Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь
- -
- 100%
- +
– Давайте пациента сюда, – он указал на каталку, которую уже подкатили санитары в чистой форме.
Дамиан бережно опустил Мишу на белые простыни. Мальчик захныкал, потеряв источник тепла. Его рука инстинктивно потянулась вверх, хватая Дамиана за палец. Маленькая ладошка сжала большой палец мужчины.
Дамиан замер. Он смотрел на эту руку, на это сцепление, и на его лице проступило странное выражение. Растерянность? Шок? Он не отдернул руку. Он позволил Мише держать себя.
– Мы забираем его на осмотр и подготовку к операции, – мягко сказал профессор. – Вам придется подождать в холле.
Санитары покатили каталку. Дамиан сделал шаг следом, словно не хотел отпускать, но потом остановился. Мишина рука разжалась, выпуская его палец.
Двери операционного блока закрылись.
Я прислонилась к стене, чувствуя, что сейчас сползу по ней вниз. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь и тошноту. Мама села на кожаный диванчик и беззвучно заплакала.
Дамиан стоял посреди холла, глядя на закрытые двери. Он достал платок, вытер руки (хотя они были чистыми), потом убрал его обратно. Медленно повернулся ко мне.
– Операция займет час-полтора, – сказал он. Его голос звучал глухо. – У нас есть время.
– Время для чего? – прошептала я.
Он подошел ко мне. Близко. Нарушая все границы. – Для правды, Лена. Настоящей правды.
Он достал из кармана телефон. – Я только что отправил запрос в свою службу безопасности. Насчет твоей сестры Марины, которая работает на Севере. И насчет свидетельства о рождении Михаила Смирнова.
У меня перехватило дыхание. – Зачем?
– Потому что я не идиот, – он наклонился к моему уху. – У мальчика родинка на шее. Точно такая же, как у меня. И у моего отца. Это генетический маркер Барских. Рецессивный ген, который передается только по мужской линии.
Он отстранился и посмотрел мне в глаза с торжествующей жестокостью. – У тебя есть ровно пять минут, чтобы рассказать мне все самой. До того, как мне пришлют файл. Если соврешь сейчас – я уничтожу тебя. Если скажешь правду… возможно, мы договоримся.
Пять минут. Это много или мало? Чтобы выпить чашку кофе – мало. Чтобы разрушить жизнь, которую я строила по кирпичику три года, – более чем достаточно.
Телефон в руке Дамиана коротко вибрировал, отсчитывая секунды. Экран загорался, гас, снова загорался. С каждым этим миганием моя надежда на спасение таяла, как снег на раскаленном асфальте.
Я посмотрела на маму. Она сидела на диване, закрыв лицо руками, маленькая, испуганная фигурка в старом пальто. Она не могла меня защитить. Никто не мог. Я была одна против катка, который звался Дамианом Барским.
– Две минуты, – произнес он. Его голос был пустым, лишенным эмоций. Это пугало больше, чем крик. – СБ работает быстро. Они уже нашли записи из роддома. Через минуту у меня будет скан карты роженицы.
– Не надо, – прошептала я. Горло саднило, словно я наглоталась битого стекла.
– Тогда говори. Сама.
Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Воздух пах стерильностью и дорогим парфюмом моего палача. Бежать некуда. Врать – значит подписать себе смертный приговор. Если он узнает все из бумаг, он уничтожит меня за ложь. Если я скажу сама… Может быть. Один шанс на миллион. Может быть, в нем есть хоть капля человечности.
– Марины не существует, – слова падали с губ тяжелыми камнями. – У меня нет сестры. Я единственный ребенок в семье.
Дамиан не шелохнулся. Только мышца на его челюсти дернулась, выдавая напряжение. – Дальше.
– Миша… – голос сорвался, и я зажмурилась, чтобы сдержать слезы. – Миша – мой сын. Мой. Я родила его три года и два месяца назад. В роддоме номер шестнадцать.
