Клятва крови и огня

Она села на край кровати. Матрас прогнулся, пружины жалобно скрипнули. Одеяло царапало ладони. В углу пахло сыростью и пылью — как в комнате, которую давно не проветривали.

Кто здесь жил до меня? И почему съехал?

Ответ пришёл сам собой: никто не жил. Это была комната для тех, кто не заслужил ничего лучшего.

— Ужасное место, — сказала Алиса вслух. — Он специально выбрал для меня эту каморку?

Мира, стоявшая в дверях, виновато опустила глаза.

— Он — Она запнулась, перебирая край фартука. — Он не злой, Алиса. Просто устал. Проклятие высасывает силы. Уже много лет.

— Мне плевать на его проклятие, — сказала Алиса тихо, но твёрдо. — Я хочу домой.

Мира ничего не ответила. Только вздохнула, кивнула и вышла, притворив за собой дверь.

Алиса слышала, как шаги Миры затихают внизу по лестнице — не наверх, к покоям лорда, а вниз, к кухне.

У неё есть своё место. Она здесь своя. А я — никто. Пленница. Ошибка ритуала.

Она откинулась на спину и уставилась в потолок. Каменный свод уходил вверх, теряясь в темноте. Трещины вились по нему, как паутина, — тонкие, запутанные, бесконечные.

Одна, две, три

Алиса принялась считать их, чтобы не думать о доме. О маме, которая сейчас, наверное, смотрит телевизор и не знает, что дочь лежит в чужом мире на жёсткой кровати под чужим небом.

Семь, восемь, девять

Считать было бессмысленно — трещины множились, ветвились, уходили в тень. Но это было лучше, чем думать.

Четырнадцать, пятнадцать

На двадцатой она сбилась и начала сначала.

Ровно через час Мира постучала в дверь.

— Ужин готов. Идём, я покажу дорогу.

В большой зале уже накрыли стол. Дамиан сидел во главе, читал книгу. Он даже не поднял головы, когда Алиса вошла.

Она помедлила, потом села напротив — на единственный свободный стул.

Ужин начался в тишине.

Мира принесла две одинаковые тарелки с дымящейся кашей, два одинаковых куска хлеба, два стакана травяного чая. Всё простое, без излишеств, но приличное.

Алиса посмотрела на свою тарелку, потом на Дамиана. Тот уже ел, не поднимая глаз.

— Ты всегда такой гостеприимный? — спросила Алиса.

Дамиан отложил ложку. Медленно.

— Ты в моей башне. На моём содержании. Тебя никто не звал. Я не обязан быть твоим другом, Алиса. Я обязан держать тебя в живых, чтобы не потерять магию. Всё остальное — не моя забота.

— Я не влезала! — Алиса почувствовала, как к горлу подступает злость, смешанная с обидой. — Меня втянули! Я просто читала книгу со своей дурой-подругой, и...

Она замолчала. Горло сжалось. Потому что она вспомнила Катю. Её веснушки. Её дурацкие свечи. Её крик, когда Алиса исчезла.

Боже, Катя.

Алиса сглотнула, опустила ложку.

— Я могу хотя бы передать ей весточку? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил Дамиан. — Ничего не выйдет. Ваш мир закрыт для магии. Сообщение не пройдёт.

Алиса сжала ложку так, что побелели костяшки. Хотелось швырнуть ею в стену. Или в него. Но она только выдохнула — тяжело, с хрипом.

— Значит, Катя даже не вспомнит меня. Для неё я просто исчезла из библиотеки и забыла ей позвонить. А через несколько месяцев она перестанет замечать, что меня нет.

Дамиан смотрел на неё долго. Так долго, что Алиса почувствовала себя раздавленной этим взглядом — тяжёлым, изучающим, почти сочувствующим. Но только почти.

— Ешь, — сказал он тихо. — Завтра будет тяжело.

— Почему?

— Потому что завтра начнётся учёба. Проклятие не любит, когда его тревожат.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Алиса посмотрела на свою тарелку. Фарфор был тёплым под пальцами. Золотой ободок блестел в свете кристаллов.

Она не сказала спасибо. Но есть стала.

Каша оказалась безвкусной — или ей просто не хотелось есть. Хлеб пресным, чай горьким. Но она жевала, глотала, заставляла себя, потому что организм требовал еды, а она не ела чёрт знает сколько. Со вчерашнего дня? С позавчерашнего? Алиса сбилась со счёта.

Дамиан почти не притронулся к еде. Он пил чай из серебряной кружки — тёмный, дымящийся — и смотрел в окно. За окном светилось фиолетовое небо с широкими зелёными разводами, звёзды висели низко, крупные, неестественно яркие. Алиса проследила за его взглядом: в этом чужом сиянии угадывались силуэты дальних башен, острых и тонких, как иглы.

Ничего земного. Даже ночь здесь не похожа на нашу.

