподнятой интонацией, которая означала, что она нашла в словах пациентки нечто достойное внимания. — Стало быть, для ваших тётушек соблюдение обычая превыше ваших собственных чувств?

— Получается, что так, — вздохнула Луиза. — Они искренне верят, что делают всё для моего блага.

— Асексуальные люди нередко сталкиваются с непониманием, осуждением или давлением со стороны семьи, партнёров или общества в целом. — отметила Анна Сергеевна.

— Да, — прошептала она. — Как будто я — ошибка в чьей‑то идеальной картине мира.

Луиза перевела взгляд на окно, словно ища опору. Поняв, что опоры не дождётся, сказала с неожиданной лёгкостью:

— На последнем свидании я разыграла роль Наташи Ростовой, — в голосе прозвучали непривычные, почти игривые нотки. — Было весело.

Анна Сергеевна слегка улыбнулась, уловив перемену в настроении клиентки.

— Наташи Ростовой? — переспросила она с искренним интересом. — Расскажите подробнее. Что именно вы делали?

Луиза чуть откинулась на спинку кресла, и на её губах заиграла озорная улыбка — в её глазах появилось что‑то игривое.

— Я разыграла целую драму, — призналась она. — Сначала рассказала моему спутнику про Болконского — про нашу встречу в саду, про его трагическую смерть… Он слушал, затаив дыхание, даже глаза увлажнились. Я чуть не рассмеялась прямо тогда, но сдержалась и перешла к Пьеру. Рассказала, как он нашёл меня спустя годы, как мы поженились, как строили новую жизнь…

Она не смогла сдержать короткий смешок.

— А потом, — Луиза сделала драматическую паузу и подмигнула, — я сказала: «И у нас родилось четверо детей»

Анна Сергеевна приподняла бровь, ожидая продолжения.

— И что же произошло? — уточнила она с улыбкой.

— Он сбежал, — Луиза расхохоталась в голос, откинувшись на спинку кресла. — Побледнел, пробормотал что‑то про срочный звонок.

Она смеялась так заразительно, что психолог невольно улыбнулась, а потом и сама тихо рассмеялась. В смехе Луизы не было истерики — только чистое, почти детское удивление от того, что она может быть разной. И ещё — лёгкое презрение к тем, кто принимает её игру за правду.

— Признаюсь, мне было безумно весело! Я просто играла, фантазировала, импровизировала — и получала от этого удовольствие.

Анна Сергеевна чуть наклонила голову, сложив пальцы домиком — жест внимательный, почти исповедальный.

— То есть вы использовали эту игру не для того, чтобы понравиться ему, а чтобы развлечь себя? — уточнила она.

— Да. — Луиза еще смеялась. — Я уже была на других свиданиях, которые устроили тетушки, и Соней Мармеладовой — рассказывала душещипательную историю о тяжёлой судьбе и жертвенности. И Анной Карениной — с драматичным монологом про любовь, долг и поезд…

Психолог приподняла бровь, сдерживая улыбку:

— И как реагировали ваши собеседники?

— По‑разному, — Луиза взмахнула рукой, её глаза искрились от воспоминаний. — С «Соней» один парень расплакался и предложил мне деньги. А с «Анной» вышло ещё забавнее: кавалер так проникся трагедией, что начал убеждать меня «бросить всё и уехать с ним на юг, подальше от этого кошмара».

Она снова рассмеялась, и в этом смехе было непосредственное удовольствие от воспоминаний.

— Каждый образ — это возможность проявить какую-то грань себя, — сказала Анна Сергеевна; голос её был ровным, но не сухим — в нём чувствовалось спокойное тепло, которое появляется у людей, много лет слушающих чужие истории.

— Более того, вы используете творчество как инструмент самопознания. Это говорит о вашей внутренней силе… и гибкости. Главное — не забывайте, что за каждым образом стоит настоящая Луиза. — Она чуть прищурилась, будто проверяя, доходит ли смысл. — Возможно, со временем вы найдёте способы проявлять эти грани себя и без «литературного посредничества». Уже напрямую. Оставаясь Луизой.

Анна Сергеевна сделала короткую паузу и добавила:

— Но пока этот метод явно приносит вам пользу: он снимает напряжение, дарит радость и помогает лучше понять собственные потребности.

Они замолчали. Луиза впервые за долгое время почувствовала, что её необычный способ взаимодействия с миром не только принят, но и понят по‑настоящему.

— Вы знаете, давайте на сегодня закончим, я устала, — сказала Луиза и поднялась с кресла, слегка потянувшись, чтобы снять остаточное напряжение.