– Отец? – хлесткий удар словом.
Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. В эти серые, невозможные глаза, которые я видела каждое утро в лице своего ребенка.
– Ты знаешь ответ, Дамиан. Ты сам его назвал. Родинка.
Тишина. Она была такой плотной, что казалось, у меня лопнут барабанные перепонки. Слышно было только гудение ламп дневного света и далекий писк какого-то прибора за дверями операционной.
Дамиан медленно опустил руку с телефоном. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не как на сотрудницу. Не как на женщину, которую можно зажать в лифте. А как на врага, который нанес удар в спину.
– Три года, – произнес он тихо. В этом шепоте было столько яда, что можно было отравить океан. – Ты скрывала моего сына три года. Где мы встретились?
– Ты не помнишь, – горькая усмешка искривила мои губы. – Конечно, ты не помнишь. Это был экономический форум. Банкет в "Астории". Я была волонтером, разносила бейджи. Ты был… уставшим. И пьяным. Ты перепутал меня с кем-то из эскорта. Или просто не стал разбираться.
Его брови сошлись на переносице. Он пытался вспомнить. Я видела, как он перебирает файлы в своей памяти. Безуспешно. Для него это была просто ночь. Эпизод. Для меня – вся жизнь.
– Я пыталась сказать тебе утром, – продолжила я, чувствуя, как прорывается плотина обиды, которую я держала годами. – Я оставила записку с номером телефона. Но ты не позвонил. Я пришла в твой офис через месяц, когда узнала о беременности. Меня даже на порог не пустили. Твоя охрана сказала: "Вас таких у Дамиана Александровича десяток в неделю, идите лесом, девушка".
Я шагнула к нему, движимая отчаянием. – Что я должна была сделать? Броситься под твою машину? Подать в суд? У меня не было денег даже на адвоката! Я выбрала растить его сама. Тихо. Мирно. Не требуя от тебя ни копейки!
– Ты украла у меня три года, – перебил он. Его голос стал громче, жестче. Он наступал на меня, заставляя вжаться лопатками в стену. – Ты лишила меня права знать. Права видеть, как он делает первый шаг. Как он говорит первое слово. Ты решила за меня, Смирнова. Кто дал тебе такое право?
– Я его мать! – крикнула я ему в лицо. – Я защищала его! От твоего мира! От таких, как та стерва в приемной, которая вышвырнула меня! От скандалов! Я хотела ему спокойной жизни!
– Спокойной жизни? – он ударил ладонью о стену рядом с моей головой. Я вздрогнула. – В съемной квартире? В долгах? Когда он мог иметь все? Лучших врачей, лучшие школы, безопасность! Сегодня он мог умереть в районной больнице, если бы я случайно не оказался рядом! Это твоя "защита"?
Его слова били наотмашь. Потому что он был прав. Отчасти. Моя гордость чуть не стоила Мише здоровья.
– Я… я справлялась… – прошептала я, но уверенности в голосе уже не было.
Дамиан навис надо мной. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую пору на его коже, видела ярость, клокочущую в глубине его зрачков.
– Справлялась? – он усмехнулся. Зло. – Ты живешь от зарплаты до зарплаты. Ты врешь всем вокруг. Ты создала карточный домик, Лена. И сегодня я его сдул.
Он отстранился, резко, словно мое присутствие стало ему противно. Прошел по холлу, расстегивая ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха.
– Что теперь? – спросила я в пустоту. – Вы уволите меня? Отберете его?
Дамиан остановился у окна. За стеклом сгущались сумерки. Дождь усилился, превращая город в размытое серое пятно.
– Отобрать? – он повернулся. Его лицо снова стало непроницаемой маской бизнесмена. Холодной. Расчетливой. – Суды длятся годами. Грязь в прессе. Скандалы. Это повредит акциям холдинга. И психике… Миши.
Он произнес имя сына с странной интонацией. Собственнической.
