ЗАБЫТЫЕ СКАЗКИ 2. Тот, кто возвращается
- -
- 100%
- +
– Это всё? – с надеждой спросил он.
– Нет, – ответила Арахнэя. – Это только начало паузы.
Мир вокруг них снова изменился – без резкого перехода, без щелчка. Просто грибной свод стал реже, воздух – холоднее, а свет – чище. Они вышли к краю плато, за которым открывалась долина.
Она была странной.
Не красивой и не страшной – настороженной. Камни здесь были покрыты лишайником, который светился слабым золотым светом. Между ними росли низкие кусты с листьями, похожими на чешую. А в центре долины стоял он.
Ке’Таар.
Его можно было принять за оленя – если смотреть издалека и не слишком внимательно. Но рога Ке’Таара были не рогами, а разветвлёнными структурами, похожими на кости и корни одновременно. Внутри них медленно двигался свет, как кровь в жилах. Его тело было покрыто узорами, которые менялись, стоило отвести взгляд.
Вокруг него – хищники. Не враждебные. Собранные.
– Это… дракон? – прошептал Слауч.
– Нет, – ответил Шрёдингер. – Это тот, кто решает, кому можно идти дальше.
Ке’Таар поднял голову.
И посмотрел на Гидеона.
Не на Бобби. Не на Слауча. Не на Шрёдингера.
На него.
Гидеон сделал шаг вперёд.
– Я не ищу дракона, – сказал он честно. – Я ищу путь.
Ке’Таар медленно приблизился. Хищники не двинулись, но их взгляды стали внимательнее.
– Ты уже шёл этим путём, – отозвался Ке’Таар. Его голос звучал, как если бы ветер говорил через камень. – Тогда ты был другим.
– Я знаю, – ответил Гидеон. – Тогда меня вели.
– А сейчас?
Гидеон задумался. И впервые за долгое время не спешил с ответом.
– Сейчас я иду сам, – сказал он.
Ке’Таар наклонил голову.
– Тогда ты не найдёшь того, кого ищешь, – сказал он. – Но тебя найдут.
Это было предупреждение.
Или обещание.
Где-то далеко, за гранью долины, в месте, где ещё не было слов, Заэрион повернул голову.
Он ещё не шёл.
Он смотрел.
И этого было достаточно, чтобы люмхаар в груди Гидеона отозвался – тихо, почти нежно, как дыхание рядом во сне.
Глава шестая
О том, что старые друзья возвращаются не просто так
– Я всё-таки надеялся, что ты не придёшь.
Голос был знакомый. Слишком знакомый, чтобы спутать.
Гидеон остановился первым.
Слауч даже не обернулся – он только тяжело вздохнул и сказал с обречённой радостью:
– Ну конечно. Если становится по-настоящему сложно, ты всегда где-то рядом.
– Это неправда, – спокойно ответил Пушок. – Иногда я опаздываю.
Он сидел на камне у тропы так, будто это было самое естественное место для отдыха. Лысый кот с бордово-красной кожей, в аккуратном синем камзоле, с прямой спиной и открытым, внимательным взглядом. Монокль поблёскивал на цепочке, но скорее как элемент стиля, чем необходимость.
– Пушок… – Бобби выдохнул и улыбнулся одновременно. – Я знал, что ты появишься. Я очень надеялся, что ты появишься позже.
– Ты всегда надеешься неправильно, – мягко ответил Пушок. – Рад вас видеть.
Он посмотрел на всех сразу – как умеют только те, кто помнит каждого, даже если давно не видел.
– Ты стал выше, – заметил он, глядя на Гидеона.
Гидеон невзрачно улыбнулся в ответ.
Шрёдингер появился рядом с Пушком целиком, осмотрел его и довольно хмыкнул.
– Всё на месте, – сказал он. – Значит, ситуация серьёзная.
– Очень, – согласился Пушок.
Воздух изменился.
Не резко – словно кто-то напряг пространство.
