- -
- 100%
- +
«Может стать достаточно уязвимым и является смыслом жизни?»
Герда
Сознание возвращалось рывками. Тело всплывало над глубиной черни, но руки соскальзывали, и она снова тонула. Герда цеплялась за обрывки ощущений: холод металла на запястьях, тупая боль в затылке, далёкий монотонный писк. Она попробовала пошевелиться. Широкие кожаные полосы охватывали запястья и лодыжки, ещё одна перехлёстывала грудь, вдавливая в жёсткую кушетку. Пряжки позвякивали при каждой попытке освободиться, но не поддавались ни на сантиметр.
Помещение тонуло в полумраке. Свет сочился только из коридора, через узкое зарешечённое окошко в массивной двери, и ложился на пол бледными полосами, выхватывая из темноты, то край кафельной плитки, то угол застеклённого шкафа с инструментами. Пахло старым лакированным деревом и карболкой. Потолок над ней был высоким, с лепниной по углам и трещиной, пересекающей его наискосок от люстры до дальней стены.
Память обрывалась там, где гул турбин стоял в ушах, а в иллюминаторе плыли облака, подсвеченные закатом. Она сидела у окна, пристегнув ремень, стюардесса катила тележку с напитками, и всё это было лишено тревоги. Впереди ожидалось только лучшее: другая страна, жизнь, побег от всего, что душило её в родительском доме.
А дальше зияла пропасть, в которую проваливалось всё, что должно было быть между самолётом и неизвестным помещением. Герда чувствовала, что забыла нечто жизненно важное, но сколько ни вглядывалась в темноту, та не отдавала ничего.
Она опустила взгляд на собственное тело. Запястья, стянутые ремнями, стали такими тонкими, что кожаная полоса охватывала их с запасом, хотя пряжка была затянута до последней дырки. Кости запястий проступали под кожей отчётливо, будто детали механизма, которые раньше скрывала обшивка, а теперь её содрали, обнажив хрупкую конструкцию. Руки, лежавшие вдоль туловища, не принадлежали ей: предплечья удлинились неестественно, локти заострились, кожа на сгибах собралась в дряблые складки, будто снятая мерка была на два размера больше. Герда перевела взгляд ниже, насколько позволял ремень, перехватывающий грудь. Ключицы выпирали так, что между ними и подбородком, казалось, не осталось ничего, кроме натянутой кожи. Рёбра угадывались даже сквозь плотную ткань больничной рубашки, в которую её переодели, и каждое из них можно было пересчитать, не прикасаясь.
Её вынули из прежней оболочки и вставили в другое тело. Тоже женское, но изношенное до последней степени, исхудавшее от долгого голода и лишений, которых она не помнила. Герда сжала пальцы в кулак и разжала, наблюдая, как сухожилия перекатываются под истончившейся коже.
Она попыталась выстроить картину случившегося. Самой простой и логичной версией была авиакатастрофа: самолёт упал, она выжила, но удар отшиб память, а тело, прикованное к больничной койке, истончилось за долгие месяцы комы. Капельницы, питательные растворы, неподвижность — это объясняло и худобу, и чудовищную слабость в мышцах, и провал вместо воспоминаний. Всё складывалось убедительно и Герда уже готова была принять эту версию, когда взгляд снова упёрся в ремни.
Кожаные полосы были грубыми, рассчитанными не на медицинскую фиксацию, а на удержание бунтующего. Пряжки сидели крепко, ремни не провисали, и тот, что перехватывал грудь, был затянут с расчётом на рывок. Если пациентов и фиксируют, то мягкими лентами, не оставляющими следов на коже.
«Как же пить хочется…»
Стул неожиданно выехал из-за ширмы, проехал по кафельному полу и остановился рядом с кушеткой.
Аркадий сидел так, чтобы она видела его лицо. Он был в тёмной рубашке без галстука, ворот расстёгнут на одну пуговицу. Мужчина выглядел уставшим, будто провёл тяжёлую ночь, но уже знает, что следующая будет легче.
—Ну здравствуй, Герда.
Герда вгляделась в его лицо: высокий лоб, острые скулы, тонкие губы, чёрные волосы, зачёсанные назад. Ни одной приметы, за которую мог бы зацепиться взгляд в пустой памяти.
— И стоило так рисковать ради пары беженцев и одной старухи?
