Кровавая гора

Alisa Lynn Valdés

BLOOD MOUNTAIN

Copyright © Alisa Lynn Valdés, 2024

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав

© А. Б. Ковжун, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Глава 1

Ушли только две

Суббота, 11 ноября, 6 часов утра

Донья Лурдес Лавато выводила своего медведя Чарли пройтись по округе в точности так, как иные выгуливают собак, – и как раз во время такого неспешного моциона, на рассвете непогожего снежистого дня они вдвоем наткнулись на чье-то мертвое тело.

Облеченный в новенькое охотничье снаряжение из ткани с камуфляжным рисунком труп лежал ничком в ледяных водах речушки Сангре-де-Хесус, в пределах десяти акров горных владений доньи Лавато. Он был прострелен деревянной стрелой, которая и теперь торчала из спины. Вероятно, меткий выстрел в сердце. Лурдес не могла определить, мужчина перед ней или женщина, да и не придала этому особого значения. Не ума доньи Лавато это дело, ведь мертвяк и есть мертвяк. Одна рука, могло показаться, машет на прощанье, – но винить в том следовало разве что торопливые речные струи. Кто бы ни лежал сейчас у берега, со всеми прощаньями давно было покончено.

Завидев труп, Лурдес даже не пискнула. Все равно вокруг никого, кто смог бы услышать, да и какой, черт возьми, толк кричать? Вот уже несколько десятков лет она ни с кем не разговаривала, – с той самой поры, как ее злонравный муж-пьяница погиб, врезавшись на семейном пикапе в корову поблизости от бара в Гато-Монтес. Лурдес предпочитала жить без мужчин, орущих матерные распоряжения дурным голосом. Она вообще больше не говорила, а если без этого было никак не обойтись, предпочитала использовать прекрасные слова из Библии – вместо тех, какие сумела бы выдумать сама. Нынешними ее компаньонами были животные, а тем многих слов и не требовалось. Почти все ее общение с многочисленными питомцами сводилось к языку тела и к паре простых команд.

Лурдес единожды стукнула в землю деревянным посохом: жест, в котором Чарли, чуткая и умная душа, безошибочно распознал веление остановиться. И покорился: хмыкнув, уселся на опавшие осиновые листья, как большой грустный ребенок, и сложил беспокойные передние лапы на внушительных размеров брюхе. Теперь он фыркал, вздыхал и крутил большой головой из стороны в сторону, словно пытаясь размять шейные позвонки. Лурдес понимала, что ему страсть как охота обнюхать лежащее в речке тело. Чарли, как и все медведи, мог учуять в семь раз больше всяких запахов, чем любая ищейка. Сейчас его нос то и дело тревожно вздрагивал, будто у зайца, замершего с подветренной стороны от стаи койотов. Вероятно, медведь сумел бы учуять труп за целую милю отсюда.

Весил Чарли чуть больше четырехсот фунтов. Поводок не требовался, – да и оказался бы, скорей всего, сожран, вздумай кто повесить его на медведя. Чарли был предан донье Лурдес и постоянно голоден. Он любил хозяйку и, похоже, считал дом Лурдес своим логовом. Она спасла Чарли еще детенышем, когда лет с пять тому назад его мать и однопометники сгинули в лесном пожаре; бедный малютка дрожал высоко на сосне и с тоской оплакивал погибшую маму-медведицу. Собственных отпрысков у Лурдес не имелось – по той простой причине, что она не хотела взваливать выходки мужа-обалдуя на хрупкие детские плечи. Тем не менее ей всегда хотелось завести ребенка. Принеся детеныша домой, Лурдес выкормила его из бутылочки и разрешила спать в сложенной из саманки[1] маленькой хижине на три комнаты, где жила сама. Посчитав его ковыляющий аллюр подобным походке Чаплина, дала медвежонку имя «Чарли». С тех пор эти двое могли называться лучшими друзьями, хотя медведь бывал ненасытен – особенно в это время года.

