Феникс. Закон судьбы

ГЛАВА 1. ЗИМОВЬЕ

Холод в нашем Зимовье всегда был особенным. Он не имел ничего общего с обычным морозом или вьюгой — это был холод самой земли. Посёлок получил своё имя еще в те времена, когда сюда на зимний прокорм свозили скот со всех окрестных степей. Времена прошли, стада больше не гоняли, а название присохло намертво.

Ирония в том, что климат здесь степной, сухой, а наша речушка на окраине летом почти полностью пересыхала, обнажая потрескавшуюся, измученную жаждой глину. Лето в Зимовье я помню как бесконечную, утомительную муку. Сухая жара тяжёлым маревом стояла над домами, выжигая траву до желтизны уже к июлю. Серая пыль забивалась в самые узкие щели оконных рам, и казалось, что даже сам воздух, которым я дышала, стал безвкусным.

Редкий снег зимой был для нас праздником. Он ненадолго прятал убогость покосившихся заборов и ржавых крыш, превращая всё в чистое, безмолвное полотно. Но праздник всегда длился недолго — снег таял, и под ним снова проступала та же самая, неизменная глина.

Это моя родина. Я обожала приезжать сюда ребёнком, а потом и подростком, пока был жив дедушка. Он один умел скрашивать этот зной, наполняя его красками, которых не было в природе. Он не был мне родным по крови, но относился ко мне лучше всех на свете. А ещё он был неисправимым шутником — его добрые подколки летали по дому постоянно, доставалось и мне, и бабушке. Кажется, именно его юмор удерживал стены нашего дома от серой степной тоски.Я часто возвращаюсь в один момент из детства.

Мне десять лет. Мы едем в машине с бабушкой и дедушкой. Моя сестра тогда только-только родилась. Мы притормозили у магазина с уютным названием «К чаю». Бабушка ушла внутрь, а я попросила её купить монпансье — те самые маленькие сосательные конфеты в жестяной банке. Они стоили сущие копейки.Бабушка вернулась, нагруженная покупками, но без конфет. Стала ворчать, что дома полно шоколадных, но я-то знала — это совсем не то.

— Почему не купила единственной внучке конфет? — спросил дедушка, хитро поглядывая на неё в зеркало и явно готовясь к очередному раунду их вечных споров.

— Она уже не единственная, — отрезала бабушка.Дедушка, не моргнув глазом и мастерски парируя её серьезность, выдал:

— Взрослая — единственная.

И вышел из машины. Через пятнадцать минут я, абсолютно счастливая, ехала на заднем сиденье, чувствуя на языке сладость маленькой конфеты.

Дедушка был крепким, невысоким, чуть полноватым. Его смуглая кожа и тёмные волосы выдавали южные корни, а руки, покрытые татуировками со сложными, будто цыганскими узорами, казались мне одновременно и пугающе сильными, и удивительно мягкими. Но больше всего я любила его глаза — карие, глубокие, видевшие самую суть вещей и всегда искрящиеся смешинкой. Он всегда носил простые клетчатые рубашки, и от него пахло моим самым любимым и уютным коктейлем: ирисками, сухой полынью и махоркой.

Потом мы с родителями временно уехали в другой город. А потом дедушки не стало. Рак — болезнь, которая не знает пощады. На похороны мы не успели. Это был мой девятый класс, сразу после выпускного.

А на десятый и одиннадцатый родители решили, что я уже достаточно взрослая, и оставили меня жить с бабушкой в Зимовье. Папина работа звала их дальше по командировкам.Я без раздумий выбрала комнату дедушки.

— Тебе не будет там страшно? — осторожно спросила бабушка.

Страшно? Нет. Быть не могло. В этой комнате, до сих пор пропитанной запахом старых книг и его табака, я впервые почувствовала себя в единственном по-настоящему безопасном месте на всей земле.

Но даже здесь, под защитой дедушкиных стен, одиннадцатый класс напоминал прыжок в бездну. Родители, вечно занятые на работе, ждали от меня только блестящего финиша. Они были понимающими, но очень требовательными — в нашем доме верили, что я их главный успех, и эта вера давила тяжелее любого камня.

Настоящим «цербером» стала классная руководительница, Инна Борисовна. Она чеканила на каждом уроке:— Либо ты сдаешь на высший балл, Амелия, либо навсегда застреваешь в этой пыли.Этот ультиматум гнал меня из дома. Я хватала ключи, уходила в старую машину во дворе и там, в тишине пыльного салона, набирала его номер.