Ответить было нечего. Слова незнакомца повисли в воздухе, лишённые смысла. Выждав немного, он развел руками и поднялся со стула. Колёсики снова прошелестели по кафелю, отъезжая к ширме.
— Ладно, твой выбор сделан.
Он отвернул голову за перегородку, к кому-то обращаясь:
— Поставьте ей систему.
Герда дёрнулась на кушетке, и ремни впились в запястья с новой силой.
— Что вам от меня нужно?! — голос сорвался на крик.
Аркадий отодвинул ширму и скрылся за ней, оставив её одну в полумраке. Оттуда, из глубины кабинета, донёсся приглушённый шепот. Он переговаривался с врачом, и Герда, затаив дыхание, ловила каждое предложение.
— Аркадий Ерофеевич вы уверены? Она слаба, дозу нужно рассчитывать очень аккуратно. Скополамин, мощный препарат.
«ДА КУДА Я ПОПАЛА!?»
Они вышли из-за ширмы одновременно. Аркадий и человек в белом халате, державший в руках металлическую стойку с закреплённой на ней системой. Прозрачный пакет, наполненный жидкостью, слегка покачивался при каждом шаге, а тонкая трубка заканчивалась иглой, с которой ещё не успели снять пластиковый колпачок. Жидкость внутри была бесцветной. Скополамин уже растворился в ней, разошёлся невидимыми молекулами, и ждал чтобы игла вошла в вену.
Она рванулась на кушетке всем телом, вкладывая в рывок остатки сил. Ремни заскрипели, но не поддались, только пряжки звякнули о металлические крепления, и этот звук заметался по кафельным стенам, как пойманная птица. Врач поморщился, перехватил её запястье свободной рукой и прижал к кушетке с неожиданной для такого тщедушного человека силой.
— Не двигайся. Если промажу мимо вены, тебе же хуже будет.
Игла проколола кожу. Когда врач открыл зажим на трубке, холод побежал вверх по руке. Она заговорила сбивчиво, цепляясь за каждую секунду ясного сознания.
— Что это такое?! Вы меня с кем-то спутали, я ничего не сделала! Я ОБЫЧНАЯ СТУДЕНТКА!
Слова вылетали торопливо, наскакивая друг на друга. Аркадий стоял у изножья кушетки, скрестив руки на груди. Мужчина стоял с лицом родителя, что слушает детские оправдания, просто ожидая, когда поток иссякнет.
Вещество подействовало быстро. Сначала по телу разлилось приятное тепло, как первая волна горячего чая после долгого холода. Края предметов потеряли чёткость: шкаф с инструментами расплылся тёмным пятном, трещина на потолке раздвоилась и поплыла двумя параллельными линиями, а лицо Аркадия стало двоиться, будто смотришь сквозь запотевшее стекло. Губы онемели, язык стал чужим и неповоротливым. Сознание заволокло туманом, густым и вязким, в котором слова рождались без контроля. Сыворотка правды развязывала язык любому, независимо от воли и выдержки.
Аркадий подошёл ближе и навис над ней, заслоняя собой скудный свет из коридора. Теперь она видела только его лицо, разрезанное тенями на острые плоскости. Он заговорил медленно, растягивая слова, будто давал веществу время добраться до самых глубоких слоёв её сознания.
— Где они прячут Елену?
Имя резануло слух смутно знакомым образом, но мысль ускользнула прежде, чем Герда успела за неё зацепиться. Язык во рту шевельнулся отдельно от воли и рассудка, она услышала собственный голос, плывущий издалека:
— Они прячут её на дне реки... вмороженную в лёд и заточенную в огранённый алмаз, что не видно с берега.
Аркадий выпрямился и повернул голову к врачу.
— Вы ничего не перепутали?
Мужчина нервно переступил с ноги на ногу и склонился над кушеткой, вглядываясь в расширенные зрачки Герды, лихорадочный румянец, проступивший на щеках, в губы, что всё ещё бормотали обрывки бессвязных фраз про подземные дворцы и стеклянные саркофаги. Он взял её запястье, нащупал пульс, сосчитал удары и нахмурился.
— Пульс в норме, на передозировку не похоже. — произнёс он, обращаясь скорее к себе, чем к Аркадию. — Я развел его даже слабее, чем как для здорового человека. Попробую еще уменьшить дозу.
Он отсоединил трубку от иглы отработанным движением и заменил пакет с раствором на пакет поменьше. После щелчка, вещество медленнее побежало по трубке.
