- -
- 100%
- +
Глава 1. Никогда не женился бы…
В гипермаркет «Уют» я ворвалась не как сотрудник. Я ворвалась как стихийное бедствие, несущее на себе следы тяжелой битвы – с детством, бытом и железом. И попала прямиком на утренний разнос директора. Идеально.
Он стоял спиной – этакая гора в сером пиджаке, застывшая перед полкой со смесителями.
Широкие плечи, красивая и модная стрижка, осанка человека, который, наверное, даже носки раскладывает по линеечке.
– Настоящий мужик, – прошептала я с горечью, от которой свело скулы. Этот человек напомнил мне бывшего мужа, только, похоже, этот был более удачлив в бизнесе. И внутри, наверное, такой же чёрствый сухарь, который не понимает, что такое детская истерика в пять утра.
— Коллеги, доброе утро, – его голос прокатился по отделу, как холодный валик по тесту. Без интонации. Без души. – Кто отвечает за «Сантехнику»? Почему вот на этом ценнике пыль? Мы теперь торгуем антиквариатом или ощущением «заброшенной дачи»?
Он обернулся.
И я увидела лицо. Волевое, суровое. Не лицо, а обвинительный приговор. Твердый, как гранит, подбородок. Глаза, которые смотрят не на тебя, а сквозь, оценивая потенциальные убытки. Ни тени улыбки. Уставший волк, которому надоело свое же стадо.
Его взгляд, скользнув по толпе, а затем намертво прилип ко мне. К моим грязным ладоням. К той самой злополучной стрелке с дыркой на колготках, которая сейчас казалась размером с Чернобыльскую зону.
— Ковригина. Опоздание, – он сделал паузу, дав всем коллегам как следует меня рассмотреть. – И вид… мягко говоря, не соответствует корпоративному стилю.
У меня в висках застучало.
Вся кровь прилила к лицу. Я чувствовала себя обнаженной посреди этой стерильной торговой зоны. Как будто на мне был не пиджак, а фартук с надписью «Мамаша-неряха».
— У меня была нештатная ситуация, Ярослав Викторович, — выдавила я, ненавидя свой собственный подобострастный тон.
— Нештатные ситуации планируют, – отрезал он, не моргнув и глазом. – Проспали?
Господи, да гори ты синим пламенем!
Проспала! У меня внутри всё перевернулось.
С тех пор как у меня появились дети, просто поспать было несбыточной мечтой.
— Прокололось колесо! – выпалила я уже на повышенных тонах, забыв про субординацию. Пусть все слышат. Пусть знают, что я не просто прохлаждалась!
— И что, запасного нет? – он поднял бровь. В его голосе не было злорадства. Было ледяное, утомленное раздражение. Как будто я своим проколотым колесом и видом «помятой наседки» лично испортила ему весь день. – Или руки не оттуда растут?
В тот момент я мысленно приложила ему по голове этой самой запаской. Со всей дури. Представила в деталях. На секунду стало легче.
— Я справилась сама, – проскрежетала я зубами.
— Герой труда, – бросил он, и в его глазах мелькнула искра. Не добрая. Такая, какая бывает от удара камня о камень. – Но в следующий раз планируйте свои подвиги во внерабочее время. К десяти утра на моем столе отчет по списанию. И… приведите себя в порядок.
Он развернулся на каблуках, словно солдат на плацу, и пошел дальше. Его свита менеджеров ринулась следом, бросив на меня полные жалости взгляды.
Я направилась в подсобку, ощущая, как по телу разливается унизительный жар. Проходя мимо стеллажа с душевыми кабинами, я услышала его голос. Он разговаривал с кем-то из заместителей, и в его тоне сквозила откровенная брезгливость.
— … понимаю, у всех проблемы, – доносилось из-за угла. – У меня вот бывшая – тоже ходячая проблема, теперь с новым спонсором. Но знаешь, что бесит? Когда проблемы на работу тащат. Смотришь на некоторых – и сразу ясно, почему от них драпают, как от огня. Слишком много… лишнего груза.
Я замерла, вжавшись в стеллаж с силиконовыми герметиками и закусив губу, слушала.
— Вот та же Ковригина, – продолжил он, и мне показалось, я слышала, как он кивает в мою сторону. – Разведенка с двумя детьми, ипотека, вечный цейтнот, вид, будто ее через детский сад протащили против шерсти… Нет, ты не перебивай. Я, конечно, не подарок, но будь я на месте ее мужа… Да я бы на такой ни за что не женился. Один раз обжегся. И, честно, очень понимаю того, кто от такого «счастья с двойным прицепом» сбежал. Работать надо, а не ныть о недосыпе.
