ЗАБЫТЫЕ СКАЗКИ 2. Тот, кто возвращается

Все тексты и иллюстрации, представленные в этой книге, защищены авторским правом.

Копирование, распространение и использование материалов книги полностью или частично без разрешения правообладателя не допускаются.

Все персонажи, события и образы в книге являются художественным вымыслом. Любые сходства с реальными людьми или персонажами других произведений являются случайными и не имеют намеренного характера

Моей любимой бабушке – Валентине Викторовне.

Той самой, что не побоялась бы шагнуть в зеркало.

Той самой, что на старости лет выбрала бы приключения.

Той самой, в чьих руках всегда тепло – даже если это просто клубок пряжи и недовязанные носки.

Ты – настоящая героиня этой книги.

С твоей смелостью, твоим характером и твоим умением любить так, что становится светлее.

Спасибо тебе за веру, за поддержку и за то, что показала: возраст – это всего лишь цифра, а душа может быть молодой всегда.

С 70-летием, бабушка.

Пусть впереди будет ещё много чудес —

и пусть ни одно зеркало никогда не останется для тебя закрытым.

Глава первая

Масленица, синий мундир и голос, который зовёт не словами

Петербург, 1916 год.

Город в этот день словно нарочно решил быть живым.

Мороз был крепкий, настоящий – такой, от которого щиплет щёки и смеётся дыхание. Над площадью стоял пар: от людей, от костров, от горячего чая и блинов. Масленица всегда умела притворяться, будто зима – не испытание, а игра, и если смеяться достаточно громко, весна обязательно услышит.

По краям площади дымили бочки с огнём. Люди тянули к ним ладони, ругались вполголоса, смеялись, делились чаем. Торговцы перекрикивали друг друга:

– Блины! Горячие блины!

– С мёдом! Со сметаной!

– Подходи, честной народ!

Запахи смешивались – масло, тесто, дым, сладость – и от этого кружилась голова, даже если ничего крепче чая ты не пил.

В центре площади возвышалось чучело Масленицы – соломенная, яркая, с нарисованным лицом, слишком весёлым, чтобы не казаться чуть насмешливым. Ленты на её «солнце» трепетали на ветру, будто она махала толпе.

Илья Вяземский стоял в строю рядом с отцом.

Синий мундир сидел на нём ровно и строго. Пуговицы блестели, воротник был застёгнут аккуратно. Он стоял прямо – не из напряжения, а по привычке. Рядом Владислав Романович выглядел так же собранно, только взгляд его постоянно скользил по толпе – спокойно, профессионально.

По другую сторону от Ильи стоял Евгений Дмитриевич – в таком же мундире, чуть расслабленный, но внимательный. Он что-то негромко комментировал происходящее, и Илья уловил обрывок:

– В прошлом году чучело было выше…

– Зато горит бодрее, – ответил Владислав.

Чуть в стороне, но так, чтобы быть рядом, стояла мама.

Она была в светлой зимней шубе, платок аккуратно повязан под подбородком. Рядом с ней – Август, Леди и Понго, три далматина, сидевшие почти торжественно, словно понимали важность момента. Понго то и дело переминался с лапы на лапу, Леди внимательно наблюдала за людьми, а Август смотрел на костры с видом философа, которому многое уже понятно.

Возле мамы стояла Екатерина – подруга семьи, румяная от мороза, с улыбкой, которая согревала лучше огня. У её ног сопел и хрюкал маленький французский бульдог Ридл, одетый в тёплый жилет. Он явно считал себя главным охранником праздника и время от времени поглядывал на далматинов с уважительным вызовом.

Немного позади, но вместе, стояли бабушки и дедушка.

Дедушка Дмитрий держал руки за спиной, чуть сутулясь, и смотрел на площадь внимательно, будто сравнивал нынешнюю Масленицу со всеми предыдущими, что видел за свою жизнь. Рядом с ним стояла бабушка Екатерина, аккуратная, строгая, но с мягким взглядом – она время от времени поправляла варежки прабабушки Валентины.