— Дариан… — шептала я.

— Маленькая, ну ты чего? Опять она? — его голос в трубке всегда звучал так спокойно, что мир переставал быть враждебным.

— Она говорит, я не сдам. Дар, я боюсь…

— Послушай меня, Солнце. Ты всё сдашь. Ты просто закрой глаза и представь: пыль Зимовья останется позади, и я буду ждать тебя. Слышишь?

Я закрывала глаза, и мне становилось тепло. Я вспоминала, как всё началось — в приложении для знакомств. Я искала друга, а нашла его. Мы могли болтать по пять часов в день, пока он работал фотографом на Колесе обозрения в Донской Гавани. На заднем плане я постоянно слышала гул толпы и его дежурное: «Здравствуйте! У нас сегодня проходит фотоотчет. Не хотели бы сделать фотографию?».Но за этой вежливой фразой скрывался человек с израненной душой.

Дариану было девятнадцать. Русые удлиненные волосы, спортивное тело, диплом повара-кондитера с отличием и привычка драться за правду, из-за которой он заканчивал школу на домашнем обучении. Но самым страшным был его «багаж» из прошлого.

Однажды он рассказал мне про Киру. Его подростковая любовь закончилась тем, что её мать, как только Дару исполнилось восемнадцать, подала на него заявление в полицию за изнасилование дочери. Мать просто хотела денег и ради них тайно установила в квартире камеру, записав их близость. На суде Кира не защитила его — она подтвердила слова матери. Чтобы спасти сына от тюрьмы, родители Дариана влезли в долги, которые отдавали до сих пор.

На его руке остался партак — фраза на немецком: «Я люблю только тебя». Он набил её еще до того, как они вместе с матерью втоптали его жизнь в грязь. Но самое поразительное — даже после предательства в суде Дар не мог остаться равнодушным. Мать Киры была жестокой женщиной, она избивала дочь, ломая об неё деревянные табуретки. И когда Кира, рыдая, звонила ему и умоляла: «Спаси меня!», он срывался и бежал на помощь. Не потому, что надеялся всё вернуть, а потому что по-другому просто не умел.Он был таким — преданным до самоотречения. Его сердце было слишком большим для этого циничного мира.

Пока он рассказывал мне об этом, я понимала: для него я — не просто «проект» или «отличница». Я — его Солнце, его шанс поверить, что любовь может не только ранить, но и согревать.

— Знаешь, Солнце, — его голос в трубке стал совсем мягким, — все эти страшилки про экзамены... твои родители и эта Борисовна, они просто пугают тебя. Они думают, что так заставят тебя бежать быстрее. Но ты не слушай. Ты всё равно приедешь ко мне в Донскую Гавань. Ты вырвешься. Я это точно знаю.

Он говорил это с такой уверенностью, будто моё будущее уже было написано им лично, и в этом будущем не было места пыли Зимовья и бесконечным тестам. Его вера была сильнее моего страха.

В ту ночь я заснула в комнате дедушки с телефоном в руке, впервые за долгое время не думая о баллах и оценках.

До того, как Дар появился на перроне, моё Зимовье было не просто местом на карте. Оно было моим личным вакуумом. После двенадцати городов и бесконечной смены лиц, здесь, у дедушки, время будто остановилось. Я чувствовала себя прозрачной. Родители далеко, друзья остались в прошлых школах, а здесь... здесь я была просто тенью, девочкой, которая пьет таблетки от нервных срывов и смотрит в окно на пыльную дорогу. Мое одиночество было тяжелым, как старое ватное одеяло. Каждый вечер я засыпала с мыслью: «Неужели это всё?». Неужели я так и растворюсь в этой тишине?

Поэтому Дариан не стал для меня просто «парнем из интернета». Он стал единственной ниточкой, связывающей меня с миром, где есть пульс. Он был моим кислородом. И я цеплялась за него так отчаянно, потому что знала: если сорвется эта нить, я окончательно исчезну в серости этого поселка.

ГЛАВА 2. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Когда он сказал, что приедет, я не поверила. В моем мире парни не срывались с места ради девушки, которую знали всего пять дней. Триста километров пути, зарплата, потраченная на билеты… Я была уверена: в последний момент он передумает. Напишет, что не смог, что дела, что сломался автобус. Я ждала этого «отказа» как чего-то естественного.