Воздух вокруг меня сгустился, стал вязким и тяжелым.
«Счастье с двойным прицепом».
«Очень понимаю того, кто сбежал».
Слова, как отточенные ножи, воткнулись куда-то под ребра и остались там, холодные и чужие. Он даже не подозревал, насколько был прав насчет «драпа». Бывший муж именно что драпанул, едва узнав о второй беременности.
Я не помнила, как дошла до умывальника.
В ушах стоял звон. Я плеснула в лицо ледяной воды – не помогло. В зеркале на меня смотрела она. Та самая.
Разведенка с двойным прицепом.
С землистым лицом, растрепанными волосами и глазами, в которых плескалась беспомощная, кипящая ярость. Женщина, от которой сбегают. От которой этот каменный истукан в пиджаке сбежал бы даже быстрее, чем ее бывший муж.
«Никогда не женился бы…»
Эхо его фразы билось о стены моего черепа.
– Замечательно, Ярослав Викторович, – прошипела я, с такой силой вытирая руки бумажным полотенцем, что оно порвалось. – Просто замечательно. Потому что я бы за такого законченного, черствого, бессердечного чурбана… да ни за что не пошла! Даже если бы ты был последним мужиком во Вселенной! А уж с моими детьми – годовалым диверсантом и четырехлетней бунтаркой – ты бы и недели не протянул!
– Что простите? - услышала я голос своего начальника и резко обернулась.
Глава 2. Вместе весело шагать по просторам!
Я резко обернулась, и сердце провалилось куда-то в район сапог. В дверном проеме подсобки стоял он. Сам. Ярослав Викторович. Его лицо было невозмутимым, но в прищуренных глазах я прочитала холодное любопытство. Наверняка вернулся за забытой папкой или чтобы устроить допрос с пристрастием по поводу будущего отчета.
– Я… Я говорю, что отчет будет готов, – выдавила я, чувствуя, как горит не только лицо, но и все тело. – Ярослав Викторович.
Он молчал пару секунд, которые показались вечностью. Его взгляд скользнул по порванному полотенцу в моей руке, по моему красно-белому лицу.
– Вы громко рассуждаете сами с собой, Ковригина, – произнес он наконец. Его голос был ровным, без тени той брезгливости, что я слышала минуту назад. Но от этого было только страшнее. – Это новый метод борьбы со стрессом? Или вы уже получили от меня задание на день и обсуждаете его с невидимым оппонентом?
Я проглотила ком в горле.
Мысль, что он мог услышать хоть слово из моей тирады, вызывала приступ паники. Но нет, говорил бы другое и стоял бы иначе. Наверное.
– Нет, я… Просто прокручивала план действий, – солгала я, глядя куда-то в район его галстука. У него был очень строгий, синий в тонкую серую полоску галстук. Идеально завязанный. Без единой морщинки. Как и он сам.
– План действий, – повторил он, и в углу его рта дрогнула какая-то мышца. Не улыбка. Скорее нервный тик от постоянного общения с идиотами. К коим я, видимо, была причислена. – Прекрасно. Включите в него пункт «сменить колготки». Корпоративная этика. И принесите отчет лично. Мне будет интересно оценить не только цифры, но и вашу способность концентрироваться на задаче после… столь насыщенного утра.
Он кивнул, развернулся и ушел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма с нотами хвойной прохлады и абсолютной, непробиваемой уверенности.
Я прислонилась к раковине и закрыла глаза.
«Лично. Интересно оценить».
Это звучало как смертный приговор.
Следующий час я провела в аду, который назывался «подготовка отчета по списанию, когда в голове одни оправдания и желание придумать яд, не оставляющий следов».
Я конечно же сменила колготки на запасные из сумки (спасибо, мама, за привычку класть туда все подряд). Отмылась. Поправила макияж. В зеркале смотрела на меня все та же «разведенка с прицепом», но уже слегка замаскированная под «сотрудницу, пытающуюся держаться».
Ровно в десять я стояла перед дверью его кабинета с распечатанным отчетом в дрожащих руках. Постучала.
– Войдите.