В конце ноября его сородичи впадают в состояние апатичного ступора – то самое, что большинство людей ошибочно зовут «спячкой». Сейчас ноябрь едва начался, и аппетит Чарли успел понемногу разгуляться перед долгим отдыхом. Это было заметно и по глазам, и по прожорливости. Медведь даже начал пробовать на зуб и вовсе несъедобные вещи в доме: оструганные деревяшки, к примеру, или банки из-под кофе, полные пустых дробовых патронов. В дикой природе в это время года черные медведи способны питаться по двадцать часов в сутки, ежедневно удовлетворяя потребность примерно в двадцати тысячах калорий.

Теперь Лурдес состарилась; помнится, сейчас ей где-то за семьдесят, хоть это не суть важно. Она выросла в этом каньоне и, волей Божией, здесь и окончит свои дни. Лурдес так же хорошо стреляла и ловила рыбу, как и прежде. Она все так же заботливо ухаживала за своими огородами и фруктовыми деревьями, но ей уже не доставало сил снабжать Чарли провизией в необходимых ему количествах. Он всегда был голоден. А Лурдес знала: как бы сильно ни любил тебя медведь, этой любви придет конец, стоит ему всерьез проголодаться. Впрочем, людей это тоже касается… Людей – в первую очередь, уж поверьте.

Чтобы утолить медвежий голод, Лурдес пару раз в день гуляла с Чарли, позволяя ему искать и собирать ягоды, желуди, личинок насекомых и все прочее, чем он только смог бы набить свою восторженную слюнявую пасть. Жевал медведь с открытым ртом; огромный язык крутился, точно угорь в морских глубинах, и половина того, что Чарли в себя запихивал, тут же вылетала обратно. Эти объедки он затем поднимал, выковыривая их из листьев когтями: опрятнейший из нерях. Чарли любил мясо, но сам охотиться так и не выучился из-за отсутствия подходящих примеров для подражания. Теперь же, заметив, что ее питомец не сводит жадных глаз с лежащего в воде мертвого тела, Лурдес погрузилась в раздумья.

В пересчете на вес мясо гораздо калорийнее любых орехов или ягод, и, пока Лурдес обдумывала, как поступить, Чарли с жадностью принюхивался. Чуя поживу, медведь издает особое гортанное ворчание, словно в его треклятой глотке душат друг дружку сразу два сломанных саксофона. Как раз такой звук исходил сейчас из его пасти.

Откинув голову, Лурдес сдвинула на затылок видавшую виды пыльно-розовую ковбойскую шляпу, чтобы получше разглядеть небо сквозь сосновые ветви. Жизнь, проведенная в этом каньоне, – каньоне, названном в честь ее предков, где владения Лурдес раскинулись на плоской грудине между двумя крутыми и острыми пиками, – наделила ее знанием, и близко не доступным любому метеорологу. Черные барашки туч уперлись туго набитыми животами в иззубренные горы на востоке, и Лурдес видела, как снег валит из них, точно конфеты – из распоротой куклы-пиньяты. Темнота облаков и обилие снежных потоков, которые изливались вниз, будто столпы света из кораблей пришельцев, сообщали о приходе долгого, яростного ненастья. За все эти годы Лурдес только пару таких и видела. Надвигалась суровая снежная буря, что означало: им с Чарли, вполне вероятно, предстоит на несколько дней застрять в доме. Спуститься с горы за провизией на своем пикапе «шевроле» 69 года выпуска у Лурдес не получится, а если снегу навалит всерьез, ее большой мохнатый ребенок точно не сможет добыть себе корм. Выходит, сегодня ему стоит съесть как можно больше.

Если повезет, медведь забудется в своей спальне на неделю-другую, оставив донью Лавато мирно перечитывать книжки Луиса Ламура[2] при свете керосиновой лампы.