Но Дар меня удивил. Он не передумал.

Утро перед встречей было похоже на лихорадку. Я замерла перед зеркалом в дедушкиной комнате. В то время я не была той идеальной картинкой, которую рисуют в журналах. Из-за гормональных таблеток, которые мне прописал врач, я немного набрала в весе. В шестнадцать лет это кажется катастрофой мирового масштаба. Каждое лишнее движение в зеркале вызывало у меня вздох:

— Ну куда я такая? Он посмотрит и разочаруется.

Особенно грудь. Пятый размер в моем возрасте — это был и дар, и проклятие одновременно. Почти все парни, с которыми я общалась до этого, начинали разговор с сальных шуточек или прямых вопросов о размере. Дариан был единственным, кто за все пять дней ни разу об этом не спросил. Для него я была голосом, душой, человеком. Но я всё равно боялась, что реальность его оттолкнет.

Я распустила волосы — они у меня были особенного цвета, что-то среднее между русым и светло-рыжим. Если не расчесать их с утра, я превращалась в настоящий одуванчик — пушистый и непослушный.

Надела то, в чем чувствовала себя хоть немного защищенной: обтягивающие черные джинсы, простую майку на бретельках и кожаную куртку. Самый обычный маникюр, минимум косметики и максимум паники внутри.

Дорога до вокзала в Зимовье была как в тумане. Я шла и думала: «Мы просто погуляем. Он посмотрит на меня, поймет, что я не такая, как на фото, уедет и забудет. Пожалеет, что проделал такой путь».

И вот — вокзал. Шум прибывающего транспорта, запах солярки и пыли. Пассажиры выходят один за другим, и вдруг… вот он.

Я замерла. Моей первой мыслью было: «Да ладно! Он правда такой?!». Дар был красив той мужской, уверенной красотой, которая в жизни встречается гораздо реже, чем на экране. Те же русые волосы, та же спортивная осанка. На нем были самые обычные джинсы и серое худи — просто и по-мужски. Дариан. Четвертое апреля — его день рождения, две четверки, символ опоры, которая теперь стояла в паре метров от меня.

Он узнал меня мгновенно. Среди всех людей на перроне его глаза нашли именно мои. У Дара были удивительные глаза — темно-карие, почти шоколадные. Этот контраст с его русыми волосами мгновенно врезался мне в память. Его взгляд из-за этого казался тяжёлым, глубоким и каким-то магнетическим — я на секунду даже забыла, как дышать.

Мое сердце колотилось так, что кожанка на груди вздымалась. Я всё еще ждала подвоха: вот сейчас он оценит взглядом мои джинсы, лишние килограммы от таблеток, мой «одуванчик» на голове… и разочаруется. Но Дар просто шагнул навстречу.

— Привет, Солнце, — сказал он.

И всё. Этот голос теперь вибрировал здесь, в реальности. Он не смотрел на мой вес, не пялился на грудь. Он смотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько тепла, что моё Зимовье впервые за шестнадцать лет перестало казаться мне холодным. Дар потянулся обниматься, и как только его руки сомкнулись у меня на спине, все страхи просто затихли. Я почувствовала себя не «проблемным подростком», а кем-то очень ценным.

Стоял сентябрь. Ранняя осень дарила прощальное тепло. Перед выходом я щедро надушилась, и теперь вокруг нас плыл сладкий шлейф пина-колады — мой кокон из тропиков посреди пыльного поселка.

— Надо закинуть сумку, — сказал он, когда мы немного отстранились. — Где тут у вас можно остановиться?

Мы направились к гостинице. По пути Дар попросил зайти в магазин. Я подумала: «Ну, наверное, воды купить с дороги».

Внутри мы прошли прямиком к стеллажам с шоколадом.

— Выбирай любую, — он кивнул на полки. — Какая твоя любимая?

Я замерла. Привычка экономить сработала мгновенно: я быстро пробежала глазами по ценникам и потянулась к самой дешевой плитке. Но Дариан перехватил мой взгляд. Он посмотрел на меня с искренним возмщением:

— Не смотри на цены. Либо ты сейчас берешь свою любимую шоколадку, либо я сам куплю самую дорогую.

В этом был весь он. Я робко взяла молочный ломтик «Несквик» — вкус, который всегда напоминал мне о детстве.

