Без звёзд

Глава

Мы шли сквозь страх, рука в руке,

Сквозь боль, что разум затмевала.

Но лучом надежды в ночной мгле

Тьму на части разорва́ло.

(От лица автора) Так можно было бы начать эту историю. Зили́н — Зил. Это имя — синоним упрямства, верности и той особой, тёмной нежности, что редко встречается даже у самых светлых эльфов. Он был тем, кто готов был заплатить любую цену за самые простые вещи: за право любить, за право быть рядом, за право просто жить. Но какой была эта цена? Через что они с Е́нни прошли, прежде чем стали теми, кем мы их узнали? Об этом я и расскажу.

Пролог

(От лица автора)

Представьте себе мир, где время течёт иначе. Где двадцать лет — как один твой год, а тысяча — лишь зрелость. Где луна не просто светит — она правит, выбирая повелителей холодным, безжалостным светом. Тогда ещё не было Светлых и Тёмных. Был единый клан, и правил им Долмор. На первый взгляд — спокойный, даже справедливый. Но справедливость эта была обманчива, как лёд, под которым скрывается бездна. Долмор не кричал, не метал громы и молнии. Он просто... решал. И если решение было не в твою пользу, ты мог исчезнуть. Не в бою — в темнице. Не от меча — от голода, от одиночества, от медленного угасания в каменном мешке. Так царил мир. Триста лет — пятнадцать человеческих годов— мир, замешанный на страхе.

В это время, в самом начале правления Долмора, жила семья. Отец, Тейнмор, — воин до мозга костей. Каждый мускул его тела был создан для битвы, каждый взгляд — холоден, как сталь клинка. Он любил свою жену Найрос той дикой, собственнической любовью, что сжигает дотла, но на детей... на детей у него не оставалось тепла. Они были для него слабым звеном, обузой, которую нужно либо закалить, либо отбросить. Он ждал, когда они «заслужат» его любовь. Ждал годами. А Найрос... Она была светом в этом доме. Тёплым, тихим, почти беззащитным. Она мечтала о большой семье, о смехе, о детских руках, обнимающих её за шею. Но когда родился Зил — живой, непоседливый, с глазами цвета утреннего тумана, — мечта обернулась испытанием. Тейнмор всё реже возвращался домой. Его место было на плацу, среди лязга мечей и запаха крови. А Найрос уходила на поля, где под присмотром магов зрели Мрачные колосья — сухие, как солома, но дающие силы. На вкус они были как мёд с орехами, но это был вкус выживания, а не счастья.

Через двадцать лет после Зила родилась Енни. Такая же черноволо́сая, как брат, но с глазами цвета горного льда. Тейнмор не изменился. Он не умел любить просто так. Любовь нужно было заслужить, выстрадать, выгрызть зубами. Зил и Енни росли вдвоём. Дом стал их миром, а мир за его порогом — чужим и враждебным. Зил, старший, носил эту ответственность, как носят тяжёлый плащ — не снимая, не жалуясь. Он следил за сестрой, учил её, защищал. А когда ему исполнилось двести двадцать — по человеческим меркам всего одиннадцать, — жизнь дала трещину, из которой хлынула тьма.

Их часто путали. Двойняшки, говорили эльфы, глядя на схожие черты, на одинаковые чёрные волосы. Но те, кто смотрел внимательнее, видели разницу. Зил выше. Его глаза — серые, как пепел, как туман над болотами. Её — голубые, как лёд, как небо перед грозой. Он — порывистый, горячий, готовый на всё ради тех, кого любит. Она — сдержанная, колючая, но с сердцем, спря́танным так глубоко, что даже сама не всегда знала, где его искать. Они любили друг друга. По-своему. Зил — открыто, поступками, каждым своим шагом. Енни — молча, сквозь обиды, которые копились годами. Она обижалась на него за его странную дружбу со Светлыми, за то, что он уходил, оставляя её одну с их холодным отцом. Но любовь никуда не девалась. Она просто ждала своего часа. Но об этом — позже. Сейчас история только начинается. И расскажет её сам Зил.