Лурдес последней осталась удерживать свой оплот среди сорока с лишним землевладельцев, которые недавно уступили участки этому сукиному сыну, миллиардеру Тедди Эвансу. Он предложил каждому вдесятеро больше, чем стоила земля, – и все, дескать, во имя сбережения природы. Объявил, что мелкие кампесино[3] могут либо продать ему угодья и сохранить красоты своих исконных краев, либо отдадут все безжалостной нефтегазовой компании, которая жаждет применить закон о принудительном отчуждении прав собственности, лишь бы гидроразрывами выкачать из недр всё до самой дьяволовой обители. В итоге продали все, кроме Лурдес, чья смачная битва за землю прадедов даже угодила в выпуск национальных новостей. Подростки-активисты в городках по всем окрестным горам вплоть до Сан-Хуана, штат Колорадо, понаделали себе футболок с надписью «Команда Козлиной Леди» (так ее окрестил какой-то чикагский репортер, и прозвище пристало как банный лист), превратив Лурдес в какую-то треклятую народную героиню. И вот, значит, теперь ее ранчо окружали сотни квадратных миль владений этого богатого ублюдка. Если бывало нужно съездить в город за провизией, требовалось сначала получить разрешение на проезд по дорогам Эванса, а в поездке ее непременно должен был сопровождать управляющий его ранчо.

Хотя у всякой монеты – две стороны. Чтобы добраться до своего драгоценного рыбацкого домика, который больше напоминал до непристойности шикарный замок, торчащий над гладью озера Сангре-де-Хесус, Тедди Эвансу и его дружкам не оставалось ничего другого, кроме проезда по собственности Лурдес. Дорога через последний участок каньона Лавато проходила, естественно, через десять ее акров, по обе стороны которых возвышались крутые горы. Озеро было жемчужиной ранчо, где она и все местные выросли, забрасывая удочки, – но отныне, по мнению этого придурка Эванса, только он один имел полное право ею распоряжаться. Ну и куда было деваться всем этим автобусам с родственниками и деловыми партнерами, которых он обожал сюда привозить? Хочешь не хочешь, им приходилось проезжать через ворота Лурдес: с ее позволения, по ее праву. Разрешение она давала, что вовсе не значит, будто ей не нравилось заставлять их немного поплясать. Лурдес позаботилась о том, чтобы они знали: владелица участка отнюдь не в восторге от их посещений. Едва заслышав вдали гул мотора, она снаряжала колчан самодельными стрелами, подхватывала лук и вместе со своими животными выходила к ограде встречать непрошеных гостей. Самыми известными из питомцев Лурдес, благодаря тому репортеру, были, разумеется, козы, – но у нее в хозяйстве имелись и мулы, и собаки, и вислобрюхие свиньи, и куры… И, само собой, Чарли.

Этот небольшой отрезок речушки тоже принадлежал ей, хотя это ни черта не значило для миллиардера и его многочисленных приятелей, которые любили наезжать сюда будто бы ради единения с дикой природой, а на деле устраивали жуткий тарарам на своих модных квадроциклах «Поларис», снегоходах и прочем. Не одного из них ей пришлось сгонять со своей земли, поводя дулом дробовика. И вот, судя по одежкам на мертвеце, перед ней лежит как раз такой. Кто-то из дружков Тедди… Лурдес взвесила варианты. Можно было бы съездить в город, звякнуть властям из телефона-автомата у почтового отделения, сообщить о находке. Собственного телефона у нее не водилось по одной простой причине: Лурдес некому было звонить. Проблема, однако, состояла в том, что власть имущие не на ее стороне, и звонок стал бы пустой тратой отличной блестящей монетки-четвертака. Черт, да полицейские наверняка захотят перетряхнуть для своего расследования всю подноготную Лурдес, раз уж тело найдено на ее территории… Что заставило ее задуматься. Какого, спрашивается, черта тут забыл мертвец? В этих горах уже очень давно мало что происходит волей слепого случая… Лурдес продолжала думать, кусая нижнюю губу.

И в итоге подошла к телу поближе. Потыкала одну из обтянутых камуфляжной тканью ляжек выцветшим мыском красного ковбойского сапога. Ничего. Мертвец – он и есть мертвец.

Затем она зашла в воду, чтобы поближе изучить стрелу. К изумлению Лурдес, та почти ничем не отличалась от ее собственных. Свои Лурдес мастерила сама, выстругивая из упавших веток. Похвастать особо нечем, но стрелы были делом ее рук, и никто другой не резал их так же точно и верно. В знак гордости она даже выжигала на древке свои инициалы – «LL». На стреле, застрявшей в спине лежащего, инициалы были те же, но они были вырезаны, а не выжжены, чего Лурдес не делала никогда. Насколько ей помнилось, стрел в этого человека она не выпускала, да и сама стрела была чужая… В этот момент глубоко внутри нее шевельнулось не свойственное для Лурдес желание сказать что-то вслух. Время от времени человеком овладевают настолько сильные чувства, что их просто необходимо выразить словами: так они пристанут к сказанному, оседлают произнесенные звуки и, вместе с ними покинув твое нутро, перестанут отравлять его.