Когда мы вышли из магазина на крыльцо, Дар привычным движением достал пачку. Он курил с тринадцати лет, и теперь, в прозрачном сентябрьском воздухе, запах табака смешался с моим шлейфом пина-колады. Это сочетание не пугало меня. Мой отец курил всю жизнь, так что для меня это был просто запах дома и надежного мужчины.

С гостиницами в Зимовье всё оказалось сурово. В первой не было мест, и нам пришлось идти во вторую. Любой другой начал бы ворчать на убогость обстановки, но Дар отреагировал так, будто всё шло по плану. Оставив вещи, мы наконец-то пошли гулять. Просто в никуда. Мы прошли метров пятьсот, когда нам навстречу на велосипеде выехала моя бабушка. Я внутренне сжалась, но Дар не растерялся. Он чуть кивнул:

— Здравствуйте.

А потом, заметив мою панику, добавил тихим, успокаивающим тоном:

— Не переживайте, всё будет хорошо.

Бабушка оценила его спокойствие и только кивнула:

— Ну хорошо, гуляйте.

Она покатила дальше, а я выдохнула. В тот момент я поняла, что рядом с ним мне действительно нечего бояться.

Мы решили пройтись до самого дальнего парка, чтобы подольше побыть в движении. Вечернее Зимовье постепенно погружалось в сумерки. Я поймала себя на мысли, что влюбилась в него не с первого взгляда, а еще с первого слова в телефоне. Но теперь это чувство обретало плоть.

Когда мы выбрали лавочку в тени старых деревьев, я впервые вгляделась в его лицо так близко. И только тогда заметила тонкую бледную линию на его левой щеке.

— А откуда у тебя шрам? — тихо спросила я. — Только сейчас заметила.

Дар коснулся щеки пальцами, будто проверяя, на месте ли он.

— Не самая веселая история, — ответил он спокойно. — Мне было три года. Я играл в саду у куста сирени, возился с жуками-солдатиками прямо рядом с нашей собакой. Мы всегда так сидели, и всё было хорошо. Но в тот день что-то пошло не так. Никто до сих пор не понял, почему она сорвалась. Она просто вцепилась мне в челюсть. Сейчас-то уже всё нормально, только шрам остался и не хватает одного перекрута между косточками на челюсти. Но мне это не мешает. А тогда родителям пришлось экстренно везти меня в больницу, делать операцию… И она была совсем не бесплатной.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Это был уже второй страшный эпизод из его прошлого. Я видела, что эти испытания не озлобили его. Они сделали его таким — настоящим.

Его руки… Я не могла перестать о них думать. Большие, грубоватые, по-настоящему мужские. Когда мы шли к центру, Дар решил, что хочет быть еще ближе. Его ладонь переместилась с моей руки на талию, собственнически и уверенно.

Среди компании парней я заметила одного — местного. Он сверлил нас взглядом.

— Ты видела? Что это было? — спросил Дар, когда мы прошли мимо.

— Ой, я ему нравлюсь, а он мне — нет. Я его динамлю, вот он и бесится.

— Понятно, — коротко бросил Дар. В его голосе не было ревности, только спокойная готовность защитить.

Мы обошли центральный парк и вышли на аллею.

— Так вот где все красивые девушки живут. В Зимовье, — улыбнулся он, усаживаясь рядом со мной на лавочку.

— А в Донской Гавани что, не красивые?

— Поверь мне, не такие.

Он замолчал на мгновение, а потом перевел тему:

— Я тебе уже свои тайны рассказал. А ты? Не хочешь поделиться?

И я рассказала. О том, как с трех лет я моталась с родителями по командировкам. Двенадцать городов, семь школ… О нервном срыве и таблетках, из-за которых я так переживала утром.

— Сейчас всё хорошо? — Дар смотрел на меня серьезно, без тени насмешки.

— Да, более-менее.

— Это радует. Значит… у нас с тобой будут первые взрослые отношения?

Я почувствовала, как щеки обдало жаром.

— Какой шустрый! Я согласия еще не давала.

— Ну, это временно, — он хитро прищурился.

— К концу вечера будешь моей девушкой.

— Посмотрим...

Дар достал телефон.

— Сейчас включу свою любимую песню.

Через мгновение тишину парка прорезали первые аккорды «Лирики». Дар придвинулся ближе и начал тихо петь мне прямо на ухо. Красиво, чисто. По коже пошли мурашки.

Когда песня подходила к концу, Дар незаметно отвел руку за спинку лавочки.

— Это тебе, — просто сказал он.