Его кабинет был таким, каким и должен был быть: просторный, минималистичный, все поверхности блестели. Ни одной лишней бумажки. Ни одного намека на личную жизнь. Он сидел за огромным столом, уткнувшись в монитор, и даже не поднял головы.
– Ярослав Викторович, отчет, – сказала я, делая шаг вперед.
– Оставь на столе, – бросил он, продолжая что-то печатать.
Я положила папку на указанный край стола. И замерла в нерешительности. Уйти? Стоять? В пронзительной тишине комнаты был слышен только стук его клавиатуры. И тут мое счастье решило напомнить о себе.
Из глубины моей сумки, которую я неосмотрительно взяла с собой, раздался звук. Не телефонный звонок. Нет. Звонок моего телефона был установлен на стандартную мелодию. А это было что-то другое. Что-то очень знакомое и в данный момент абсолютно ужасающее.
«Улыбнись и маши ручкой! Это-о-о друзья Смешарики!»
Громко. Задорно. На всю кабинетную тишину.
Ярослав Викторович замер.
Его пальцы остановились над клавиатурой. Он медленно, очень медленно поднял голову. Взгляд его упал на мою сумку, из которой неслась веселая детская песенка, а затем перешел на мое лицо, на котором, я уверена, была написана вся глубина моего отчаяния.
– У вас… – он сделал паузу, подбирая слова, – …на линии кто-то очень веселый.
– Это… Это не звонок, – пробормотала я, лихорадочно пытаясь засунуть руку в сумку и нащупать телефон. – Это… будильник с ума сошел.
«Вместе весело шагать по просторам!» – продолжал орать из сумки Крош, не ведая, что рушит карьеру своей поклонницы.
– Будильник, – повторил он. В его глазах появилось что-то новое. Не раздражение. Не холод. Что-то похожее на чисто научный интерес к абсурду. – В десять утра. Как предусмотрительно. А главное – вовремя.
Наконец-то мои пальцы нашли проклятый аппарат. Я выдернула его и с силой нажала на кнопку. Наступила блаженная тишина. Я стояла, держа в руке телефон в ярком силиконовом чехле с единорогом (подарок дочери), и чувствовала, как по щекам ползут алые пятна стыда.
Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на столе и уставился на меня. Долгим, изучающим взглядом.
– Ковригина, – начал он наконец. – У меня к вам вопрос. Не по работе. Чисто из человеческого любопытства. Как вы… это все вообще успеваете? Утром – героическая битва с колесом. Потом – бурные диалоги с самой собой. Теперь – оповещение о начале хорошего дня от… кто это был? Смешариков? Когда вы, собственно, работаете? Или ваша жизнь – это один сплошной аврал, в который по недоразумению затесалась трудовая книжка?
Его тон был ровным, почти бесстрастным.
Но каждое слово било точно в цель.
Я сжала телефон так, что чехол затрещал. Внутри все кричало от унижения и злости. Но где-то в глубине, под всем этим, пробивался тонкий росток отчаяния. Потому что он, этот чурбан в идеальном пиджаке, только что сформулировал главный вопрос моей жизни. И у меня не было на него ответа.
Он ждал.
И в этой тишине, пахнущей дорогим деревом и безысходностью, я поняла, что сейчас от моего ответа зависит если не все, то очень многое.
Можно было расплакаться.
Можно было огрызнуться.
Но я посмотрела на свой телефон с дурацким единорогом, вспомнила Сережины ручонки и Катино упрямое личико, и где-то нашла остатки стержня, который когда-то был во мне.
Я выпрямила спину и подняла на него взгляд.
– Я успеваю, Ярослав Викторович, – сказала я тихо, но четко. – И отчет будет в порядке. Мой аврал за дверью этого кабинета. Здесь – я сотрудник. И вы свое списание получите. В срок.
Он смотрел на меня, не меняясь в лице. Потом медленно кивнул.
– Хорошо. Удалите тогда этот… героический саундтрек из своего телефона. Он мешает концентрации.
– Нет, – прошептала я и покачала головой.
– Вы уверены в своем ответе?
Глава 3. Я сама бы справилась.
– Вы уверены в своем ответе? – его бровь поползла вверх. Никакой злости, только нарастающее удивление и всё тот же научный интерес.