Прабабушка Валентина Викторовна сидела на скамье, укутанная так основательно, будто зима пыталась взять реванш за все годы, но не имела ни единого шанса. Она смотрела на Илью долго и внимательно, словно запоминала.

Илья поймал её взгляд и улыбнулся.

Она кивнула.

Ему было хорошо.

Просто. Спокойно. По-настоящему.

Служба, семья, друзья – всё было на своих местах. Даже война будто отступила на шаг, позволив людям смеяться, есть блины и стоять плечом к плечу.

И именно поэтому он не сразу понял, что что-то не так.

Сначала ему показалось, что кто-то в толпе запел.

Но звук был странный – не громкий, а глубокий. Он не вписывался в общий шум. Это была не мелодия, а словно воспоминание о ней.

Илья повернул голову.

Ничего не изменилось. Люди смеялись. Дети бросались снегом. Кто-то уже подносил факелы к чучелу.

Звук повторился.

Илья вздрогнул.

Он понял: он слышит его не ушами.

Где-то под рёбрами, в самой груди, будто кто-то тихо провёл по натянутой струне.

Люмхаар.

Слово не прозвучало – всплыло.

– Илюша? – тихо сказала мама. – Ты замёрз?

Он хотел ответить. Хотел улыбнуться.

Но в этот момент зов стал яснее.

Не просьба. Не крик. Зов.

И вместе с ним – другое имя, забытое и знакомое одновременно.

Гидеон.

Илья побледнел.

Перед глазами мелькнуло: лес, который не любит громких слов, фиолетовая собака, существующая не всегда, смех, от которого становится тревожно, и красная шапка – как предупреждение.

– Домой? – спокойно спросил Владислав, уже поняв.

Илья кивнул.

– Домой.

Мама не стала спорить. Она только крепче сжала муфту и посмотрела на бабушек и дедушку. Валентина Викторовна медленно перекрестила Илью – почти незаметно.

Они уходили, когда за спиной вспыхнул огонь.

Чучело Масленицы загорелось быстро. Солома вспыхнула, ленты загорелись, огонь побежал вверх. Толпа радостно закричала, хлопая, смеясь, празднуя.

Илья обернулся.

И вдруг понял: это не просто прощание с зимой.

Это пробуждение.

Дома было тепло и тихо.

Август, Леди и Понго тут же оживились, будто дом вернулся к правильному состоянию. Ридл, вырвавшись вперёд, важно обследовал гостиную и тут же уронил вазу.

– Он творческий, – вздохнула Екатерина.

Илья шёл прямо к гостиной.

Зеркало висело на прежнем месте.

Мама остановилась рядом.

– Оно снова зовёт? – спросила она тихо.

Илья кивнул.

Зеркальная гладь дрогнула – едва заметно, как вода от невидимой капли.

Люмхаар.

Мама обняла его – крепко, без слов.

– Возвращайся, – сказала она просто.

Илья сделал шаг.

Зеркало приняло его.

А за стеклом, где начинался другой мир, кто-то нетерпеливо и виновато шептал:

– Гидеон… наконец-то… только тсс…

Глава вторая

О том, как восемнадцать лет – это уже достаточно, чтобы всё испортить

Зеркало выпустило Гидеона без всякого почтения.

Он не упал – он вывалился, шагнув слишком уверенно туда, где пола, как оказалось, не было именно в том месте, куда он наступил. В результате он споткнулся, резко качнулся вперёд и едва не врезался лбом в каменную стену.

– Ай! – раздался приглушённый голос. – Осторожнее! Это экспериментальная зона!

Гидеон успел выставить руки, выпрямился и сразу же замер.

Перед ним стоял Бобби.

Гном был взволнован до предела: шапка сидела криво, борода топорщилась, глаза блестели так, будто он не спал минимум три ночи – и, возможно, ни одной из них добровольно.

– Ты… – выдохнул Бобби. – Ты пришёл.

– Ты меня позвал, – спокойно ответил Гидеон.

Он огляделся.