На его большой ладони лежал сорванный цветок — белый, с нежными фиолетовыми крапинками. В ту секунду я поняла: Дариан не просто сдержал обещание. Он забрал моё сердце без боя.

— Уже поздно, пора идти, — с неохотой произнесла я. — Можем по пути зайти в еще один парк, он как раз возле твоей гостиницы.

— Да, пошли, — Дар сжал мою ладонь.

Тишина ночного поселка располагала к серьезным вопросам.

— Сколько вы встречались с Кирой? — спросила я.

— Два с половиной года, — ответил он.

— Я, кстати, хочу быть военным, — вдруг сказал он, и его голос окреп. — Это моё, понимаешь? Я чувствую, что это мой путь. Мне нужно идти в армию. Хочу подписать контракт прямо там.

— Значит, я буду тебя ждать.

— Амелия, это долго. Я могу служить и три года.

— Значит, буду ждать три года. Да хоть десять! — выпалила я. — Главное, чтобы в конце мы были вместе.

Мы дошли до последнего парка. Выбрали самую темную лавочку. Дар обхватил меня за талию и рывком притянул полностью к себе. Первый поцелуй случился именно здесь. Нежный и одновременно страстный, со вкусом табака. Внизу живота всё мгновенно напряглось.

— Неплохо целуешься, — хрипло оценил он.

И тут же продолжил. Дар резко, одним движением, завел мои руки мне за спину, перехватывая запястья одной своей ладонью и лишая меня возможности двигаться. Его свободная рука скользнула вверх и плотно легла мне на горло. Он чуть сдавил пальцы — властно, контролирующе. Из моей груди вырвался невольный стон. Я чувствовала, что он возбудился, и эта мужская реакция кружила голову. Благо вокруг была кромешная тьма.

Поцелуй прервался, только когда нам обоим стало не хватать воздуха.

— Если мы сейчас продолжим, мы явно не остановимся, — произнес он.

Мы сидели в тишине.

— Значит, у тебя такие интересные наклонности? — с легкой иронией в голосе спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— У меня?! — я растерянно улыбнулась. — Не знаю… не пробовала.

Он замолчал на секунду, а потом задал вопрос в лоб:

— В какой позе больше всего нравится?

Я глубоко вдохнула:

— У меня не было еще ничего. Я девственница.

Дар приподнял бровь:

— А так и не скажешь…

— Понимаешь, — я начала объяснять, — я считаю, что отношения должны развиваться. У меня был опыт… ко мне один приставал. А толку? Со мной никто не видел будущего. А остальные… остальные сразу в лоб спрашивали, какой размер груди. Я что, на проститутку похожа?

Дариан рассмеялся:

— Дебилы, ахахах. И так ведь видно, что грудь не маленькая, зачем об этом спрашивать?

Его слова принесли невероятное облегчение. Он был первым, кто согласился на «будущее».

Мы шли к моему дому. Задрожал телефон. Бабушка.

— Где ты? Поздно уже!

— Не переживай, я уже иду домой. Меня проводят, — ответила я.

Мы подошли к моему забору.

— Дар, я не смогу уснуть, пока ты не напишешь, что дошел и с тобой всё хорошо.

— Хорошо, я тебя понял.

Мы поцеловались на прощание. Я зашла в дом.

— Бабушка, я дома!

— Вы хоть что-нибудь нормальное сегодня ели? Нет? Боже мой! Иди, догони его быстро! Отдай вот. Тут пара бутербродов и банан. Беги!

Я выскочила за калитку. Догнала его силуэт и резко закрыла его глаза ладонями.

— Амелия! Ну ты меня и напугала.

— Я думала, тебя невозможно напугать. Это тебе. Бабушка передала, чтобы ты не был голодным.

Я протянула ему пакет. Дар посмотрел на бутерброды, потом на меня, и в его взгляде проскочило что-то очень теплое.

— Передай ей спасибо. Ну, я пошел.

Мы поцеловались еще раз и наконец разошлись.

ГЛАВА 3. ЧЕРЕЗ 10 ЛЕТ

Я проснулась задолго до будильника. Сон не шел — внутри всё вибрировало от предвкушения. Мне хотелось украсть у этого дня каждую секунду, каждый общий вдох. Я быстро собралась и буквально полетела к гостинице по просыпающимся улицам Зимовья.

Дар вышел на крыльцо в тот самый момент, когда я подошла. Вид у него был помятый и заспанный, но это только добавляло ему обаяния.