Глава 1

Всё началось в мои двести двадцать лет. Я помню тот вечер так отчётливо, будто это было вчера. Солнце уже село, и в дом заползли длинные, густые тени. Они шевелились в углах, как живые, и пахли сыростью и пустотой. Самая страшная тень была в животе — там, где уже давно не было еды.

Родители задерживались. Снова. Это значило только одно: сегодня мы снова сами по себе. Я сидел на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как Енни водит пальцем по полу, вырисовывая какие-то узоры на пыли. Перед ней лежала последняя крошка хлеба — маленькая, чёрствая, похожая на засохший комок грязи. Она не ела её. Она играла с ней. Потому что когда еды почти нет, последний кусок становится не едой, а сокровищем. Его жалко проглотить.

— Енни, ты голодная? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

Она подняла на меня глаза. В полумраке они казались огромными, эти её ярко-голубые глаза, и в них плескалась такая тоска, что у меня внутри всё перевернулось.

— Да, — ответила она, и в её голосе дрожала вымученная усмешка. — Я готова съесть тебя, если придётся.

Она пыталась шутить. Но губы её дрожали, а по щекам, на которых ещё не обсохли дорожки от слёз, блеснули влажные полоски. Её длинные чёрные ресницы слиплись от влаги, и в свете одинокой свечи казалось, будто её глаза усыпаны мелкими осколками стекла.

Я вздохнул. Тяжело, всей грудью, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая злость. Не на неё. На них. На родителей. На весь этот жестокий мир.

— Ты опять плакала? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Я не специально, — она шмыгнула носом и отвернулась, чтобы я не видел её лица. — Есть хочется, а папа сказал ждать их с мамой.

Я сказал то, что крутилось на языке уже давно, то, о чём мы оба боялись думать вслух:

— А если родители не придут? Может, их убили?

Я сказал это и сам испугался своих слов. Они вырвались из меня, как холодный ветер, сорвавший последний лист с дерева. Но для меня тогда смерть была чем-то обычным. Обыденным, как смена дня и ночи. Эльфы гибли часто. В бою, от болезней, от голода. Это была часть нашей жизни.

Но Енни была хрупкой. Слишком хрупкой для этого мира. Она закрыла глаза руками. Не зарыдала, нет. Просто спряталась от меня, от моих слов, от этой реальности. Её плечи мелко вздрагивали. И в этот момент во мне что-то оборвалось. Я подскочил к ней, схватил в охапку и прижал к себе так крепко, как не прижимал никогда. Крепче, чем держал когда-либо хоть что-то в этой жизни. Её худенькое тельце дрожало в моих руках, как птица, попавшая в ловушку.

Я молчал. Просто гладил её по голове, вдыхая запах её волос — они пахли дымом и той самой пылью, что лежала на полу. И чувствовал, как понемногу дрожь стихает. Она затихла. Уткнулась носом мне в плечо и замерла.

— Ты веришь старшему брату? — спросил я тихо.

— Конечно! — её голос был приглушённым, но в нём слышалась прежняя твёрдость. — Но я боюсь, что ты меня оставишь и я сама не справлюсь.

— Разве я когда-то бросал тебя?

Она помолчала. Потом подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах, ещё влажных, но уже не таких испуганных, мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Нет, — признала она. — Но родители же оставили нас.

— Они вернутся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — А мы придём раньше, так ещё и с едой. Хорошо?

— Да! — она улыбнулась шире. — Ты лучший братик!

Мы выскользнули из дома так тихо, как только могли. Дверь даже не скрипнула — я придерживал её рукой, пока Енни протискивалась в щель. За пазухой у меня лежали два небольших кинжала — тупые, старые, выменянные когда-то у слепого эльфа на пару сухих лепёшек. Для взрослых воинов они были не страшнее игрушек, но для детей, привыкших выживать, они были целым состоянием.