Помещение напоминало одновременно склад, лабораторию и место, куда стаскивают идеи, которые не одобрили нигде больше. Каменные стены были исписаны знаками, стрелками и пометками разным почерком. На одной из стен кто-то вывел крупно:

«НЕ ГОВОРИТЬ ХРАНИТЕЛЬНИЦЕ»

Чуть ниже, мелким почерком:

«ПОКА»

– Где мы? – спросил Гидеон.

– Там, где меня не должны искать, – с гордостью сказал Бобби. – А значит, здесь безопасно. Относительно.

Гидеон посмотрел на зеркало за спиной. Оно было вмуровано в каменную арку, покрытую трещинами и тонкими светящимися линиями.

– Ты использовал люмхаар, – сказал он.

Бобби вздрогнул.

– Ты почувствовал?

– Я услышал, – кивнул Гидеон. – Сквозь праздник. Сквозь шум. Сквозь… жизнь.

Он замолчал, и в этом молчании было уже не детское удивление, а взрослая осторожность.

– Ты сделал это втайне, – добавил он.

Бобби опустил взгляд.

– Да.

– От Хранительницы.

– Особенно от неё.

Гидеон скрестил руки на груди. Синий мундир делал его старше – и дело было не в ткани, а в том,

как он в нём стоял.

– Зачем?

Бобби глубоко вдохнул.

– Потому что Морэя не просто проиграла, – сказал он. – Когда её вели в темницу, она дочитала заклинание.

– Заклинание пробуждения, – сказал Гидеон.

– Полного пробуждения, – поправил Бобби и метнулся к стене.

Он дёрнул за верёвку – ткань упала, открывая карту. Но это была не обычная карта. Она дышала. Горы медленно поднимались и опускались, будто огромная грудная клетка. Где-то вдалеке мерцали слабые огоньки.

– Их не три, – сказал Бобби, и в голосе его звучало не страх, а восторг. – Их много. Очень много.

– Где они? – спросил Гидеон.

– Высоко, – Бобби ткнул пальцем туда, где карта словно растворялась в тумане. – Там, куда даже Остров редко смотрит. В горах.

– Хранительница не знает?

Бобби улыбнулся.

– Не знает.

– Бобби, – тихо сказал Гидеон. – Это плохо.

– Это восхитительно, – возразил гном. – Представь! Драконы, которые говорят люмхаар. Я понимаю этот язык. Я слышу его. Иногда. Как звон. Если слышу – значит, могу найти.

Он замолчал, потом сказал тише, почти смущённо:

– Я хочу своего дракона.

В этот момент дверь распахнулась.

– О, – раздался голос, полный радости и самодовольства. – Значит, вот как выглядит заговор.

В помещение вошёл Слауч.

Сегодня он выглядел так, будто решил стать

Матергабием

не метафорически, а буквально. Его красная шапка была украшена ленточками, часами без стрелок и чайной ложкой, которая тихо звякала при каждом шаге. Он размахивал руками, словно дирижировал невидимым оркестром.

– Я знал! – воскликнул он. – Я знал, что если кто-то тайно призовёт Гидеона, это будет Бобби. У тебя лицо человека, который не умеет хранить секреты, но очень хочет.

– Ты не должен был здесь быть! – возмутился Бобби.

– Именно поэтому я здесь, – радостно ответил Слауч и тут же повернулся к Гидеону. – А вот и ты! Восемнадцать лет! В форме! С серьёзным лицом! Какая трагедия!

Он обошёл Гидеона кругом.

– Синий мундир. Отлично. Очень «я готов принимать решения, но не хочу».

Гидеон фыркнул.

– Рад тебя видеть, Слауч.

– А я тебя! – Слауч хлопнул в ладоши. – Ты многое пропустил. Мы почти рассорились навсегда, Бобби решил завести дракона, а Остров начал делать вид, что ничего не происходит. Это всегда плохой знак.

– Это серьёзно, – буркнул Бобби.

– Конечно, – кивнул Слауч. – Самые опасные слова в любой реальности.

Гидеон посмотрел на них обоих.

– Значит, вы позвали меня, потому что хотите найти драконов.