Аркадий выждал пару минут, наблюдая, как зрачки Герды постепенно сужаются, а лихорадочный румянец сменяется ровной бледностью. Дыхание её выровнялось, губы перестали выплёвывать бессвязный бред и замерли, готовые к новому вопросу. Он наклонился ближе, опершись ладонью о край кушетки.
— Ты знаешь секретные коды от баз сети «Гарант»?
— Да.
— Назови их.
Герда открыла рот, и слова полились свободно. Только вместо кода, девушка начала декламировать размеренные строфы стиха. Она читала его нараспев, чуть покачивая головой в такт. Строки сменяли друг друга, в них говорилось о снежных вихрях и птицах, улетающих на юг.
Аркадий снова повернулся к врачу. На этот раз в его лице ясно читалось раздражение. Пальцы, лежавшие на краю кушетки, сжались, сминая простыню в тугой комок.
— И что мне стих в терминал вводить?
Врач помолчал, покусывая дужку очков, которые он снял и теперь вертел в пальцах.
— Постойте... Вы же нашли её на месте взрыва?
Аркадий перевёл на него всё тот же непроницаемый взгляд.
— Допустим.
— Так это многое объясняет! От взрывной волны у неё может быть кратковременная амнезия. Контузия, резкий перепад давления и ударная нагрузка на мозг — такое не проходит бесследно.
— Насколько кратковременная?
Врач снова надел очки, поправил их на переносице и заговорил, взвешивая каждое слово.
— Две или три недели. Может, месяц. Точнее сказать сложно, нужно наблюдение. Но судя по тому, что она даже не помнит, как сюда попала, ретроградная амнезия накрыла последние месяцы точно. Возможно, больше. Она искренне не понимает, о чём вы её спрашиваете, и сыворотка тут бессильна. Вытянуть можно только то, что сохранилось, а если память стёрта, то и вытягивать нечего. Вместо ответов мозг выдаёт первое, что подвернётся.
— Что можно сделать, чтобы вернуть память быстрее?
Он сделал короткую паузу и добавил тише, глядя на девушку что вырубилась под действием препарата.
— Или... возможно ли вообще не возвращать память?
Врач снял очки, протёр их краем халата и водрузил обратно. Вопрос не застал его врасплох, но ответ требовал осторожности, и он потратил несколько секунд, выстраивая формулировку.
— Ускорить восстановление можно, но методы грубые. Показывать ей фотографии людей, с которыми она была связана. Водить по знакомым местам. Давать в руки предметы, которые она держала до травмы. Эмоциональные потрясения — самый действенный ключ: страх, гнев, привязанность быстро пробьет амнезию.
Он выдержал паузу и продолжил, понизив голос:
— Что касается второго... Если не трогать память, не будить её намеренно, то провал может остаться навсегда. Мозг заполнит пустоту тем, что осталось: детством, юностью, старыми привязанностями. Новая личность вырастет сама, на пустом фундаменте. Но гарантий никто не даст. Так что решать вам.
Герда
Девушка открыла глаза и уставилась в тот же потолок с лепниной. Препарат выдохся, оставив после себя свинцовую тяжесть в затылке. Во рту стоял металлический привкус, язык работал с трудом, будто его обложили ватой, а перед глазами всё плавали цветные пятна.
Она смогла свободно пошевелить запястьями и даже лодыжками. Ремни сброшены, широкая полоса, что перехлёстывала грудь, свисала с кушетки, касаясь пола. При попытке встать, мир немедленно поплыл. Пришлось схватиться за край, вцепившись пальцами в дерматин. Ноги подкосились, и она сползла на ледяной кафельный пол, что пробирал мурашками, сквозь тонкую больничную рубашку. Герда прижалась спиной к кушетке, закрыла глаза и несколько минут просто пережидала, пока комната перестанет вращаться. Во рту по-прежнему было сухо и противно. Она попыталась подняться медленнее, перенося вес на руки.
Помещение оказалось не таким уж большим. За ширмой обнаружился письменный стол, заваленный бумагами, пустой стул с продавленным сиденьем и графин с водой. Герда схватила графин обеими руками и плеснула воду в стакан, расплескав половину мимо. Выпила залпом, налила ещё, выпила снова. Вода была комнатной температуры, с лёгким химическим привкусом, но сейчас она казалась вкуснее всего, что Герда пробовала в жизни. Жидкость пролилась в пересохшее горло, и вместе с ней ушла часть дурноты.