Мы забились в густые тени у дороги, прижавшись спинами к шершавому стволу старого дерева. Я дышал медленно, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и смотрел сквозь листву на прохожих. Воровство в нашем клане не считалось преступлением. Скорее, искусством выживания. Но наш отец... он думал иначе. Для него это был позор. Слабость. Но когда ты ребёнок и твой желудок сводит от голода, на мнение отца наплевать.

— Вон та, — прошептал я, кивнув на эльфийку, которая неторопливо шла по дороге, держа в руках корзинку, полную румяных, наливных яблок. Они пахли так, что у меня слюна наполнила рот мгновенно.

Енни кивнула. Её глаза, и без того большие, стали огромными.

— Всё как обычно, — сказал я. — Ты отвлекаешь, я работаю.

Она поняла без слов. Мы делали это не раз. Енни выскользнула из-за дерева и, расправив плечи, направилась к эльфийке. Я смотрел, как она идёт — лёгкая, быстрая, как ящерка. На её лице расцвела самая милая, самая невинная улыбка, на которую она только была способна.

— Здравствуй, — сказала она звонким голосом. — Как родители и брат?

— Хорошо, — эльфийка улыбнулась в ответ. — Какие красивые ябл... Сапоги!

Эльфийка рассмеялась, польщённая вниманием к своей обуви. Она приподняла ногу, рассматривая сапоги, и в этот момент я, как тень, скользнул ближе. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Мы были плохими ворами. Слишком честными, слишком напуганными. Но голод — лучший учитель. Енни, не глядя, сунула руку в корзинку и выхватила три яблока. Два сунула за пазуху, одно зажала в кулаке.

— Енни, ты... — начала эльфийка, но договорить не успела.

Енни рванула с места с такой скоростью, что я едва успел заметить мелькнувшие пятки. Эльфийка — за ней, забыв про корзинку, про меня, про всё на свете.

Я сидел на дереве, вцепившись в толстую ветку, и смотрел, как они бегут. Енни петляла, как заяц, уходя от погони, но эльфийка была быстрее. Она уже почти настигла её, когда я спустил вниз верёвку.

Енни вцепилась в неё мёртвой хваткой. Я рванул вверх изо всех сил, чувствуя, как мышцы спины и рук наливаются огнём. Она взлетела в воздух, болтая ногами, сжимая в кулаке яблоко, и мы, раскачавшись на верёвке, перелетели через голову остолбеневшей эльфийки.

Приземлились мы в кусты. Грязные, мокрые, но счастливые. Енни тут же впилась зубами в яблоко, и по её подбородку потёк сладкий сок. Я подкинул в воздух два оставшихся яблока и поймал их, жонглируя, чувствуя, как внутри разливается тёплое чувство победы.

Мы хохотали. Бежали домой, и ветер свистел в ушах, и мир казался огромным и прекрасным, несмотря ни на что. Одно яблоко выпало у Енни из рук. Она остановилась, глядя на него, и я видел, как в её глазах мелькнуло сомнение — вернуться? подобрать?

— Бежим! — крикнул я, хватая её за руку.

Она послушалась. Мы убежали, а яблоко осталось лежать в пыли. Его подобрал проходивший мимо стражник. Он даже не вытер плод — просто впился зубами, и по его подбородку потёк тот же сок, что и по лицу Енни. Вот до чего дошёл наш клан. Вот что такое голод, не знающий пощады и милости.

Дома было темно и тихо. Родители ещё не вернулись. Енни забралась на мои колени, и мы сидели так в темноте, слушая, как завывает за окнами ветер. Ели яблоки — медленно, смаку́я каждый кусочек, каждую каплю сладкого сока, будто в последний раз.

А потом пришли они.

Я услышал шаги ещё на пороге. Тяжёлые, твёрдые. Шаги отца. Мамины были почти не слышны — она всегда ступала мягко, крадучись, будто боялась кого-то разбудить или, наоборот, привлечь внимание. Свет от лампы упал на наши лица. Мама ахнула. Её пальцы, тонкие, натруженные, взметнулись к лицу и задрожали. Она вцепилась в руку отца, ища поддержки и защиты.