— Ваше право, — мягко ответила психолог, вставая следом. — Мы хорошо поработали сегодня. Увидимся на следующей неделе?

— Да, конечно, — Луиза улыбнулась, взяла сумочку и направилась к двери.

Глава 2

На улице она на секунду замерла — так замирает человек, наконец-то выбравшийся из душного зала заседаний. Походка сама собой перешла в лёгкое, почти танцующее скольжение.

Взгляд её скользил по витринам, по прохожим, по игре света и тени под ветками. Луиза впитывала всё это — не жадно, а спокойно, как впитывают запах мокрой листвы, асфальта или новой художественной краски.

Лёгкий ветерок подхватил её светлые волосы — густые, блестящие, с деликатными «бликами». Причёска выглядела так, словно только что из салона: идеально уложенные волны ниспадали на плечи, обрамляя лицо. Ткань платья мягко облегала фигуру, подчёркивая стройность и грацию, но не стесняла движений.

В толпе Луиза невольно притягивала взгляды — не кричащей яркостью, а гармоничным сочетанием естественной красоты и внутреннего достоинства. Лицо точеное, с высокими скулами и чёткой линией подбородка. В ее чертах была какая-то намеренная, почти вызывающая мягкость. Глаза — цвета гречишного мёда, тёмные, горьковатые, в полумраке сгущались до черноты.

Луиза знала, что невероятно красива — не из‑за чужих комплиментов, а потому что видела это сама в зеркалах, в том, как замирали разговоры, когда она входила в помещение.

Она пошла в сторону дома пешком: у её водителя — нанятого тётями — был выходной, а брать такси просто для короткой прогулки казалось нелепым.

Тёти не любили, когда она ходила одна. «Это неприлично», — говорила тётя Марина. «Мало ли что случится с такой девушкой в большом городе», — вторила ей тётя Рита. Но сегодня Луиза решила нарушить это негласное правило. Свобода — пусть даже в такой мелочи — отозвалась в груди сухим щелчком, будто внутри давно сжатая пружина наконец разжалась.

По дороге она зашла в небольшую пекарню с витриной, усыпанной золотистыми круассанами и хрустящими багетами. Аромат свежей выпечки — тёплый, масляный, живой — сделал воздух густым и добрым.

Луиза выбрала два круассана с миндальной начинкой и длинный хрустящий багет, завернутый в бумагу.

Свернула на улицу к площади, присела на тёплую мраморную ступень фонтана и, подставив лицо солнцу.

На скамейке неподалёку, расположилась группа парней. Они то и дело посматривали в её сторону — кто с восхищением, кто с любопытством. Луиза не обращала на них внимания: она привыкла к таким взглядам, но они никогда не вызывали в ней ни тщеславия, ни смущения. Просто как факт.

Луиза вдруг с гипнотической ясностью, почувствовала себя не выставленным напоказ экспонатом в витрине, а просто одним из этих спешащих, жующих — человеком, который просто наслаждается тёплым днём.

Это ощущение — лёгкое, невесомое, как пух, отличалось от того, что она испытывала в университете. Там, за его стенами, уже пять лет её жизнь отравлял один неприятный тип. Логунов. С первого курса он избрал её мишенью для своих насмешек — не потому, что она давала повод, а потому что, видимо, нуждался в постоянном упражнении остроумия.

Она старалась быть незаметной: серые свитера, стёртые джинсы, взгляд в пол. Но он, как детектор, улавливал её присутствие даже в толпе и, ощерясь, отпускал колкость, от которой хотелось провалиться в канаву… Но в этом году предстоял выпуск, так что скоро ей больше не придётся терпеть его ядовитое присутствие.

Её задумчивое уединение было нарушено. К группе парней, которые до этого украдкой поглядывали на Луизу, подошли две девушки. Та, что шла впереди — высокая, с ярко-рыжими волосами и вызывающе подведёнными глазами, — мгновенно оценила ситуацию. Её кавалеры смотрели не на неё, а на блондинку у фонтана. Этого оказалось достаточно, чтобы в ней вскипела та особенная, мгновенная ненависть, которую одна женщина способна почувствовать к другой за одну секунду.

Она окинула Луизу презрительным взглядом и прошипела достаточно громко, чтобы та услышала:

— Деланная кукла.

Парни неловко переглянулись.

Уголок губ Луизы дрогнул в усмешке. «Как скучны эти шаблонные оскорбления. Логунов, по крайней мере, бывает остроумен». Сколько раз она слышала эту фразу. Они не задевали ее так, чтобы сильно, но иногда хотелось поставить таких людей на место. Луиза уже знала, как их проучить.