Из камня, медленно и неохотно, проявился Моррум.
Он был таким же, как и раньше: огромный, синий, неподвижный, словно сама граница мира обрела форму. Его взгляд сразу нашёл Пушка.
И стал холодным.
– Ты не должен был вмешиваться, – сказал Моррум.
Пушок даже не удивился.
– Ты всегда так говоришь, – спокойно ответил он. – И каждый раз ошибаешься.
Слауч прищурился.
– Так, – сказал он. – Подождите. Я чувствую семейную драму.
Моррум отвернулся.
– Он не понимает, – сказал он, обращаясь скорее к Гидеону, чем к Пушку. – Он всегда выбирал не тот путь.
– Я выбирал другой, – мягко поправил Пушок. – Это не одно и то же.
– Стоп, – сказал Бобби. – Пушок… ты хочешь сказать…
– Да, – кивнул Пушок. – Моррум – мой младший брат.
Тишина повисла плотная.
– Я ТАК И ЗНАЛ! – воскликнул Слауч. – Это объясняет характер. И обиду. И этот взгляд «я разочарован в тебе с рождения».
Моррум сжал челюсти.
– Ты выбрал нарушать, – сказал он.
– А ты выбрал запирать, – ответил Пушок. – Мы всегда были разными.
Гидеон смотрел на них внимательно.
Это был не конфликт.
Это было давно не сказанное.
– Ты знаешь, зачем мы здесь, – сказал Моррум.
– Конечно, – ответил Пушок. – И ты тоже знаешь.
Моррум повернулся к Гидеону.
– Ты не должен идти дальше.
– Он уже идёт, – спокойно сказал Пушок. – С того момента, как услышал зов.
– Ты знаешь, кого он слышит, – глухо сказал Моррум.
Пушок посмотрел на Гидеона. Открыто. Честно.
– Да, – сказал он. – Знаю.
В этот момент из тумана показались Ноктиры – три тёмные фигуры с мягким светом вдоль рогов. Они остановились, не приближаясь, но пространство вокруг стало плотнее.
– Они чувствуют связь, – сказал Шрёдингер. – Не человека. Направление.
– Имя ещё не произнесено, – сказал Моррум.
– Но уже существует, – добавил Пушок.
Гидеон вдохнул.
– Скажи, – сказал он. – Я всё равно услышу.
Пушок кивнул.
– Кар Тэлл.
Имя легло мягко. Без грома. Без эффекта.
Но мир его принял.
Моррум закрыл глаза.
– Ты не имел права.
– Я имел обязанность, – ответил Пушок. – Он не ребёнок.
Гидеон не отвёл взгляд.
– Что будет, если я встречу его?
Пушок задумался.
– Ты перестанешь быть тем, кем был до этого пути, – сказал он. – И это не трагедия. Это рост.
– А если не встречу? – спросил Гидеон.
– Тогда ты всю жизнь будешь знать, что испугался вовремя.
Моррум долго молчал.
Потом отступил.
– Вы можете пройти, – сказал он. – Но путь запомнит вас.
Пушок поднялся.
– Я дальше не пойду, – сказал он группе. – Но вы знаете: если я понадоблюсь – я буду рядом.
Он посмотрел на Моррума.
– Ты всё ещё можешь выбрать, брат.
Моррум не ответил.
Пушок повернулся к Гидеону.
– Ты хорошо вырос, – сказал он. – Не торопись. Он не любит спешку.
И исчез.
Не резко. Просто перестал быть здесь, как это делают те, кто уверен, что его ещё позовут.
Гидеон сделал шаг вперёд.
И впервые путь перед ним был не испытанием, а ответственностью.
Глава седьмая
О том, что покой – вещь хрупкая, а верность всегда находит дорогу
Они поняли, что сделали ошибку, слишком поздно.
Тропа, по которой они шли, не обрывалась резко. Она истончалась. Камень под ногами становился мягче, будто уставал быть камнем, а воздух – вязким, как перед грозой. Звук шагов пропал первым.