Она доела кашу, отодвинула тарелку и уставилась в стену.

— Мира проводит тебя в комнату, — сказал Дамиан, не оборачиваясь.

Ночью проклятие пришло.

Алиса не спала — она лежала на жёсткой постели, уставившись в потолок, и считала трещины в камне. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Счёт помогал не думать о доме, о маме, о Кате. О том, что она никогда не вернётся.

Холод пришёл не постепенно — он ударил резко, как под дых. Ледяная пустота разлилась по венам, высасывая тепло, забирая дыхание. Алиса почувствовала, как золотая нить под кожей вздулась, запульсировала — быстро, неровно, как загнанное сердце.

Она попыталась закричать, но из горла вырвался только хрип — сухой, сдавленный, будто кто-то сжал ей горло невидимой рукой.

Опять. Опять.

Комната поплыла перед глазами. Кристалл над дверью задрожал, его свет стал мигать — то ярче, то тусклее. Алиса услышала собственный стон и не сразу поняла, что это она.

Только бы не потерять сознание. Только бы не отключиться.

Она вцепилась в край кровати, вжалась в жёсткий матрас, заставила себя дышать. Мир качался и плыл, но она держалась.

Дамиан почувствовал это через договор.

Резкая боль в груди. Чужой холод в венах. Ледяные иглы в запястье — там, где их нити соприкасались. Он не стал ждать. Не успел даже накинуть рубашку.

— Тихо, — раздался голос рядом.

Алиса не слышала, как он вошёл. Не слышала шагов, не слышала, как скрипнула дверь. Он просто оказался здесь — сидел на краю её кровати, такой огромный в полутьме, что заполнил собой всю маленькую комнату. От него пахло хвоей и чем-то горьковатым — тем же мылом, что и днём.

Он взял её за руки. Ладони у него были горячими — такими горячими, что Алиса сначала дёрнулась, но он не отпустил. Золотая нить под её кожей вспыхнула ярко-синим, засветилась сквозь кожу, как живой фонарь. Свет был таким сильным, что осветил всю комнату — железную кровать, стул, трещины на стенах.

— Дыши, — сказал он. Голос низкий, ровный, без паники. — Дыши со мной.

Она слушалась, потому что не было сил спорить. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Он дышал медленно, размеренно, и она подстраивалась, как тонущий цепляется за спасательный круг.

— Считай, — приказал он. — Вслух.

— Один — выдохнула она. Голос дрожал.

— Два, — подхватил он.

— Три.

— Четыре.

Так они и считали — по очереди, голос за голосом. Его низкий, её — срывающийся. Алиса вцепилась в его руки, как в единственное, что держало её на поверхности.

Холод отступал. Медленно, неохотно, как зверь, которого прогнали, но который вернётся. Нить успокаивалась, сжималась, втягивалась обратно в запястье. Синее свечение погасло.

— Девять, — сказал Дамиан.

— Десять, — прошептала Алиса.

Она открыла глаза. В комнате снова было темно — только тусклый свет кристалла над дверью. Дамиан смотрел на неё. В темноте его лицо выглядело чужим — и таким древним, что Алиса на секунду испугалась сильнее, чем проклятия.

— Что это было? — прошептала она. Горло саднило, губы пересохли.

— Приступ, — ответил Дамиан. Он всё ещё держал её руки, но теперь его пальцы лежали неподвижно, согревая. — Первый из многих. Проклятие проверяет границы. Твою волю. Мою способность его сдерживать.

— Больно, — сказала Алиса. Это было глупое слово, слишком маленькое для того, что она чувствовала. Но другого не нашлось.

— Знаю, — тихо ответил Дамиан. — Первые приступы — самые сильные. Потом легче.

— Легче? — Она почти рассмеялась, но вместо смеха вырвался кашель.

— Легче, — повторил он. — Не потому, что боль утихает. Потому что ты научишься с ней жить.

Он отпустил её руки и встал. Кровать скрипнула, пружины жалобно протестовали.

— Спи, — сказал он. — Завтра начнётся учёба.

— Чему именно? — спросила Алиса. Голос всё ещё дрожал.

Дамиан не ответил. Только посмотрел на неё — долго, внимательно, как будто видел впервые.

— Увидишь, — сказал он наконец. — Спи.

Дверь закрылась. Шаги затихли — сначала на лестнице, потом наверху, где-то на четвёртом этаже. Алиса осталась одна.

Она лежала в темноте, слушая, как за окном воет ветер. Ей казалось, что он плачет по её дому. Или по ней. Или просто так воет — потому что этот мир был холодным и пустым, и ветру тоже было одиноко.

Алиса закрыла глаза и не спала до утра.

Считала удары сердца. Тысяча. Тысяча сто. Тысяча двести. Две тысячи.

Спать она боялась — вдруг проклятие вернётся, как только она начнет засыпать.

Но оно молчало. Ждало.