Она достала из сумки багет с нарочитой неспешностью. Поднесла его к губам и с преувеличенным наслаждением откусила кусок — громко, вызывающе, с демонстративным хрустом. Хруст разнёсся по площади как выстрел из стартового пистолета.

— Ммм, божественно, — протянула она, облизнув губы. Хлеб был удивительно свежим — с хрустящей корочкой и мягким, воздушным мякишем. Луиза жевала медленно, прикрыв глаза, и в этом жевании было что-то от ритуального жертвоприношения — только жертвой был не хлеб, а чужие приличия.

Боковым зрением она уловила, как парни застыли в нелепых позах — один, так и не донёс руку с телефоном до уха, другой замер с поднятым стаканчиком кофе. Девушки стояли, словно окаменев: рыжеволосая побледнела, её подруга нервно теребила ремешок сумки, избегая смотреть в сторону Луизы.

Луиза усмехнулась, зная, какой эффект она произвела, затем встала.

Она пошла так, будто под ногами у неё была не мостовая, а красная дорожка в Каннах, и каждый шаг снимали десятки камер. Только камер не было. Были только глаза — чужие, голодные, растерянные.

Глава 3

Шокировать мужчин — её личный жанр, почти сценическое искусство. Она знала больше способов привести их в замешательство, чем фокусник — трюков перед большим турне. Каждый жест выверен, каждая пауза отработана.

Луиза уже рассказывала Анне Сергеевне что на свиданиях, когда становилось скучно (а это случалось примерно через семь минут после начала, особенно если собеседник начинал рассказывать про свой новый фитнес‑трекер), она запускала свой любимый трюк: рассказывала молодым людям «свою» биографию с литературным уклоном. Выбирала персонажа известного произведения и вживалась в роль так, что Станиславский бы аплодировал стоя.

Наташа Ростова оставалась пока её любимым персонажем. В памяти всплыло последнее такое свидание — с парнем по имени Олег в модном кафе, где кофе стоил как месячный запас макарон, а официанты двигались так бесшумно, будто боялись спугнуть чужие деньги.

Луиза словно снова ощутила аромат капучино — густой, с горьковатой ноткой обожжённых зёрен — и увидела перед собой растерянное лицо собеседника. Свет в том кафе падал сверху, как в операционной, и Олег в этом свете казался пациентом, который ещё не знает своего диагноза.

«Я родилась в Москве…» — прозвучал в памяти её собственный голос, полный наивного восторга. — «...с детства меня окружали любовь, музыка, смех и тепло нашего дома. И ещё — огромное количество слуг, которые постоянно пытались заставить меня вести себя прилично. Но куда там! Я была живой, черноглазой девочкой, не всегда красивой (особенно когда объедалась пирожными и выглядела как булочка с изюмом), но всегда — полной жизни. Мне нравилось петь (хотя соседи за стеной иногда стучали по батарее), танцевать, мечтать и влюбляться — причём сразу во всех симпатичных офицеров.

Луиза произнесла это с таким видом, будто признавалась в любви к мороженому: легко, беззаботно, с полным отсутствием стыда.

— Во всех? — переспросил Олег, и его брови поползли вверх.

— А вы представьте, сколько их было! — Луиза мечтательно закатила глаза. — Сначала моё сердце принадлежало Борису. Он был такой серьёзный, в мундире, с усами… Но потом в моей жизни появились другие люди, которые изменили всё. Пьер стал для меня близким другом — он постоянно угощал меня конфетами и рассказывал какие‑то запутанные философские истории, от которых у меня кружилась голова (но не так сильно, как от вальса). А Андрей… — Луиза закатила глаза и продолжила:

— О, это была настоящая любовь! Высокий, мрачный, с таким взглядом, будто он знает все тайны Вселенной. Я была готова выйти за него замуж, представляла уже, какие кружева будут на моём платье…»

Собеседник нервно сглотнул.

Луиза подавила улыбку и продолжила, вкладывая в голос максимум драматизма:

— Но судьба распорядилась иначе. Я поддалась обману Анатоля — он был такой красивый, с улыбкой, от которой таяли даже ледяные скульптуры на зимнем балу.

— Обману? — тупо выдохнул Олег.

— Это чуть не погубило меня. После этого я долго не могла простить себе свою ошибку, сидела в своей комнате, ела шоколад (много шоколада) и думала о смысле жизни. Но именно через боль и страдания (и ещё через пару новых платьев) я научилась понимать других и себя.

Когда она дошла до сцены с раненым князем Андреем, молодой человек уже забыл про круассан — тот сиротливо лежал на тарелке, наполовину надкушенный. Луиза понизила голос до трагического шёпота:

— Андрей ушёл добровольцем на фронт, и там он был тяжело ранен и вскоре умер у меня на руках. Эта утрата стала для меня огромным горем… и поводом для того, чтобы наконец научиться плакать красиво — без размазавшейся туши.