– Тогда что? – я сжала руки в замок, чтобы унять дрожь.
– Мы поступим иначе, – он подошел ко мне. Теперь в его движениях не было ярости, только холодная целеустремленность. – Ты хотела сохранить работу? Ты ее сохранишь. Ты хотела денег? Ты их получишь.
– В чем подвох? – я не верила ему. Бесплатный сыр только в мышеловке, а Дамиан Барский был самым опасным конструктором мышеловок.
– Подвох в том, что ты больше не принадлежишь себе, Смирнова, – он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были жесткими. – Мой сын не будет расти "безотцовщиной". И он не будет жить в хрущевке.
Он наклонился, и его шепот обжег мне губы: – Ты переезжаешь ко мне. Сегодня же. Вместе с Мишей.
– Что?! – я попыталась вырваться, но он держал крепко. – Нет! Ни за что! Я не стану твоей… содержанкой!
– Ты не поняла, – его глаза потемнели. – Это не предложение. Это ультиматум. Либо мы играем в счастливую семью, я признаю отцовство, и ты живешь в моем доме на правах матери моего наследника. Либо…
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
– Либо я задействую юристов. Я докажу, что ты подвергла жизнь ребенка опасности, отказавшись от госпитализации из-за отсутствия денег. Я докажу, что твои жилищные условия не соответствуют нормам. Я уничтожу тебя в суде, Лена. Я заберу его, и ты будешь видеть сына по выходным. Под присмотром охраны.
Слезы брызнули из моих глаз. Это был удар ниже пояса. Жестокий. Подлый. Эффективный.
– Ты чудовище, – прошептала я.
– Я отец, который защищает свои интересы, – парировал он. – Выбирай. Прямо сейчас. Пентхаус, полная обеспеченность, лучший уход для Миши и ты рядом с ним 24/7. Или война, которую ты гарантированно проиграешь.
Я посмотрела на закрытые двери операционной. Там был мой мальчик. Мой смысл жизни. Если я соглашусь – я попаду в золотую клетку к хищнику. Если откажусь – я потеряю сына.
Выбор без выбора.
Я сглотнула комок в горле. Подняла глаза на Дамиана. – Я согласна.
Уголок его губ дрогнул в победной усмешке. – Умная девочка.
В этот момент двери операционной открылись. Вышел профессор Войцеховский, стягивая маску. – Операция прошла успешно. Мальчик просыпается. Жить будет.
Дамиан выдохнул. Впервые за этот час я увидела, как напряжение покидает его плечи. Он повернулся ко мне, и на секунду, всего на долю секунды, в его взгляде не было холода. Только облегчение.
– Идем, – сказал он, протягивая мне руку. Не как пленнице. Как партнеру. – Идем к нашему сыну.
Я посмотрела на его ладонь. Широкую. Сильную. Ладонь, которая могла раздавить меня или защитить. Я вложила в неё свои дрожащие пальцы. Капкан захлопнулся.
Глава 3. Точка невозврата
Его ладонь была горячей и сухой. Жесткой. Это не было рукопожатие любовника или друга. Так скрепляют сделку по слиянию и поглощению, когда одна сторона диктует условия, а вторая – подписывает капитуляцию, чтобы не быть уничтоженной.
Я хотела отдернуть руку, но пальцы не слушались. Я смотрела на наши соединенные ладони и физически ощущала, как невидимые наручники защелкиваются на моих запястьях. Щелк. Теперь я собственность корпорации «Барский». Инвентарный номер присвоен.
– Константин отвезет твою мать домой, – произнес Дамиан, разрывая контакт первым. Его тон не терпел возражений. Он уже переключился в режим логистики, решая мою жизнь как очередную бизнес-задачу. – Ты поедешь со мной. Собирать вещи.
– Мне нужно попрощаться с мамой… объяснить ей… – голос дрожал, срываясь на шепот.
– Объяснишь потом. По телефону. Сейчас время – самый дорогой ресурс.