Я поднял голову. Смотреть на них было страшно. Страшнее, чем воровать яблоки. Страшнее, чем убегать от стражников. Потому что в глазах отца не было ни капли той радости, что мы испытывали недавно. Там была только ярость. Холодная, слепящая, как лёд на солнце.

— Дети, скажите, что вы... — голос мамы дрожал, она просила, умоляла нас сказать неправду. — Не украли яблоки!

Но Енни, полусонная, разморённая теплом и сытостью, не поняла этого.

— Мы только взяли их, не спросив, — сказала она наивно, искренне. — Мы не воры, мамочка!

Она сказала это так наивно, так искренне, что у меня сердце разорвалось. А потом увидела отца. И замерла. Прижалась ко мне, уткнулась лицом в моё плечо и затихла, как мышка, почуявшая кота. Я прижал её крепче. Крепче, чем когда-либо. И тихо, одними губами, прошептал ей в ухо:

— Не бойся, мы всё выдержим. Ты — моя сильная девочка.

Мама стояла в стороне. Я видел её лицо в полумра́ке — оно было серым, потухшим. Она боялась. Боялась его. И этот страх был сильнее её любви к нам.

Отец шагнул вперёд. Медленно, как хищник, приближающийся к жертве. Схватил меня за воротник и рванул вверх так, что я повис в воздухе, болтая ногами. Его голубые глаза — мои глаза, только холоднее, только злее — смотрели на меня в упор. Я ненавидел их. Ненавидел за то, что они такие же, как у меня. Боялся однажды увидеть в них это же выражение — ледяную, безжалостную ярость.

— Тейнмор, они же просто дети! — мамин голос прозвучал жалобно, но отец даже не обернулся, сверкая этими яростными озёрами.

— Они — будущее клана! — его голос гремел. — Зачем нам дома во́ры? Разве вам чего-то не хватает? Я всё делаю для вас!

Енни дёрнулась, хотела что-то сказать, но я стиснул её руку, заставляя замолчать. Бесполезно. Бесполезно объяснять тому, кто не хочет слышать.

Отец швырнул меня в угол. Я ударился спиной о стену, и по губе потекла тёплая, солёная струйка. Кровь. Красная, яркая на сером фоне. Енни закричала. Бросилась ко мне, но отец грубо оттолкнул её. Я видел, как она упала, как замерла на полу, глядя на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— В чулан! — рявкнул он. — Оба!

— Нет! — Енни забилась в истерике. — Только не туда! Папочка, пожалуйста!

Её крик резанул по сердцу острее любого ножа. Но отца это не тронуло. Он уже тащил нас в темноту, в сырость, в холод.

Чулан был нашим личным а́дом. Маленький, без окон, с дверью, которая запиралась снаружи на тяжёлый засов. Обычно там хранили запасы, но перед наказанием их убирали. Чтобы мы сидели в пустоте. В голоде. В страхе. И только думали. Размышляли над своим поведением.

Дверь захлопнулась. Темнота накрыла нас, как одеяло. Только одеяло это было ледяным и давящим. Енни прижалась ко мне всем телом, дрожа, как осиновый лист. Её кашель разрывал тишину. Потом — шаги. Мамины.

— Дети, я вам... — голос её был виноватым, приглушённым. — Хлеб принесла.

— Мамочка, прошу, выпусти нас! — Енни забилась в истерике. Такой я не видел её никогда. Она колотила кулачками в дверь, кричала, рыдала, захлёбывалась слезами и собственным криком. — Мамочка, я боюсь, мама! Мама! Прошу...

Её голос срывался на визг, переходил в хрип. Казалось, сама душа её разрывается на части.

— Малышка, пожалуйста, не плачь, — мамин голос дрожал. — Посидите тут немного, а я завтра ещё что-нибудь принесу. Енни, пожалуйста, не плачь. Зил, прошу, не обижайтесь. Я правда не могу ничего сделать.