– Да, – хором ответили они.

– И сделали это тайно.

– Естественно, – сказал Слауч. – Иначе было бы слишком разумно.

Гидеон на секунду закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, в его взгляде не было ни испуга, ни восторга – только решение.

– Я помогу, – сказал он.

Бобби засиял.

– Правда?!

– Но, – продолжил Гидеон, – если из-за этого мир треснет, я сам скажу Хранительнице, что это была твоя идея.

– Возмутительно, – заявил Слауч. – Это была наша идея.

Где-то далеко, за пределами комнаты, воздух дрогнул – будто огромные крылья сдвинули пространство.

Никто этого не услышал.

Кроме Бобби.

Он побледнел.

– Они… – прошептал он. – Они уже проснулись.

И Остров, будто услышав это, тихо рассмеялся.

Глава третья

О том, почему в горы нельзя идти напрямую и зачем Бобби взял верёвку, если никто не умеет ею пользоваться

Первым, кто понял, что всё идёт не по плану, был Шрёдингер.

Он появился посреди комнаты внезапно – наполовину. Задняя часть пса отсутствовала, зато передняя выглядела крайне недовольной.

– Нет, – сказал он. – Мне это не нравится.

– Ты так говоришь каждый раз, когда мы начинаем что-то интересное, – отмахнулся Слауч, завязывая на своей шапке ещё одну ленточку. – Это твоя особенность характера.

– Нет, – повторил Шрёдингер. – Обычно мне интересно, а сейчас мне не нравится. Это разные состояния.

Он сел. Потом исчез. Потом снова появился – уже целиком.

– Гидеон вернулся, – продолжил пёс. – Драконы проснулись. Бобби улыбается так, как улыбаются перед катастрофами. Совпадение?

– Да! – бодро ответил Бобби. – Абсолютно!

Гидеон стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим с выражением человека, который уже понял: простой дороги не будет.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Объясни мне план.

Бобби замялся.

– Ну… – начал он. – План состоит из нескольких очень важных частей.

– Например?

– Например, мы идём в горы.

– Как?

– Ногами.

Слауч перестал крутиться.

– Подожди, – сказал он. – В горы – это не «за угол», Бобби. Это «высоко», «холодно» и «обычно кто-то падает».

– Я взял верёвку! – с гордостью сообщил гном.

Он показал моток.

– Мы умеем ей пользоваться? – уточнил Гидеон.

– Нет, – честно ответил Бобби. – Но она придаёт уверенности.

– Мне уже страшно, – сказал Шрёдингер. – И я даже не уверен, существую ли сейчас полностью.

Они вышли из лаборатории через узкий проход, который Бобби называл «временным», а Слауч – «очень подозрительным». Коридор постепенно переходил в тропу, а тропа – в открытое пространство.

Гидеон остановился.

Перед ними раскинулся Остров – но не тот, что он помнил.

Земля впереди поднималась резкими уступами. Камень был тёмный, почти чёрный, словно впитал в себя слишком много огня. Где-то высоко, за облаками, угадывались пики – острые, неровные, будто кто-то нарочно сломал небо.

– Это… всегда здесь было? – спросил Гидеон.

– Нет, – ответил Шрёдингер. – Но теперь да.

– Морэя, – тихо сказал Гидеон.

Бобби кивнул.

– Она разбудила всех. Но они не пошли к Хранительнице. И не пошли к нам. Они ушли выше.

– Потому что не хотят, чтобы на них смотрели, – добавил Шрёдингер. – Или потому что им стыдно. Или потому что они собираются что-то сделать.

– Отличный выбор вариантов, – сказал Слауч. – Все три мне не нравятся.

Путь начался бодро – как всегда начинаются плохие идеи.

Слауч шёл первым, размахивая руками и рассуждая вслух:

– Теоретически, если дракон огромный, значит, он должен оставлять огромные следы. Следовательно, если мы будем смотреть под ноги…

Он споткнулся.

– …то найдём что-нибудь важное!

Бобби помог ему подняться.