Он развернулся к моей маме, которая все еще сидела на кожаном диване, комкая в руках мокрый от слез платок. Она выглядела маленькой, потерянной старушкой на фоне хрома и стекла VIP-отделения.
– Ольга Петровна, – обратился к ней Дамиан. Не «бабушка», не «няня». По имени-отчеству. Он запомнил. – За внука не волнуйтесь. У него лучшая палата и лучшие врачи. Мой водитель отвезет вас домой.
Мама подняла на него глаза, полные страха и немой благодарности. Она не знала всей правды. Не знала про шантаж, про угрозы судом. Она видела только богатого благодетеля, который спас её внука.
– Спасибо… храни вас Бог… – пролепетала она.
Мне захотелось закричать. «Мама, не благодари его! Он чудовище! Он украл нас!». Но я промолчала. Ком в горле стал размером с теннисный мяч.
– Идем, – Дамиан снова коснулся моего локтя. На этот раз легче, почти направляюще, но я чувствовала тяжесть его власти.
Мы вышли под дождь. Питерское небо окончательно прорвало, и вода лилась сплошной стеной, смывая грязь с тротуаров, но не с моей души. Охранник тут же раскрыл над Дамианом огромный черный зонт. Барский притянул меня к себе, чтобы я не промокла, и меня обдало запахом его парфюма – морозная свежесть и горький табак. Этот запах теперь станет моим воздухом.
– Адрес, – бросил он, когда мы сели в прогретый салон «Майбаха».
Я назвала улицу. Окраина. Спальный район, застроенный панельными пятиэтажками еще при Хрущеве. Район, где фонари горели через один, а асфальт во дворах напоминал лунный ландшафт после бомбежки.
Дамиан вбил адрес в навигатор. Бровь его иронично изогнулась. – Живописно.
– Не всем достаются пентхаусы по праву рождения, – огрызнулась я, отворачиваясь к окну. Стекло было тонированным, отделяя меня от мира. Моего мира, который я стремительно теряла.
– Я не родился в пентхаусе, Смирнова, – спокойно ответил он, выруливая со стоянки. Машина шла плавно, как корабль, глотая неровности дороги. – Я вырос в интернате.
Я резко повернулась к нему. – Что?
– Ты плохо изучила биографию своего босса, – он усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из мрамора. – Мой отец узнал о моем существовании, когда мне было двенадцать. До этого я дрался за кусок хлеба в столовой и носил обноски. Поэтому я знаю цену безопасности. И именно поэтому мой сын никогда не узнает, что такое нужда.
Эти слова ударили меня сильнее, чем его угрозы. Он тоже был "секретным ребенком". Ненужным. Забытым. Вот откуда эта одержимость контролем. Вот почему он так взбесился, узнав правду. Я нажала на самую болезненную кнопку в его душе.
– Прости, – вырвалось у меня. Не за то, что скрыла Мишу. А за то, что невольно заставила его пережить старую травму.
– Не извиняйся, – отрезал он жестко. – Просто собирай вещи. Быстро.
Остаток пути мы ехали молча. Только шум дождя и тихий гул мощного мотора. Когда мы свернули в мой двор, мне стало физически плохо от стыда. «Майбах» казался здесь космическим кораблем, приземлившимся на свалку.
Фары высветили облупленную стену пятиэтажки, переполненные мусорные баки, у которых копошилась облезлая кошка, и лужу размером с Байкал прямо у моего подъезда. Дамиан остановил машину. Заглушил двигатель. Тишина в салоне стала звенящей.
Он смотрел на мой дом. На решетки на окнах первого этажа. На надпись "ЦОЙ ЖИВ" и что-то матерное, нацарапанное черным маркером на железной двери подъезда.
– Здесь? – спросил он. В его голосе не было насмешки. Только холодная, убивающая констатация факта. – Мой сын жил здесь?