А потом раздался голос отца. Негромкий, но от него кровь застыла в жилах.

— Найрос, ты где?

— Бегу, Тейнмор, я... Я яблоки перебираю.

Шаги матери стихли. Мы остались одни. В темноте было слышно только, как с потолка мерно капает вода. Кап... кап... кап... И всхлипывания Енни, которая уже не кричала, а просто тихо плакала, уткнувшись мне в плечо.

Я обнял её. Крепко-крепко. Так, чтобы она чувствовала, что я здесь. Что я не уйду. Что мы всё выдержим. И мы выдерживали. Год за годом. Наказание за наказанием. Чулан становился нашим вторым домом. Мы привыкли к темноте. Привыкли к холоду. К голоду привыкнуть нельзя, но мы научились терпеть.

Енни перестала плакать. Просто молча прижималась ко мне, и я чувствовал, как бьётся её сердце — маленькое, отчаянное, живое. А я рос. И с каждым годом отвечал отцу всё наглее. И с каждым годом получал новые синяки. Это закаляло. Делало нас сильнее. Но цена... цена была слишком высока.

Следующее наказание, которое я запомнил особенно ярко, случилось, когда мне было двести шестьдесят лет. Отец решил, что мы должны научиться сражаться. По-настоящему. Не детскими игрушками, а настоящим оружием. Мы вышли на задний двор. Солнце слепило глаза, пахло разогретой землёй и потом. Отец стоял напротив нас с мечом в руке. Его меч был огромным, тяжёлым, настоящим боевым клинком. У меня — короткий, лёгкий, почти игрушечный.

— Ты должен стать быстрее, — сказал он, и в его голосе не было ни капли отцовской теплоты. — Враги не прощают слабости.

Он напал без предупреждения. Я едва успел блокировать удар. От силы столкновения у меня зазвенело в зубах. Я отскочил, перекатился, увернулся от следующего выпада. Краем глаза я видел Енни. Она стояла в стороне с луком в руках, и на её лице застыло странное выражение — смесь страха и восторга.

Отец теснил меня. Я отбивался, но чувствовал, что силы на исходе. Ещё удар — и я упал на спину, выронив меч. Отец навис надо мной, его меч был занесён для последнего, решающего удара. И в этот момент просвистела стрела.

Она вонзилась прямо в клинок отца, сбив его с руки. Меч отлетел в сторону и воткнулся в землю. Отец замер, ошеломлённый. Енни стояла в трёх шагах от нас. Её лук был ещё натянут, глаза горели. Она подошла ко мне, протянула руку и рывком поставила на ноги.

— Как я тебе, братец? — спросила она, и в её голосе звучала гордость.

Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Впервые в жизни она не просто стояла в стороне. Она спасла меня.

— Это было очень хорошо, сестрёнка, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Она улыбнулась. А я почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Мы были командой. Мы всегда были командой. Просто иногда забывали об этом. Отец смотрел на нас. Долго. Молча. А потом убрал меч и ушёл в дом, даже не обернувшись. В тот день наказание было мягким — мы мыли его оружие. Но это было не важно. Важно было то, что мы снова вместе.

Но были и другие наказания. Те, что оставляли шрамы не на теле — на душе.

Отец ненавидел наши слёзы. Ненавидел любые проявления слабости. Если кто-то из нас плакал, он срывал с куста пучок теневого жнеца — жгучей травы, от которой кожа покрывалась волдырями, — и хлестал ею по рукам. До тех пор, пока мы не замолкали.

Я научился не плакать быстро. Зажимал боль внутри, прятал её так глубоко, что иногда сам не мог найти. А Енни... она была другой. Эмоциональной, живой. Она не умела прятать чувства. Я заступался за неё. И получал вдвойне. «Каждый сам за себя», — говорил отец. — «Так устроен мир».

Но мы не верили. Не хотели верить. Мы были вдвоём против целого мира. И это было единственное, что имело значение. А потом мне исполнилось триста лет. И всё изменилось. Но это уже совсем другая история.