– Совершенно уверена, Ярослав Викторович, – голос окреп, перестал дрожать. Внутри что-то щелкнуло. Если уж сегодня был день тотального провала, можно хотя бы постоять за самое дорогое. – Это… это не просто звонок или будильник. Это будильник моей дочери, Кати. Она его сама поставила на мой телефон. «Чтобы мама на работе не грустила и улыбалась». Она считает, что Смешарики – лучшие психологи. Я не могу это удалить. Это мой щит. Мое напоминание о том, для кого я все это делаю. И знаете что? Иногда он действительно помогает.
Я произнесла это на одном дыхании, глядя ему прямо в глаза, ожидая взрыва, сарказма, приказа.
Но он молчал.
А потом… углы его губ дрогнули. Не нервный тик. Настоящая, чуть заметная улыбка тронула его строгие черты. Она была неожиданной и странно его преобразила – лицо стало моложе, менее каменным.
– Щит и напоминание, – повторил он задумчиво. – Оригинальная точка зрения. Не самая профессиональная, но… честная. Ладно, Ольга. Оставляйте своих ушастых психологов, - он махнул рукой, давая отмашку. – Идите. Работайте. И… Ковригина?
– Да?
– Сражаться за такую мелочь… Это требует характера. Уважаю. Теперь направьте этот характер на что-то полезное для магазина.
Я кивнула, не веря своим ушам, и почти вылетела из кабинета. На душе было странно: словно я прошла через испытание и неожиданно получила медаль «За мужество».
Настроение, подкрепленное этой маленькой, абсурдной победой, продержалось ровно до обеда.
В коридоре, возле кофейного автомата, меня перехватил Артем из отдела закупок. Гадкий, самоуверенный, с запахом дорогого парфюма, который пытался перебить запах его пошлых шуток.
– Оленька, одинокая и прекрасная! – радостно воскликнул он, блокируя мне путь. – Куда бежишь? Давай выпьем кофе, обсудим… перспективы.
– Артем, у меня обед ровно тридцать минут, и мне нужно все успеть, – попыталась я вежливо уклониться, делая шаг в сторону.
– Да брось ты эту свою работу, – он схватил меня за запястье, его пальцы сдавили кожу. – Такая женщина не должна пахать как лошадь. Я знаю, тебе тяжело одной. Давай я помогу… в моем арсенале есть масса способов.
– Я не сомневаюсь, - резко ответила я.
Его лицо приблизилось, дыхание пахло кофе и наглостью.
– Ну что, сладкая? Один поцелуйчик для начала?
Отвращение волной подкатило к горлу.
– Артем, отпусти меня. Сейчас же, – прозвучало холодно и решительно. Я попыталась вырвать руку, но он только сильнее сжал пальцы.
– И чего ты ломаешься? – его тон сменился с заигрывающего на раздраженный. – Разведенка с двумя малолетками, а нос задираешь. Кто на тебя, дойную корову, кроме меня позарится? Я делаю тебе одолжение!
В этот момент из-за угла появился Ярослав. Он шел, что-то объясняя своему заместителю, и его взгляд автоматически скользнул по нашей сцене. Увидел мое перекошенное от боли и гнева лицо. Увидел руку Артема на моем запястье.
Все произошло за секунды.
Ярослав не закричал. Он даже не ускорил шаг. Он просто изменил траекторию и встал рядом с нами, нависая над Артемом всей своей «горой в пиджаке».
– У вас какие-то проблемы с пониманием слова «нет», Семенов? – его голос был тихим, как шипение лезвия, рассекающего воздух. В нем не было крика. Была абсолютная, не оставляющая сомнений уверенность.
Артем вздрогнул и разжал пальцы, будто обжегшись.
– Ярослав Викторович! Мы просто… шутили…
– На рабочем месте не шутят, хватая сотрудниц за руки, – отрезал Ярослав. Его взгляд, холодный и тяжелый, пригвоздил Артема к месту. – Это называется «недопустимое поведение». А то, что вы сейчас ляпнули… – он сделал паузу, – …является оскорблением. Вы хотите, чтобы я оформил это официально? Или вам хватит устного выговора и необходимости принести Ковригиной публичные извинения прямо здесь, при свидетелях?
Лицо Артема побелело. Он забормотал что-то невнятное про «неправильно понял» и «больше не повторится».
– Извинения, – мягко напомнил Ярослав.
– Ольга, прости… Я был не прав… – выдавил Артем, не глядя на меня.
– Считайте, что вы сегодня отделались легким испугом, – сказал Ярослав. – Исчезните. И чтобы я больше никогда не видел ничего подобного.
Когда Артем, съежившись, буквально сбежал, Ярослав повернулся ко мне. Его лицо было все таким же непроницаемым.