Кафель обжигал босые ноги. Она пошарила в ящике медицинского стола, выдвигая их один за другим. В первом лежали пустые ампулы и скомканные упаковки от шприцев. Во втором — металлические лотки, зажимы, пинцеты. В третьем, под ворохом скомканных бинтов, стерильные скальпели. Одноразовые лезвия, запакованные в плёнку. Герда сорвала упаковку, освободила сталь и, прикинув длину, отрезала от бинта приличный кусок. Плотно обмотала им ступни, стараясь не затягивать слишком туго, чтобы не онемели пальцы. Скальпель сунула в карман больничной рубашки, туда, где его можно было достать одним движением.
Герда подошла ближе к выходу, стараясь ступать бесшумно, и выглянула наружу. На всём протяжении коридора не было видно ни души.
Аркадий
Мужчина вошёл в кабинет и сразу направился к дальней стене, где над картой Радиана висела пробковая доска, утыканная канцелярскими кнопками.
Снимки крепились в два ряда. Верхний — четверо беглецов с Периферии: Влас Коренев, Серёжа Трофимов, Мирослава Ветрова, Герда. Нижний — Лев Соколов и Марк, чьё лицо ещё не успели занести в базу розыска. Фотографии были зернистыми, снятыми камерами наблюдения на автобазе и КПП, но лица читались отчётливо. Аркадий выдернул первую кнопку, снял снимок Герды и положил на стол. За ним последовал Влас, Серёжа, Мира. Кнопки он складывал в горсть, фотографии — аккуратной стопкой, одну поверх другой.
В дверь постучали. Аркадий не обернулся и не остановился. Пальцы его уже взялись за снимок Льва, когда дверь приоткрылась и в кабинет вошел Киселёв.
— Аркадий Ерофеевич, работы по расчистке завалов после взрыва идут по графику. Пожарные расчёты доложили, что к утру очаги ликвидируют полностью. Патрули прочёсывают прилегающие кварталы на предмет сообщников.
Киселёв осёкся. Он смотрел, как его начальник методично снимает фотографии с доски. Кнопки ложились в ладонь, а снимки собирались в ровную стопку на краю стола.
— Аркадий Ерофеевич, — начал он осторожно, — что вы делаете?
Аркадий снял последнюю фотографию и опустил её поверх остальных. Кнопки ссыпал в ящик стола, сдвинул его до щелчка. Он взял из стопки верхний снимок и протянул Киселёву. С фотографии смотрела Герда, тот снимок с автобазы, где камера поймала её взгляд.
— Неужели никто не пришёл за ней?
Киселёв перевёл взгляд с фотографии на лицо начальника.
— Именно это я и хотел доложить, Аркадий Ерофеевич. Они пробрались через подземные коллекторы. Вышли к самому месту погрузки, открыли огонь, пробили колесо фургона. Но схватить их не удалось. Ушли тем же путём, прежде чем подоспело подкрепление.
Аркадий выслушал молча. Киселёв помялся и, не удержавшись, спросил:
— Зачем она нам вообще?
Мужчина положил снимок обратно в стопку. Глаза его безумно расширились. Киселёв не видел такого ни разу за всё время службы. Он заговорил быстро, мысль требовала немедленной огласки:
— У неё амнезия. Взрывная волна стёрла ей память. Она не помнит ничего из того, что было после падения астероида. Нужно создать новые воспоминания.
Он провёл ладонью по лицу, сбрасывая усталость, и продолжил уже спокойнее, выстраивая мысль:
— Если всё получится, они сами придут за ней. У них теперь одна связка. А здесь их встретит Герда. Девчонка сделает-то что скажу я, сыграет роль.
Он замолчал и посмотрел на Киселёва в упор:
— Ты понял, что нужно сделать. Никаких контактов с внешним миром и лиц, что могут пробудить воспоминания. И ещё, обеспечь её покоем, без потрясений.
— Но что, если память вернётся сама? Такое ведь не удержишь под замком. А если кто-то из этих, — он кивнул на стопку фотографий, — проберётся к ней раньше, чем мы подготовим операцию?
Аркадий выдержал паузу, разглядывая собственные пальцы, всё ещё лежавшие на снимках.
— Поэтому с сегодняшнего дня она не должна видеть никого, кто знал её. Врач будет заходить только в моём присутствии. Охрана сменится полностью. Её переведут в изолированный блок, окна выходят во внутренний двор, где не бывает патрулей.