– Мне это не нравится, – сказал Слауч. – Обычно я говорю это позже, но сейчас хочу быть честным заранее.
– Здесь неправильно тихо, – подтвердил Шрёдингер, появляясь сразу целиком, что само по себе было тревожным знаком. – Это тишина не отдыха. Это тишина ожидания.
Бобби остановился.
– Мы пересекли границу, – сказал он. – Не ту, что охраняют… а ту, которую забыли закрыть.
Гидеон почувствовал это сразу после этих слов.
Люмхаар внутри него дёрнулся – не звоном, а болью, короткой и резкой, как укол. Он инстинктивно положил руку на грудь, будто мог удержать что-то рвущееся наружу.
– Назад, – сказал он. – Медленно.
Они не успели.
Воздух впереди сломался.
Не разорвался – именно сломался, как ломается стекло без звука. Пространство пошло трещинами, и из них хлынуло нечто тёмное, плотное, не имеющее формы, но имеющее намерение.
– Это не дракон, – выдохнул Бобби.
– Это хуже, – сказал Шрёдингер. – Это то, что остаётся после неправильного пробуждения.
Слауч сделал шаг вперёд, вскинул руки – и тут же был отброшен назад, как тряпичная кукла. Он ударился о камень и не поднялся.
– СЛАУЧ! – закричал Бобби.
Гидеон не подумал. Он побежал.
И в этот момент мир окончательно пошёл не туда.
Тьма рванулась к нему, словно узнав. Давление стало таким, что трудно было дышать, колени подогнулись, и Гидеон упал на одно колено, сжав зубы, чтобы не закричать.
И именно тогда он почувствовал это.
Не люмхаар. Ответ.
Не звук – ощущение, знакомое до боли. Как вес под ладонями. Как тепло под крылом. Как ветер, который не сбивает с ног, а держит.
– Заэрион… – выдохнул он, не зовя, а признавая.
Небо над ними разорвалось.
Не облаками. Крыльями.
Огромная тень накрыла тропу, и в следующий миг удар воздуха был таким, что тьму отбросило назад, будто её ударили всем миром сразу.
Заэрион вошёл в пространство не красиво – яростно.
Его чешуя была потемневшей, словно он летел сквозь дым и пепел. Крылья рассекали воздух с глухим, звериным звуком. Он не ревел – он рычал, низко и глухо, как зверь, защищающий своё.
Он встал между Гидеоном и тьмой.
Не оглядываясь. Не сомневаясь.
– Ох… – простонал Слауч, приподнимаясь. – Я всё ещё жив… и, кажется… это очень хороший момент.
Тьма попыталась собраться снова.
Заэрион не дал.
Огонь вырвался из его пасти не струёй – ударом, коротким и точным. Не уничтожающим, а отталкивающим, как если бы он знал: это нельзя сжечь, но можно прогнать.
Пространство с визгом схлопнулось.
Тишина вернулась – настоящая.
Заэрион повернул голову.
И посмотрел на Гидеона.
В этом взгляде не было гнева. Не было упрёка. Только узнавание.
Он сделал шаг – осторожно, как огромные звери умеют делать шаг к тем, кого боятся ранить.
Гидеон поднялся.
Они смотрели друг на друга секунду. Две.
А потом Заэрион наклонил голову и ткнулся носом ему в грудь, так, как делают большие собаки, когда проверяют: ты здесь? ты цел?
Гидеон обнял его за чешую, прижавшись лбом.
– Я знал, что ты придёшь, – сказал он тихо.
Заэрион фыркнул – коротко и сердито.
Не должен был, – было в этом звуке. Но ты позвал.
Бобби смотрел на них с широко раскрытыми глазами.
– Он… – выдохнул он. – Он пришёл с покоя.
– Значит, – сказал Шрёдингер, – стало по-настоящему плохо.
Слауч хмыкнул.
– Зато теперь у нас есть дракон.
Заэрион поднял голову и посмотрел на него.