– Вы в порядке?
– Да, спасибо, – я потерла запястье. Оно горело. – Я… Я сама бы справилась.
– Не сомневаюсь, – он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за одобрение. – Вы уже сегодня доказали, что умеете постоять за себя. Но иногда… стороннее вмешательство экономит время и нервы. И очищает рабочее пространство от мусора.
Он посмотрел на своего зама, который наблюдал эту сцену, слегка вытаращив глаза.
– Петр, продолжим в кабинете. Ковригина, идите обедать. И… смените, на всякий случай, пароль на этом кофейном автомате. А то некоторые думают, что он раздает не только кофе, но и право на хамство.
– Поменяю, – прошептала я, провожая взглядом удаляющуюся фигуру в темном пиджаке. Только теперь, кроме запястий, казалось, горело все мое тело.
Глава 4. Личное дело Ковригиной О.А.
Ярослав Громов
Я вернулся в свой лофт. Он был безупречно чистым, выверенным до мельчайших деталей, залитым холодным светом встроенных светильников. Их мне идеально подобрал очень дорогой дизайнер, его услуги обошлись мне в круглую сумму. Я думал буду счастлив, но реальность оказалась иной. Сейчас здесь было слишком тихо… слишком пусто.
Я бросил ключи в блюдо на консоли – единственную вещь, которую Алиса не забрала, сочтя «безвкусицей». Она всегда знала толк во вкусе. И в деньгах. И в том, когда надо уходить, прихватив с собой пол-инвестиционного портфеля и самоуважение бывшего мужа.
Стерва.
Телефон завибрировал. Не звонок – серия сообщений. Сначала восторженные смайлики. Потом – «Ярик, нам нужно поговорить». Следом – «Это очень важно». И наконец, голосовое, на которое я машинально нажал, пока снимал пиджак.
– Ярослав… – голос Алисы был неестественно тихим, надтреснутым, будто она репетировала эту ноту. – Я… я сделала тест и по-моему я беременна. Я так испугалась… И только сейчас поняла, какую ужасную ошибку совершила. Мы должны быть вместе. Мы можем все исправить, начать с чистого листа… Спасти нашу семью!
Тишина в лофте стала гуще.
Я смотрел на огни ночного города за панорамным окном.
Я позвонил.
Она ответила мгновенно.
— Ярик, ты прослушал? Ты понял?
— Я понял, что ты беременна, Алиса, – мой голос прозвучал ровно, без эмоций, кажется мне было плевать. – Поздравляю. Это, должно быть, волнительно.
— Не «поздравляю»! – в ее голосе появилась знакомая истерическая нотка. – Это наш шанс! У нас будет ребенок!
— У нас уже есть ребенок, – я сделал паузу, давая словам осесть, – это Лика. Ей пятнадцать. И у нас с тобой не было отношений уже больше года. Давай будем честны хотя бы в арифметике. Кто отец? Тот твой «партнер по галерее»? Или кто-то новенький?
В трубке повисло тягучее, обидное молчание.
— Ты… ты просто не хочешь брать на себя ответственность! – выдохнула она уже с привычной злостью.
— Ответственность, – я повторил это слово, и оно почему-то отозвалось в памяти совсем другим эхом. Ответственность. Стало не по себе, что я выругался. – Я взял на себя ответственность, когда ты ушла. За то, чтобы Лика не сломалась. За то, чтобы бизнес выстоял. Моя ответственность теперь четко очерчена. И ты в ее границы не входишь. Удачи тебе, Алиса. И… вызови такси, если что. Не садись за руль.
Я положил трубку, не дожидаясь ответа. Звонок был последней нитью, и я ее перерезал. Чисто. Без крови. Только легкое онемение там, где раньше могла быть боль.
Я подошел к мини-бару, налил виски в тяжелый бокал. Но пить не стал. Просто держал в руке, ощущая холод стекла.
И тогда из тишины выплыл призрак. Не Алисы. Другой.
Маленькая, вся на взводе, в разорванных колготках, с гневом и обидой во взгляде. «Разведенка с двумя малолетками». «Дойная корова».
Слова этого ничтожного менеджера Семенова вдруг вернулись, но не его голосом. А с ясностью факта. Он пытался ее унизить, а описал… ежедневный подвиг. С которым она справлялась. Сама. Меняла колеса в машине. Отводила детей. И не меняла в телефоне детский будильник «для улыбки», потому что его поставила дочка.