– Здесь живут обычные люди, Дамиан, – я схватилась за ручку двери, готовая сбежать от его осуждающего взгляда. – Это называется "реальность". В ней нет консьержей и мраморных полов. Зато здесь тепло и…
– Здесь небезопасно, – перебил он. – Домофон не работает. Дверь держится на честном слове. Контингент… соответствующий.
Он кивнул на группу подростков в капюшонах, которые пили пиво на детской площадке под дождем, с интересом разглядывая дорогую тачку.
– Идем, – он вышел из машины первым.
Я выскочила следом, угодив каблуком в грязь. Дамиан обошел машину, посмотрел на мои ноги, покачал головой. – Я поднимусь с тобой.
– Не надо! – я запаниковала. Пустить его в квартиру? В мой крошечный, убогий мирок с отклеивающимися обоями и протекающим краном? Это было все равно, что раздеться перед ним под ярким светом прожектора. – Я сама соберу вещи. Это займет десять минут. Жди здесь. Пожалуйста.
Он посмотрел на подростков, потом на меня. – Я не оставлю тебя одну в этом гетто ночью. И мне нужно увидеть документы. Свидетельство о рождении. Медицинскую карту. Всё.
Он подошел к двери подъезда, дернул за ручку. Магнитный замок, конечно же, не сработал – кто-то снова приклеил скотч на магнит. Дверь со скрипом открылась. Из черного зева подъезда пахнуло сыростью, кошачьей мочой и жареной картошкой.
Дамиан поморщился, но шагнул внутрь. – Какой этаж?
– Четвертый. Лифта нет.
Мы поднимались по лестнице, и каждый мой шаг отдавался гулким стуком сердца в ушах. Лампочка горела только на втором этаже. Выше была темнота. Я слышала его дыхание за спиной. Ровное, спокойное. Он шел уверенно, не спотыкаясь в темноте, словно хищник, который прекрасно видит ночью.
На третьем этаже сосед, дядя Вася, выставил за дверь пакет с мусором. Он уже начал пахнуть. Дамиан перешагнул через него, не проронив ни слова, но я чувствовала его брезгливость волнами.
"Господи, пусть это закончится. Пусть земля разверзнется и поглотит меня".
Мы дошли до моей двери. Обивка из дерматина, местами порванная (спасибо соседской собаке). Номер "45" висел на одном гвозде. Я дрожащими руками достала ключи. Замок заело. Как всегда. – Дай сюда, – Дамиан мягко отобрал у меня связку. Одно точное движение, легкий поворот – и замок щелкнул. У него все получалось. Даже открывать старые двери.
Мы вошли. Я включила свет в прихожей. Лампочка мигнула и загорелась тусклым желтым светом. Узкий коридор, заваленный детской обувью. На вешалке – крошечная курточка Миши. На полу – его любимый грузовик с отломанным колесом.
Квартира пахла домом. Моим домом. Бедным, но уютным. Запах ванили (я пекла печенье вчера), детской присыпки и моих духов.
Дамиан замер на пороге. Он был слишком огромным для этой прихожей. Его плечи почти касались стен. Головой он едва не задевал антресоль. Он огляделся. Его взгляд скользнул по потертому линолеуму, по обоям в цветочек, которые я клеила сама, будучи на седьмом месяце беременности.
– И ты гордишься тем, что "справлялась"? – тихо спросил он.
Он прошел в комнату, не разуваясь. Его ботинки оставляли влажные следы на моем ковре. – Ты привела наследника многомиллиардной империи сюда? В эту… конуру?
– Это мой дом! – вспыхнула я, бросая сумку на старый диван. – И здесь было много любви, Дамиан! Больше, чем в твоих холодных дворцах! Мы читали сказки, мы пекли пироги, мы смеялись! Миша был счастлив здесь!