Слауч тут же поднял руки.
– Я имел в виду – друг. Большой. Очень убедительный друг.
Заэрион снова повернулся к Гидеону.
Его крылья дрожали. Не от усталости – от сдерживаемого желания остаться.
Гидеон понял это сразу.
И понял ещё одно: покой закончился.
Где-то далеко, в горах, пробуждённые драконы почувствовали это.
И впервые за долгое время кто-то из них испугался.
Где-то в глубине белого замка
Хранительница почувствовала это раньше, чем услышала.
Остров Чудес дрогнул. Не землёй – памятью. Так дрожит старое дерево, если к его корням прикоснуться слишком глубоко.
Она остановилась посреди зала, не дойдя до окна. Свет, обычно тёплый и рассеянный, стал резче, будто пространство забыло, как быть мягким.
– Нет… – сказала она вслух, и голос её был почти человеческим.
Тишина ответила.
Хранительница закрыла глаза и опустила ладонь на каменный пол. Камень был холоден – слишком холоден.
– Морэя… – прошептала она. – Что ты наделала…
Из глубин Острова пришёл отклик. Не слово. Не образ.
Имя.
Старое. Тяжёлое.
Такое, которое не произносят без причины.
Хранительница медленно выдохнула.
– Кар Тэлл, – сказала она.
Воздух дрогнул, словно имя не хотело быть названным.
– Ты не имел права проснуться.
Где-то далеко, за пределами Острова, в местах, где не было ни сказки, ни света, что-то усмехнулось.
Тот, кто помнит мир без чуда
Он проснулся без боли.
Боль – для живых. Он был древнее этого.
Камень, в который он был вплетён, треснул неохотно, будто сопротивляясь памяти. Мох осыпался, корни деревьев медленно отступили, словно узнавая того, кто когда-то давал им право расти.
Кар Тэлл открыл глаза.
Мир был другим.
Он чувствовал это сразу: слишком много движения, слишком много свободы, слишком много выбора.
– Значит… – произнёс он негромко, и голос его был сухим, как шорох скалы. – Они всё-таки сделали это.
Он поднялся, и лес вокруг склонил ветви. Не из страха – из старой привычки.
Кар Тэлл коснулся коры ближайшего дерева. Под пальцами прошла дрожь – не от боли, а от узнавания.
– Вы разрослись, – сказал он. – Без меры.
В глубине его сознания вспыхнули образы: драконы – свободные, не связанные, летающие не по дозволению, а по желанию, человек на спине одного из них.
Кар Тэлл медленно сжал пальцы.
– Ошибка, – произнёс он спокойно. – Но любую ошибку можно исправить.
Он поднял голову.
Где-то далеко, в горах, пробуждённые драконы почувствовали зов.
Не приказ. Не магию.
Закон.
Некоторые из них ответили сразу.
Кар Тэлл закрыл глаза, прислушиваясь к миру, и впервые за очень долгое время позволил себе эмоцию – не радость, не гнев.
Уверенность.
– Остров Чудес… – сказал он. – Ты красив.
Но ты построен на неверной идее.
Он шагнул вперёд, и там, где прошла его тень, трава не завяла – она просто перестала расти.
– Пора вернуть равновесие, – закончил Кар Тэлл.
Глава восьмая
О том, что старые друзья прилетают вовремя, а безумие – это иногда просто форма спасения
Заэрион нашёл Гидеона так, как находят не дорогу, а своё.
Не по карте. Не по следу. По внутренней нитке, которую невозможно увидеть, но невозможно спутать.
Он стоял рядом – огромный, тёплый, живой. И хотя вокруг всё ещё пахло разорванным воздухом и чем-то чужим, Гидеон впервые за долгое время почувствовал: есть граница, за которую опасность не проходит.
Заэрион фыркнул и ткнулся мордой в плечо Гидеона так, будто проверял, на месте ли тот – целиком.
– Да, да… – тихо сказал Гидеон и погладил его по чешуе между гребнями. – Я здесь.