– Это был проверочный шаг, – тут же заявил Слауч. – Я проверял, существует ли земля.

– Существует, – сказал Гидеон. – Пока.

Через некоторое время воздух изменился.

Он стал тоньше. Холоднее. Каждый вдох будто напоминал, что выше – значит, труднее. Камни под ногами начали звенеть.

Гидеон замер.

– Слышите?

– Да, – выдохнул Бобби. – Это оно.

Звон был едва различим – как если бы кто-то ударял по стеклу под водой. Он не был звуком, который слышат ушами. Он отзывался внутри.

– Люмхаар, – прошептал Бобби с восторгом и страхом.

Шрёдингер вдруг остановился.

– Нет, – сказал он. – Стоп. Дальше нельзя.

– Почему? – спросил Слауч.

– Потому что мы вошли в место, где мысли становятся громче слов, – ответил пёс. – А это опасно. Особенно для тех, кто много думает.

Все посмотрели на Бобби.

– Что? – обиделся он. – Я думаю аккуратно!

Звон усилился.

Гидеон сделал шаг вперёд – и почувствовал, как что-то ответило.

Не голос. Не слово. Ощущение.

Словно кто-то огромный, спящий и древний, заметил, что на него смотрят.

– Гидеон… – тихо сказал Бобби. – Кажется, они слышат тебя лучше, чем меня.

Гидеон сглотнул.

Ему было восемнадцать. Он знал, что такое ответственность. Он знал, что такое выбор.

Но он ещё не знал, что делать, когда гора слушает.

И где-то очень высоко, за облаками, что-то медленно шевельнулось.

Не крылья.

Пока – только мысль

Глава четвёртая

О том, что не всякая тропа ведёт вверх, и иногда лучше не задавать вопрос первым

Горы не пускали их дальше.

Не стеной, не обрывом – ощущением.

Как будто мир вдруг сказал: дальше – не ногами.

– Я чувствую себя очень неуместно, – сообщил Слауч, озираясь. – Как человек, который пришёл на бал в валенках и ещё гордится этим.

– Ты всегда неуместен, – буркнул Бобби. – Это твоя суперсила.

Они стояли на каменном плато. Воздух здесь был тонкий и странный – он не холодил, а будто взвешивал. Каждый шаг отзывался лёгким звоном, словно где-то глубоко под камнем прятались колокольчики.

Гидеон молчал.

В восемнадцать лет молчание бывает разным. Это уже не растерянность – это слушание.

И он

слышал

.

– Мы идём неправильно, – сказал Шрёдингер, появляясь только наполовину. – Я сейчас существую примерно на шестьдесят процентов, и даже этого хватает, чтобы понять: нас оценивают.

– Кто? – спросил Гидеон.

Ответ пришёл сам.

Тень легла на камни – огромная, мягкая, как бархат. А потом он открыл глаз.

Синий. Глубокий.

Такой, в котором можно утонуть, даже если стоишь на месте.

Из стены горы медленно проявилась морда Моррума – Стража Переходов. Он не вылез целиком. Ему это было не нужно. Мир сам подстроился под его присутствие.

– О, – прошептал Слауч. – Это кот.

– Это не кот, – поправил Бобби.

– Это очень большой кот, – настаивал Слауч.

Моррум моргнул.

И этого было достаточно, чтобы у Слауча пропало желание шутить… на целых три секунды.

– Человек, – произнёс Моррум, и голос его не звучал – он возникал. – Ты идёшь туда, куда не зовут.

Гидеон сделал шаг вперёд.

– Меня звали, – сказал он спокойно.

Глаз Моррума чуть сузился.

– Не ты, – ответил он. – Но ты услышал.

Это было хуже.

Камень под ногами дрогнул – и в тот же миг Бобби исчез.

– БОББИ?! – хором закричали Слауч и Шрёдингер.

– Я здесь! – донёсся голос снизу. – Или сверху. Подождите… А, нет, это паутина.

Их окружение сменилось, словно кто-то перевернул страницу.