Потом она резко сменила тон на жизнерадостный:

— Со временем я сблизилась с Пьером. Мы с Пьером поженились, у нас родились дети. Теперь моя жизнь — это семья, забота о близких, любовь и тепло домашнего очага. И ещё куча нянь, потому что воспитывать четверых детей и при этом сохранять причёску — задача не из лёгких. Я поняла, что счастье — не в блеске балов и не в громких признаниях (хотя они, конечно, приятны), а в простых, искренних чувствах и в том, чтобы быть нужной тем, кого любишь. Ну и ещё в том, чтобы вовремя заказывать новые платья!

Она закончила рассказ, сделала глоток кофе и посмотрела на собеседника глазами, в которых невинность боролась с ехидством — и побеждало второе. Тот сидел с открытым ртом, держа в руке наполовину съеденный круассан, который, кажется, забыл доесть ещё на моменте про Анатоля.

Молодой человек наконец пришёл в себя, прокашлялся и осторожно уточнил:

— Так… вы сказали, у вас с Пьером родились дети?

— Да, — лучезарно улыбнулась Луиза. — Четверо.

Он моргнул. Потом ещё раз. Круассан выпал из его руки прямо на идеально отглаженные брюки.

— Ч‑четверо? — переспросил он, словно услышал что‑то на инопланетном языке.

— Четверо, — подтвердила Луиза. — Старшая — Марья, ей уже восемь.

Луиза поправила манжету — жест спокойный, почти скучающий, будто она только что сообщила не о четырёх детях, а о том, что на улице хорошая погода. Внутри же всё трепетало от удовольствия: она знала, что сейчас будет.

Наступила долгая пауза. Молодой человек медленно положил салфетку на стол, глубоко вдохнул и выдавил:

— Это… очень мило.

— Правда? — обрадовалась Луиза. — Я так рада, что вы оценили!

— Э‑э… я… мне, пожалуй, нужно… проверить сообщения, — пробормотал он, доставая телефон дрожащей рукой. — Очень важная переписка… с… с бухгалтером. Да. Срочно. У него там… кризис квартальной отчётности. Внезапный.

Его силуэт растворился в толпе, оставив после себя лишь недопитый латте и чувство лёгкой брезгливости.

Так заканчивалось большинство её свиданий. Луиза весело усмехнулась, вспоминая последнего несчастного. В голове ещё звучал этот запинающийся голос, и она невольно улыбнулась шире. «Бедняга, — подумала она. — Зато теперь я точно знаю: он не из тех, кто готов к сюрпризам. И, пожалуй, это к лучшему».

Она дошла до дома и поднялась на лифте на девятый этаж. Кабина плавно остановилась, двери разъехались со вздохом, похожим на прощание. Луиза шагнула в коридор — тихий, с ковровой дорожкой, которая глушила шаги, и приглушённым светом настенных светильников. Здесь всё было устроено так, чтобы никто никому не мешал. Даже тишина здесь была платной.

Квартира находилась в апартаментах, специально построенных для обеспеченных студентов — своего рода «общага для богатых», как Луиза его называла. Тётушки не пожалели средств: купили квартиру в десяти минутах ходьбы от университета, с видом на водохранилище и парк. Из панорамных окон открывалась картина, будто сошедшая с открытки: спокойная вода, отливающая серебром в лучах закатного солнца, полоса деревьев вдоль берега и лёгкие облака, застывшие над горизонтом.

Поодаль, словно насмешка над этой роскошью, стояли обычные общежития — серые, тесные, с распахнутыми на проветривание окнами.

Она открыла дверь — и тут же в ноги бросился Коричка, её коричневый шпиц. Она радостно тявкнула, закружилась вокруг себя три раза, потом встала на задние лапки и уставилась на хозяйку влажными карими глазами: «Где лакомство? Где поглаживания?»

— Знаю, знаю, — рассмеялась Луиза. — Сейчас всё будет.

Она присела на корточки, почесала пушистую подружку за ухом, а та в ответ лизнула её в нос.

Квартира была стильная, в духе современных минималистичных проектов, которые Луиза обожала: кухня‑гостиная — открытая планировка, светлые фасады, много естественного света, столешница из натурального камня с едва заметным мраморным узором; спальня — за раздвижной дверью с матовыми стеклянными панелями, с большим окном от пола до потолка; несколько её эскизов висели на стене, небольшой стеллаж с книгами по архитектуре и фэнтези‑романами, плетёная корзина для Корички в углу возле дивана.