– Миша выживал здесь, – жестко парировал он, проводя пальцем по подоконнику, откуда дуло. – Сквозняки. Грибок в углу, – он кивнул на темное пятно у потолка. – Неудивительно, что у него слабый иммунитет. Ты гробила его здоровье своей гордостью, Лена.
Я хотела ударить его. Задушить. Вытолкать взашей. Но правда, жестокая и голая, была на его стороне. Я знала про грибок. Я боролась с ним, но ЖЭК игнорировал заявки на ремонт крыши. Я знала про сквозняки и заклеивала окна каждую зиму.
Я сдулась, как проколотый шарик. Плечи опустились. – Что брать? – спросила я глухо.
– Документы. Твои и его. Одежду на первое время. Любимые игрушки. Остальное купим.
Он подошел к комоду, где стояла фотография в рамке. Я и Миша в парке, год назад. Мы смеемся, испачканные мороженым. Дамиан взял рамку. Его большой палец погладил лицо ребенка за стеклом.
– Он похож на меня, – произнес он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на благоговение. – Черт возьми, Смирнова. Ты сделала копию.
Он повернулся ко мне. В глазах больше не было льда. Там горел огонь. Темный, собственнический, пугающий. – Собирайся. Я даю тебе двадцать минут. Я хочу увезти сына из этого места. И тебя тоже.
– Куда? – спросила я, доставая чемодан из-за шкафа.
– Домой, – ответил он. – В место, где не течет крыша и где никто не посмеет выставить мусор под твою дверь.
Я открыла шкаф и начала бросать вещи в чемодан. Белье. Джинсы. Свитера. Мишины пижамки с динозаврами. Каждая вещь, которую я укладывала, была прощанием. Я прощалась со своей свободой. Со своей маленькой, трудной, но моей жизнью.
Дамиан наблюдал за мной, прислонившись к дверному косяку. Он не помогал, но и не мешал. Он просто стоял и владел пространством. Моя спальня вдруг стала казаться тесной, наполненной электричеством.
Я потянулась к верхней полке за коробкой с документами. Блузка задралась, оголив полоску кожи на пояснице. Я почувствовала его взгляд на своей спине. Осязаемый, горячий.
– Тебе помочь? – его голос прозвучал ниже, с хрипотцой.
– Я достану, – я встала на цыпочки.
В этот момент за стеной, у соседей-алкоголиков, что-то с грохотом упало, и раздался пьяный вопль: "Людка, сука, где водка?!". Дамиан дернулся. Его лицо мгновенно окаменело.
– Всё, – сказал он, отталкиваясь от косяка. – Время вышло. Берем документы и уходим. Прямо сейчас.
Он подошел ко мне, легко, как пушинку, отодвинул в сторону, и сам снял коробку с верхней полки. – Я не позволю, чтобы мой сын слышал это дерьмо еще хоть одну минуту.
Он открыл коробку. Сверху лежала папка "Миша". Дамиан достал свидетельство о рождении. Развернул. Пробежался глазами по строкам. "Мать: Смирнова Елена Дмитриевна". "Отец: –"
Прочерк. Дамиан провел пальцем по этой линии. – Завтра мы это исправим, – сказал он, закрывая папку. – У Миши будет отец. Официально.
Он посмотрел на меня. – И у тебя будет… защитник. Нравится тебе это или нет.
Спуск по лестнице показался мне эвакуацией из зоны бедствия. Дамиан шел впереди, неся мой потертый чемодан так легко, словно тот был набит пухом, а не всей моей жизнью. Я семенила следом, прижимая к груди папку с документами, как щит.
На втором этаже дверь квартиры дяди Васи снова приоткрылась. В щели показалось опухшее, небритое лицо. – Ленка? А ты че, переезжаешь? – прохрипел он, дыхнув перегаром, который, казалось, мог воспламенить воздух. Его мутный взгляд сфокусировался на широкой спине Дамиана в кашемировом пальто. – О-о-о… Нашла себе папика?