Глава 2

В тот день мы с сестрой снова "брали чужое". У нас уже был большой опыт в этом деле, и наши движения стали отточенными, почти неуловимыми. Мы научились читать мысли прохожих по взглядам, по тому, как они держат свои корзинки, как часто оглядываются. И, что самое важное, мы научились не чувствовать.

Отец перестал нас наказывать. Не потому что смягчился — потому что мы ему наскучили. Мы перестали кричать, перестали плакать, перестали просить пощады. Мы просто молча уходили в чулан, молча сидели там, молча выходили. И ему стало скучно. Он перестал нас замечать. А мы... мы стали невидимками.

Это было нашим спасением. И нашим проклятием. Мы прятали от него всё, что удавалось добыть. Тайники были повсюду: под половицами, в дуплах старых деревьев, за камнями у ручья. Мы стали искусными ворами не только чужого добра, но и собственной жизни.

Сестра заговорила старого эльфа, отвлекла его разговорами, а я тем временем стащил целый мешок фруктов. Яблоки, груши, даже пару гранатов — сочных, тяжёлых, с тёмно-красной кожицей, от которой у меня текли слюни.

Но нам нужно было мясо. Наши молодые, вечно голодные организмы требовали не только сладостей. Мы слишком быстро росли, слишком много двигались, и фрукты уже не давали нужной силы.

И всё же мы спешили домой. Воздух был напоён запахами приближающегося вечера — сыростью, дымом от костров, прелыми листьями. Где-то вдалеке перекликались стражники. Сегодня должен был состояться обряд. Тот самый, после которого эльфы нашего клана перестают считаться детьми и становятся взрослыми.

Мне нужно было убить волка. Двумя ударами. Без права на ошибку. А если повезёт найти медведя — тогда давалось три попытки, потому что зверь этот был редким и опасным.

Енни, жуя на ходу сочное яблоко, не замолкала ни на секунду. Она сыпала словами, как горохом, и в каждом её жесте, в каждом взгляде сквозило нетерпение. Она ждала этого дня больше, чем я сам.

— А если ты встретишь медведя, ты сразу в глаз ему стрельнёшь? Или сначала подкрадёшься? — тараторила она, подпрыгивая на ходу. — А вдруг он не один? А вдруг они нападут стаей?

Я только усмехался в ответ. Я хотел не просто выжить. Я хотел доказать. Ему. Отцу. Что я не просто вор, не слабак, не пустое место. Что во мне есть сила. Что я достоин называться его сыном.

Но этот день был особенным не только для нас.

В эту же ночь должны были выбрать нового повелителя клана. Старый Долмор уходил на покой, и все ждали, что его место займёт племянник — Цэний. Сильный, жестокий, расчётливый. Идеальный правитель для Тёмных эльфов.

Мы пробрались домой незаметно. Тень скользнула в дверь, и мы замерли, услышав голоса. Родители были дома. Мама говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в тишину, как нож в масло.

— Тейнмор, ты меня пугаешь, — голос мамы дрожал. — Кажется, в твоём сердце поселилась ненависть к собственным детям. Почему ты так суров?

— Найрос, ты знаешь, я никогда не любил их так, как тебя, — ответил отец, и в его голосе не было ни капли тепла. — Они слабые! Они не достойны быть частью этого клана, нашей семьи! Из них вряд ли вырастут сильные воины. Разве может отец гордиться такими детьми?! Нет! И ты не должна. Сегодня Зил опозорит нас. Он не способен убить даже кролика. В его сердце есть жалость, а это худшее качество для любого воина. Клан поднимет меня на смех! Я не хочу быть отцом слабака!

— Он ещё проявит себя, — мамин голос стал умоляющим. — Дай ему шанс. Не будь так суров с детьми. Моё здоровье и так слабеет на полях, не заставляй меня переживать.

— Посмотрим, как он себя покажет, — отец говорил так, будто речь шла о сломанном инструменте, который можно выбросить. — Только не нервничай из-за них, они того не стоят. Это просто дети.