Киселёв кивнул, уже взявшись за ручку двери, но Аркадий остановил его.
— И ещё. Подними всех, кого можно. Прочешите город. Каждый квартал, подвал, склад. У нас есть фора, пока она ничего не помнит, но это не продлится вечно. Если найдете их местоположение, установи наблюдение, ничего не предпринимайте.
— Аркадий Ерофеевич, разрешите вопрос? Простое наблюдение? Они ведь могут сбежать. У нас достаточно людей, чтобы взять их штурмом.
— Сила ничего не даст, — перебил его Аркадий. — наша цель код.
Он откинулся на спинку стула и заговорил медленнее.
— Промоем девчонке мозги. Отныне мы — её единственная защита. Герда должна сама выведать информацию у бывших друзей.
Герда
Девушка кралась по коридору, прижимаясь плечом к стене. Босые ноги, обмотанные бинтами, ступали бесшумно. Она миновала один поворот, второй и уже начала прикидывать, куда ведёт этот коридор, как крупная ладонь легла ей на плечо и без усилий развернула обратно.
Амбал под два метра ростом, в форме гвардейца, загородил проход целиком. Он стоял так близко, что ей пришлось задрать голову, чтобы разглядеть его лицо. Плечи его едва помещались в дверном проёме, из которого он вышел, а ручищи, сложенные на груди, напоминали две свиные туши. Он посмотрел на неё сверху вниз.
— Далеко собралась? — голос у него оказался неожиданно высоким для такого телосложения.
«Ну и годзилла»
— Мне нужно увидеть Аркадия.
Гвардеец покачал головой, услышав наивную просьбу.
— Для вас он Аркадий Ерофеевич, — отрезал амбал, выделив отчество с нажимом.
Герда уже открыла рот, чтобы возразить, как по коридору быстрым шагом прошёл Киселёв. Увидев сцену у поворота, он резко остановился, каблуки щёлкнули по линолеуму. Мужчина бросил короткий взгляд на гвардейца и перевёл его на девушку.
— Идите за мной, я провожу вас в вашу комнату.
Киселёв шёл впереди, задавая темп. В длинной больничной рубашке, девушка едва поспевала. Она обхватила себя за плечи, прогоняя озноб, и окликнула его:
— Может, хоть вы объясните, что происходит? Когда меня выпишут?
Киселёв замедлил шаг. Он обернулся через плечо, окинул её быстрым взглядом.
— Я объясню кратко, если позволите. Вы пролежали в коме много месяцев после аварии.
— Аварии?
— Аркадий Ерофеевич возвращался с объезда, машина загорелась. Он не мог выбраться, и вы как самоотверженная гражданка, бросились на помощь. Вытащили его из салона, но, когда отбегали, машина рванула. Вас отбросило взрывной волной. Удар пришелся головой о бетонный отбойник. Чудо, что вообще выжили.
Герда нахмурилась, силясь ухватить ускользающую мысль. Киселёв продолжал, заученным текстом:
— Вы спасли Аркадию Ерофеевичу жизнь.
— Не похоже на меня… — она запнулась на полуслове. — Кто он вообще такой?
— Глава Совета города, конечно же. Вы не помните, это естественно после травмы.
Коридор свернул, и они вышли в холл. Здесь было светлее, под потолком горела люстра, и Герда наконец разглядела помещение, в котором находилась. Никаких каталок, постов медсестёр, табличек с указателями. Вместо этого тяжёлые портьеры на окнах, паркет, натёртый до блеска, и широкая лестница, уходящая на второй этаж. Бывшая гостиница, перестроенная под резиденцию. Или особняк, каких она никогда не видела вживую.
— Это не больница…
— Разумеется, нет. После того как вы пошли на поправку, Аркадий Ерофеевич распорядился перевести вас в свои апартаменты. Здесь безопаснее и уход лучше.
Киселёв остановился перед высокой дверью и повернулся к ней. Лицо его оставалось бесстрастным, но доброжелательным.
— Вам не о чем беспокоиться. Он лично оплатил всё лечение. И предлагает вам полное восстановление и проживание здесь, пока вы не встанете на ноги. Считайте это благодарностью за спасённую жизнь.
Герда потёрла висок, пытаясь уложить в голове услышанное. История звучала складной, но в ней не хватало важной части.
— Какое сегодня число?
Киселёв назвал дату. Герда замерла, мысленно отсчитала месяцы.