Я споткнулась. Щеки вспыхнули так сильно, что стало жарко. Дамиан остановился. Он не обернулся, не удостоил пьяницу взглядом. Просто на секунду замер, и от его фигуры повеяло такой ледяной угрозой, что дядя Вася икнул и с грохотом захлопнул дверь, лязгнув замками.
– Не оборачивайся, – бросил Дамиан, продолжая спуск. – Не на что там смотреть.
Мы вышли под проливной дождь. Водитель Константин, монументальный, как скала, уже ждал у открытой двери машины. Он забрал у босса чемодан с такой почтительностью, будто там лежал ядерный чемоданчик, и беззвучно убрал его в багажник.
Я нырнула в салон, спасаясь от сырости и стыда. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком вакуумной пробки. Щелк. Внешний мир исчез. Шум дождя, пьяные крики, вонь мусорных баков – все осталось там, за бронированным стеклом. Здесь, внутри, пахло кожей, сандалом и стерильной чистотой. Здесь играл тихий джаз, и горела мягкая янтарная подсветка.
Машина тронулась, плавно переваливаясь через ямы моего двора, которые "Майбах" просто игнорировал своей пневмоподвеской.
Я смотрела в окно, как уплывает назад мой дом. Облезлая пятиэтажка с темными окнами. Детская площадка с ржавой горкой, где Миша порвал свои единственные джинсы. Скамейка, на которой я плакала, когда узнала, что беременна. Это было убогое, серое, нищее место. Но это была моя свобода. И я оставляла её там, в лужах.
– Куда мы едем? – спросила я, не поворачивая головы.
– В "Башню Федерации", – ответил Дамиан. Он уже уткнулся в планшет, проверяя почту, словно только что не вытащил меня из трущоб. – Восточная башня.
Я сглотнула. Самое высокое здание в Европе. Самое дорогое жилье в городе. – А Миша?
– К Мише мы поедем утром, когда его переведут из реанимации в палату. Сейчас ему нужен сон, а тебе – душ и нормальная еда. Ты выглядишь так, будто упадешь в обморок через пять минут.
– Я не голодна.
– Мне плевать, – он перелистнул страницу на экране. – Моему сыну нужна здоровая мать, а не привидение. Ты будешь есть, спать и делать то, что я скажу. Привыкай, Смирнова. Демократия закончилась на пороге твоего подъезда.
Я сжала папку с документами так, что побелели костяшки. Хотелось ответить, огрызнуться, бросить ему в лицо что-нибудь едкое. Но я промолчала. У меня не было ресурсов для войны. Пока.
Город за окном менялся. Серые панельки окраин сменились сталинками проспектов, а потом замелькали огни центра. Витрины бутиков, неоновые вывески ресторанов, мокрый асфальт, отражающий огни большого города. Мы въезжали в мир, который я видела только на картинках в глянцевых журналах.
"Майбах" свернул на подземную парковку Москва-Сити. Шлагбаумы взлетали перед нами автоматически, сканируя номера. Охрана отдавала честь. Мы спускались все ниже и ниже, в бетонное чрево небоскреба.
Лифт, к которому мы подошли, был отдельным. Приватным. Никаких кнопок. Дамиан приложил черную карту к панели, и двери бесшумно разъехались. – 95-й этаж, – произнес механический женский голос.
Мы взлетели вверх. Уши заложило от перепада давления. Я смотрела на цифры на табло, которые сменялись с бешеной скоростью. 40… 60… 80… Мы поднимались к облакам. Или в башню злого волшебника.
Двери открылись. – Проходи, – Дамиан сделал жест рукой.
Я шагнула вперед и… забыла, как дышать.
Пентхаус. Это было не жилье. Это был храм из стекла и бетона, парящий над городом. Огромное, просто бесконечное пространство, залитое огнями ночной Москвы через панорамные окна от пола до потолка. Здесь не было стен – только стекло. Город лежал внизу, как на ладони, сверкая миллионами огней, прошитый красными артериями проспектов.