Слауч, сидевший на камне с видом человека, который только что пережил падение, катастрофу и собственную философию, мгновенно оживился.
– Это невероятно, – торжественно заявил он. – Дракон вернулся. Мы спасены. Мир снова имеет смысл. А я снова могу говорить глупости с уверенностью, что меня не убьют.
Заэрион медленно повернул голову и посмотрел на него.
Слауч тут же добавил:
– Ну… не убьют сразу. В перспективе я готов обсуждать правила поведения.
Шрёдингер появился ровно посередине между «сейчас он есть» и «сейчас его нет», будто даже реальность не была уверена, насколько серьёзной должна быть эта сцена.
– Дракон здесь, – сказал он. – Значит, неприятности будут крупнее.
Бобби сжал кулаки так, что костяшки побелели.
– Он пришёл с покоя, – повторил он, будто это было заклинание. – Понимаете? Это… это значит…
– Что мы молодцы? – бодро предположил Слауч.
– Что всё стало настолько плохо, что даже покой отменили, – сухо закончил Шрёдингер.
– А, – сказал Слауч. – Тогда мы
очень
молодцы.
Гидеон поднял голову и посмотрел в сторону гор.
Там, где прежде был только туман и холод, теперь угадывалось другое: словно кто-то поставил невидимый знак «сюда нельзя», и мир начал ему подчиняться.
Заэрион тоже смотрел туда. И не просто смотрел – прислушивался всем телом.
Он не рычал. Не угрожал. Но в напряжении его крыльев было ясно: если бы опасность имела форму, он бы уже бросился.
Бобби тихо выдохнул:
– Мне кажется… нас услышали.
Слауч расстегнул верхнюю пуговицу своего… чего бы там ни было, что он называл «шляпной душой», и шёпотом спросил:
– Кто?
– Драконы, – сказал Бобби.
Шрёдингер поморщился:
– И не только.
Слауч тут же просиял.
– Значит, у нас будет ещё больше приключений! Я всегда говорил: если неприятностей мало, их нужно размножить.
– Ты всегда говорил всё, – заметил Шрёдингер.
– Это мой дар, – гордо согласился Слауч.
Они двинулись дальше – не вверх, а вдоль уступа, туда, где тропа казалась более устойчивой. Заэрион шёл сбоку от Гидеона, как огромный верный пёс, который решил сопровождать хозяина в очень сомнительную прогулку.
Иногда он наклонял голову к земле, нюхал воздух, словно мог вынюхать опасность заранее. Иногда мягко подталкивал Гидеона плечом, если тот слишком приближался к краю.
– Он меня пасёт, – тихо сказал Гидеон Бобби.
– Он тебя любит, – шепнул Бобби так, будто это была самая важная тайна мира.
Слауч подслушал, как всегда.
– Он пасёт тебя, потому что ты – редкое животное, – заявил он. – Очень редкое. Иногда думающее. Иногда молчащее. Нуждается в наблюдении.
Гидеон посмотрел на него.
Слауч посмотрел в ответ так серьёзно, что даже Шрёдингер на секунду не существовал.
– Ладно, – сказал Слауч. – Я перестану.
Пауза.
– Ненадолго.
И именно тогда они услышали это.
Не звон. Не люмхаар. Песню.
Однажды в синем море
Плыл наш корабль вперёд,
Он смеялся на просторе —
«Весёлый Роджер» нас зовёт.
Мы нашли фрегат забытый,
Он качался на волнах,
Ни матросов, ни охраны —
Только чайки в небесах.
Мы тогда ещё не знали,
Что нас ждёт волшебный путь,
Паруса нам прошептали:
«Время чудо повернуть!»
И смеялся наш капитан,
Борода, как серебро,
Это Джонни Сильвер крикнул:
«Приключенье началось!»
«Весёлый Роджер» – в небе флаг,
Солнце светит нам в прищур,
С нами песни, смех и драки
(Но совсем-совсем без бурь).