«Это мой щит. Мое напоминание о том, для кого я все это делаю».
Удивительно.
Ее «щит» был громким, нелепым, абсолютно нефункциональным с точки зрения менеджмента. Но в нем была сталь. Та самая, которой не хватало позолоченным стенам моего лофта. Та, что заставила ее посмотреть мне в глаза и сказать «нет», когда я требовал его удалить.
Я поставил бокал. Не пить же за призрак.
Вспомнил, как она пыталась вырваться из хватки Артема. Не с плачем «оставьте меня», а с холодным «отпустите».
И как после всего, потирая запястье, заявила, что справилась бы сама. Наверное, справилась бы. Пнула бы его по голени, наорала. Получила бы выговор за нарушение корпоративного спокойствия. Но справилась бы.
Зачем я тогда вмешался?
Ради чистоты рабочего пространства, конечно. Хаос и хамство снижают производительность.
Но это была ложь. Прозрачная, как это окно.
Я увидел в ее глазах не просто гнев. Там была знакомая усталость. Усталость от того, что мир постоянно требует от тебя битвы. За место под солнцем. За уважение. За право просто спокойно дойти до кофемата. За решение стать матерью-одиночкой, на которую возможно будут смотреть косо и шептаться в спину.
И я… не выдержал.
Потребовалось всего три секунды, чтобы этот заученный, безупречный директор «Уюта» растворился, а на его место встал кто-то другой. Кто-то, кто помнил, каково это – быть человеком. Настоящим мужиком.
Я потянулся к телефону, чтобы проверить рабочие письма. Рука сама вывела в поиске внутренней базы: «Ковригина О. А.»
Открылось личное дело. Скудные данные, но даже этого хватило.
27 лет, высшее торговое образование, коммерция и маркетинг. Сейчас работает на должности - мерчендайзер.
Двое детей. Возраст: Год и четыре. Боже.
Ипотека на двадцать лет. Стаж работы в гипермаркете “Уют” – два месяца.
Я выключил экран.
Бессмысленно. Непрофессионально.
Но образ не уходил. Не ее, а… общий.
Картинка: строгий, вечно собранный директор «Уюта» (именно так, с иронией, думала она обо мне, я был уверен) – и этот нелепый, яркий чехол с единорогом в ее руке. И эти несчастные Смешарики, орущие о дружбе посреди кабинета, где обычно обсуждали маржинальность и логистику.
Уголки моих губ снова дрогнули. Не нервный тик. Почти улыбка.
«Уважаю», – сказал я ей тогда.
Странное слово. Не «хорошо», не «принято к сведению». Уважаю.
Я уважал ее упрямство. Ее щит. Ее тонущий корабль, с которого она не сбежала, а продолжала отчаянно вычерпывать воду, сохраняя на палубе смешных пластиковых единорогов.
Я подошел к окну. Где-то там, в этом городе, в какой-то, наверняка, не самой благополучной квартире, она сейчас укладывала своих «малолеток». Читала сказку. Гасила свет. И, возможно, в тишине детской комнаты наконец позволяла себе выдохнуть.
А здесь, в моей безупречной, вымершей крепости, было тихо. Слишком тихо.
Я поймал себя на мысли, что впервые за долгие месяцы эта тишина не казалась победой. Она казалась… просто тишиной. Пустым местом, где даже эхо не задерживается.
Я повернулся от окна, погасил основной свет. Оставил только тусклую бра над баром.
И в полумраке лофта, где все было расставлено по полочкам, внезапно очень четко прозвучала в голове веселая, навязчивая мелодия.
«Улыбнись и маши ручкой! Это-о-о друзья Смешарики!»
– Черт тебя побери, Громов!
Глава 5. У мамы полный бак… усталости.
Утренняя эйфория от «победы» и болезненное унижение после инцидента с Артемом быстро улетучились. К вечеру осталась лишь знакомая усталость, свинцом давившая на плечи и виски. Но дома меня ждал надежный «щит», и нужно было туда добраться.
Моя машинка-хэтчбек вздохнула и потащилась в сторону детского садика. В голове вертелись обрывки фраз: «дойная корова»… «очень понимаю того, кто сбежал»… и вдруг, совершенно не к месту, – «уважаю».
Я тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение. Нужно переключаться. Сейчас я не сотрудник «Уюта». Я – мама, идущая на встречу со своей маленькой бунтаркой.