— Привет, — заговорил он, и я едва не споткнулась.

Его голос… Боже мой. Утро придало ему ту самую хрипотцу, от которой по спине пробегает стадо мурашек. Он звучал еще ниже, еще мужественнее, чем вчера. Дар привычным жестом достал сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Привет, — выдохнула я, стараясь не пялиться слишком открыто.

— Как спалось? — спросил он, затягиваясь и щурясь от первого утреннего солнца.

— Долго не могла уснуть. И встала слишком рано… — призналась я.

— А у меня глаза слипаются, — он усмехнулся, — а еще впереди дорога домой. Кстати, где тут можно перекусить?

Я улыбнулась. Сама я была сыта по горло — бабушка с утра устроила настоящий праздничный завтрак, не выпуская меня из дома, пока я не доела всё до последней крошки. Но Дару с его аппетитом явно требовалась подзарядка.

— Как насчет местного рынка и легендарных чебуреков? — предложила я. — Там всегда очередь, а в Зимовье это лучший знак качества.

— Пошли.

Мы двинулись в сторону рынка. Утреннее Зимовье жило своей суетливой жизнью: бабушки с ведрами лесной ягоды, пыльные прилавки, крики зазывал. Но мы шли сквозь эту толпу, будто накрытые невидимым куполом. Дар шел рядом, всё еще немного сонный, периодически задевая моё плечо своим, и я чувствовала: этот день, несмотря на скорый отъезд, принадлежит только нам.

Я ловила на нас взгляды прохожих. В маленьком поселке новый человек — событие, а такой, как Дар — гром среди ясного неба. Но ему было абсолютно плевать. Он не замечал ни косых взглядов, его интересовала только еда.

— Тебе купить? — спросил он, когда мы подошли к прилавку, от которого шел умопомрачительный запах жареного теста и мяса.

— Нет, спасибо. Уйти от бабушки и не поесть — это что-то из области фантастики, она меня уже до отвала накормила.

— Ахах, это я вчера заметил. Может, тогда сок?

— Вот от него не откажусь.

Мы отошли в ближайшую аллею, где можно было присесть на старую скамейку в тени деревьев. Он с аппетитом принялся за чебурек, а я потягивала сок, наблюдая за ним.

— Что про меня бабушка расспрашивала? — спросил он между делом.

— Всё стандартно. Где учишься, кем хочешь быть, где живешь… И про родителей. Я рассказала всё, что знала на тот момент.

Дар замер на секунду, глядя куда-то вдаль.

— Я так понимаю, про родителей ты не сказала, потому что я сам ничего не рассказывал.

— Ну да.

Он отложил еду и посмотрел на меня серьезно, как никогда.

— Я казак, Амелия. Мой отец — атаман в хуторе Казачий Ерик, это рядом с Донской Гаванью.

Я замолчала. Слово «атаман» отозвалось во мне чемто древним и строгим. Теперь его шрам, его хватка и манеры складывались в четкую картину. Он не был просто парнем с окраины. За его спиной стояла история, где слово мужчины — закон.

— Сейчас казачество для многих — чистая формальность, — продолжил он, глядя на свои руки. — А раньше они были опорой империи.

Он перевел взгляд на меня:

— Что насчет твоей родни?

— Прабабушка и прадедушка из разных городов. Прадед прошел всю войну, гнал немцев до самого Берлина и вернулся домой живым. У него орден. Потом они переехали сюда. Здесь бабушка встретила дедушку — он из другой области приехал. А папины родители — те местные, исконные.

Дар слушал внимательно. Когда я закончила про прадеда-героя, он серьезно кивнул.

— Я б твоему прадеду руку пожал, — веско произнес он.

В этой фразе было всё: и его отношение к службе, и его понимание чести. Мне стало невероятно гордо.

Мы решили пройтись до автостанции пешком. У нас было еще пара часов — последние капли нашего общего времени.

— Так не хочу, чтобы ты уезжал, — прошептала я, крепче сжимая его руку.

— Не переживай, — ответил он со своей фирменной уверенностью. — План такой: я ухожу в армию, ты здесь доучиваешься. Поступаешь в институт в Донской Гавани, а там и Новый год — я приеду в отпуск. Всё будет нормально.

— Ты так просто об этом говоришь…

— А что переживать? Всё так и будет.

Мы шли мимо старых посадок. Внезапно Дар остановился у раскидистого дерева.