Мы не злимся, не дерёмся,
Мы – команда, мы – друзья,
И гордимся капитаном —
Он у нас одна семья!
Над морями пролетали
Огнедышащие сны —
Это драконы охраняли
Тайны древней стороны.
Они крыльями махали,
Пламя – как цветной салют,
А потом нам подмигнули
И за облака нырнут.
Как-то раз у берегов
Старый Лондон мы нашли,
Там часы гудят, как море,
И мосты, как корабли.
А потом – один поворот,
Звёзды, ветер, пыльца…
И открылся Нэверленд —
Страна смеха без конца!
«Весёлый Роджер» – в небе флаг,
Ветер сказки нам поёт,
Если веришь в чудо сердцем —
Путь тебя всегда найдёт.
Мы не знаем слова «страшно»,
Нам дорога – как игра,
С Джонни Сильвером, конечно,
Хоть на край всего утра!
Мы ныряли в волны смело,
Поднимались вновь и вновь,
Если друг с тобой на деле —
Побеждает всё любовь.
Так что если вдруг увидишь
Флаг весёлый над водой —
Значит, где-то рядом сказка
И команда с мечтой.
Она шла снизу, из тумана долины. Сначала тонкая, потом громче – как будто кто-то напевал, совершенно не заботясь о том, что здесь вообще-то горы, опасность, древние силы и всё такое.
– Это… – начал Бобби, и глаза его округлились. – Только не это…
Слауч уже подпрыгнул.
– ЭТО ОНО! – радостно завопил он. – Я узнаю этот уровень самоуверенности!
Из тумана вынырнула тень. Затем ещё. Затем огромная чёрная громада, которая совсем не должна была здесь оказаться, потому что это было…
…корабль.
Настоящий корабль.
С реями, парусами, снастями – и с флагом, который немедленно сообщал миру: здравствуйте, мы здесь, и у нас очень плохие манеры.
Череп на чёрном полотнище ухмылялся, как будто лично знаком со всеми катастрофами.
– Весёлый Роджер, – выдохнул Бобби.
Шрёдингер тяжело вздохнул:
– Теперь точно не детская прогулка.
Корабль… летел.
ЛЕТЕЛ.
Паруса ловили не ветер – что-то другое: поток, который шёл вдоль скал, как невидимая река. Корабль держался на нём уверенно, будто всю жизнь так и делал.
Слауч, широко раскинув руки, объявил:
– Добро пожаловать в момент, когда здравый смысл окончательно капитулировал!
С борта раздался крик:
– ЭЙ! ВНИЗУ! НЕ РОНЯЙТЕ СВОЮ ПАНИКУ, ОНА У НАС УЖЕ ЕСТЬ!
На носу корабля стоял капитан.
Капитан Джонни Сильвер выглядел так, будто дружил с бурями на «ты» и называл молнии по именам. Он улыбался широко и нагло, а в глазах у него было то самое пиратское: «я не знаю, как это работает, но я уверен, что мы выкрутимся».
Рядом с ним – мальчишка с таким выражением лица, будто ему только что сказали, что школа отменяется навсегда. Это был Питер, сын капитана. Он держался за канат и светился от восторга.
И ещё один – высокий, худой, с видом человека, который всегда сначала думает, потом делает… но почему-то всё равно оказывается в самых сомнительных местах.
Стью
.
– ВЫ ЖИВЫ! – завопил Питер. – Я СПОРИЛ, ЧТО ВЫ УПАДЁТЕ!
– Я тоже спорил, – отозвался Стью. – Но на то, что они не упадут. Я проиграл морально, но пока выигрываю фактически.
Корабль описал круг и мягко пошёл вниз. Доски заскрипели, канаты натянулись, и Весёлый Роджер аккуратно «сел» на выступ так, словно это был причал.
Капитан Сильвер спрыгнул первым.
– Ну здравствуйте, мои любимые неприятности! – заявил он. – Давно вас не видел, а уже соскучился.