Камень стал землёй. Горы – грибным сводом. А Бобби висел вниз головой, аккуратно запутанный в тончайших серебряных нитях.

Перед ним, медленно спускаясь, появилась Аранхэя.

Не в образе старухи.

В истинном.

– О, – сказал Бобби. – Это неловко.

– Нет, – ответила Аранхэя мягко. – Это

разговор

.

Гидеон почувствовал, как люмхаар тихо шевельнулся внутри.

Это было не приближение драконов.

Это было приближение пути.

И где-то далеко, за горами, в пространстве, которое ещё не имело формы, Заэрион впервые открыл глаза.

Но пока – никто об этом не знал.

Глава пятая

О паутине, которая держит крепче слов, и о том, что гномам труднее всего даётся ожидание

Бобби висел вниз головой и изо всех сил делал вид, что это временно.

Это была важная стратегия.

Паутина Арахнэи не была липкой в привычном смысле. Она не тянула кожу, не сковывала движения. Если бы Бобби попытался освободиться силой, у него бы, возможно, даже получилось – на пару секунд. Но всякий раз, когда он начинал думать слишком быстро, нити становились плотнее.

– Это несправедливо, – заявил Бобби, осторожно раскачиваясь. – Я гном. Мы думаем. Это буквально наша профессия.

– Ты путаешь мышление с бегством, – спокойно ответила Арахнэя.

Она сидела напротив него – не угрожающе, не высоко, а так, будто выбрала удобное место для разговора. Её истинный облик был сложным: тонкие конечности, переливчатая ткань тела, глаза, в которых отражались не лица, а направления. Взгляд Арахнэи никогда не задерживался на самом Бобби – он скользил по возможностям вокруг него.

– Я не бегу, – возмутился Бобби. – Я ищу!

– Именно, – мягко сказала она. – Ты ищешь быстрее, чем способен слушать.

Сверху донёсся голос Слауча:

– Если это утешит, Бобби, ты выглядишь крайне философски. Очень «я размышляю над смыслом бытия, но вверх ногами».

– Я СЕЙЧАС СВАЛЮСЬ, – огрызнулся Бобби.

– Не свалишься, – тут же сказал Шрёдингер, появляясь наполовину рядом с Слаучем. – Я проверил вероятности. Самая высокая – ты будешь висеть ещё долго и всем надоешь.

– Спасибо, – мрачно сказал Бобби. – Поддержка на уровне.

Гидеон стоял чуть в стороне.

Он не вмешивался.

И это было новым.

В первый раз, много лет назад, он бы обязательно сделал шаг вперёд, задал вопрос, попытался что-то исправить. Сейчас он ждал. Не потому что не знал, что делать, а потому что чувствовал: если он вмешается слишком рано – узел затянется.

– Он изменился, – негромко сказала Арахнэя, не глядя на него.

Гидеон поднял взгляд.

– Да. – спокойно ответил он.

Арахнэя чуть наклонила голову.

– Это возраст, когда люди начинают понимать, что не каждую дверь нужно открывать сразу.

– А гномы? – не выдержал Бобби.

– Гномы, – сказала Арахнэя, – знают слишком много дорог.

Она поднялась и подошла ближе, так, что Бобби оказался прямо перед её глазами.

– Ты услышал зов драконов, – продолжила она. – Но ты не спросил себя, почему они молчали так долго.

Бобби замер.

– Они спали, – упрямо сказал он.

– Не все, – ответила Арахнэя. – Некоторые ждали.

Где-то глубоко под землёй – или высоко над ней – что-то отозвалось.

Не звуком. Резонансом.

Гидеон почувствовал это сразу. Не как люмхаар – иначе. Словно кто-то провёл ладонью по натянутой ткани мира.

– Это не они идут к нам, – тихо сказал он. – Это мы идём туда, где нас видят.

Арахнэя впервые посмотрела прямо на него.

– Ты слышишь правильно, – сказала она. – Но ты ещё не знаешь, кто тебя слышит.

Паутина дрогнула.

Нити, державшие Бобби, ослабли – не полностью, но достаточно, чтобы он перестал раскачиваться.