— Но как же университет? Я должна была приступить к занятиям ещё полгода назад. Мои документы, зачисление, все пропало!
Киселёв покачал головой.
— Никакого университета, к сожалению, больше нет. Полгода назад в Тихий океан упал астероид. Ваш город, как и многие другие, сильно пострадал. Выжившие распределены по трудовым секторам.
Он выдержал короткую паузу, чтобы дать словам осесть:
— Вам повезло, что Аркадий Ерофеевич взял вас под личную опеку. Без него вы бы оказались на Периферии, а там долго не живут.
Герда задержалась, глядя на него.
«Ловко он сочиняет на ходу.»
Она не стала спорить или пытаться разгадать его. Просто развернулась и побежала дальше по коридору, туда, где в дальнем конце угадывалось высокое окно, залитое серым дневным светом. Киселёв не пытался остановить её. Босые ноги в бинтах скользили по паркету, больничная рубашка путалась в ногах, но Герда не сбавляла шага, пока не добежала до подоконника.
Девушка схватилась за раму обеими руками.
За окном лежал мёртвый город. Серое небо без единого просвета нависало над руинами, уходящими вдаль насколько хватало глаз. Остовы зданий торчали из снега чёрными рёбрами. В неестественной тишине, глазницы пустых окон смотрели в ответ. Ни одной машины или прохожего. Одинокий ветер гонял позёмку по мёртвым улицам, вдалеке, на границе видимости, темнели фигуры в серых шинелях, медленно обходящие периметр.
Киселёв подошёл и встал у неё за спиной.
— Ударная зима длится уже вечность. Астероид поднял в стратосферу миллионы тонн пепла. Солнце не может пробиться. Температура падает, и конца этому пока не видно. Мы делаем всё возможное, но город… вы сами видите.
Его пояснения, пролетали мимо, как снежная крупа за окном. В голове крутилось одно-единственное слово, что ранее вскользь упомянул мужчина.
Периферия.
Периферия.
Периферия.
Оно повторялось снова и снова, обгоревшие дома ей будто знакомы.
Киселёв откашлялся в кулак и, не дав больше всматриваться в пейзаж, мягко положил ладонь ей на спину.
— Врач велел вам отдыхать.
Он отвёл её от окна и повёл в комнату.
Сережа
Серёжа метался по общему помещению, заложив руки за спину. Четыре шага в одну сторону, разворот, обратно. Так он проходил уже час.
Мира сидела на стуле у дальней стены, поджав ноги под себя. Она смотрела в одну точку перед собой, туда, где на стене висела старая пробковая доска с никому не нужными списками. Глаза её покраснели и заплыли, но слёзы кончились, оставив после себя стеклянное оцепенение. Её пальцы время от времени теребили край ворота, в месте, где поблёскивала серебряная ласточка.
В дальнем конце зала, в месте, где оборудован стрелковый рубеж, монотонно хлопали выстрелы. Влас стоял напротив трёх мешков с опилками, на которых чёрной краской были намалёваны грубые силуэты, и вколачивал в них пулю за пулей. Десять качков насоса, выстрел, снова десять качков. Мешки уже превратились в лохмотья, опилки сыпались на пол серой трухой, но он продолжал.
Серёжа остановился, проводил друга взглядом:
— Влас, ну может присядешь хоть? На манекенах уже живого места нет.
Влас будто в трансе. Десять качков, выстрел. Пуля вошла в то, что когда-то было головой крайнего мешка. Серёжа тяжело вздохнул, потоптался на месте и двинулся к Мире. Он присел перед ней на корточки, загородив собой пробковую доску, и осторожно тронул её за колено.
— Мир, ты меня слышишь? Может, чаю попьём? Или поешь чего, а?
Она даже не моргнула. Серёжа заглянул ей в лицо и осёкся. Её глаза, всегда живые и насмешливые, напоминали два высохших колодца. Девушка сидела в ступоре, отключившись от всего, что происходило вокруг.
Серёжа потоптался на месте и направился к кабинету Якова. Дверь была прикрыта неплотно, из щели пробивалась полоска жёлтого света, и оттуда доносились голоса. Он встал сбоку, прислонился плечом к холодной стене и затаил дыхание.
Первым говорил Лев.
— Подключай своих людей, Яков. Дай вездеход. Стянем всех, кто способен держать оружие, и ударим по Ядру, пока Аркадий думает, что мы зализываем раны. Нужно действовать сейчас, пока они разбирают завалы.