– А паче всего возьмите щит веры, – изрекла она, обхватывая древко ладонью в рукавице, чтобы выдернуть, – которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого…[4]

Стрела вышла из тела легко, но была грязной. Лурдес смыла налипшую плоть речной водой, но вместе со следами крови древко лишилось и своего наконечника. Пожалуй, и к лучшему. Все равно острие уже проклято, так пусть отмоется теперь от своего греха. Кто-то бросил здесь мертвеца, пронзенного стрелой, в точности похожей на ее собственные; это означало, что неизвестные злодеи еще вернутся, чтобы попытаться обвинить Лурдес в убийстве. С этого момента ей придется занять оборону. Закрыться на все засовы. Постараться защитить себя и свое честное имя. И чем меньше улик при этом смогут на нее указать, тем лучше.

Лурдес сунула древко стрелы под мышку и оглядела лес, настороженная внезапно возникшим ощущением, будто за ней наблюдают. Обернувшись к смирно сидящему медведю, похлопала ладонью по своему бедру, и Чарли, шурша в палых листьях большими неуклюжими лапами, приблизился к ней. Подняв на хозяйку просящие глаза, вновь утробно заворчал, ожидая дозволения приступить к трапезе.

– Ну, тогда вперед, – разрешила Лурдес.

И отвернулась. Радуясь, что сегодня Чарли сумеет набить себе брюхо, Лурдес все же не желала на это смотреть. И предпочла занять себя наблюдением за тем, как свежий снег заметает следы в успевшей заледенеть грязи на берегу. Следы от ног в удобных туристических ботинках «Мерреллс», судя по рельефному рисунку подошвы. Четыре обутых в ботинки ноги подошли к речке. А ушли только две.

Глава 2

Инцидент с рысью

Днем ранее

Егерь из Нью-Мексико Джоди Луна сидела за двухместным столиком у большого, едва ли не средневекового камина в баре-и-гриле «Голдис», когда Синтия Фернандес – работавшая здесь умелая, хоть и неулыбчивая официантка-разносчица – водрузила перед ней тяжелое блюдо, полное еды. В центре расположилось до неприличия крупное «буррито на завтрак» с яичницей-глазуньей, картофельными оладьями, беконом, рубленым зеленым чили, пестрой фасолью и полужидким, расплавленным сыром чеддер. Вероятно, в попытке сбалансировать композицию, придав ей более здоровый вид, на блюдо кто-то бросил спираль апельсиновой корочки, но та уже успела подвянуть и явно чувствовала себя неуютно.

– Долить тебе, милая? – поинтересовалась официантка, заглядывая в полупустую кружку.

Перед сидящим напротив Джоди подтянутым франтоватым мужчиной с идеально прямой спиной уже стояла изящная мисочка с салатом из якобы свеженарезанных фруктов. На мужчине были синий спортивный пиджак, чиносы[5] цвета хаки и официального вида розовая сорочка с пуговицами на воротничке – этакий вызывающе политкорректный наряд, в каком ни один из жителей городка Гато-Монтес не рискнул бы показаться кому-то на глаза, хоть ножом его режь. В этих краях предпочитали рабочие ботинки, куртки из прочной парусины и ковбойские шляпы.

– Да, будь добра, – кивнула Джоди. – И захвати побольше сливок… ну, знаешь, с горсточку? Если не затруднит.

– Сейчас принесу, – заверила ее Синтия. – А вам не добавить водички, сэр?

– Нет, мне достаточно, – качнул головой подтянутый мужчина.

– Как пожелаете, – сказала Синтия. Отвернувшись к Джоди, она возвела очи к потолку в знак того, что стакан воды – чудовищно нелепый выбор напитка, когда явно можешь позволить себе чего-то подороже. После чего удалилась за кофе и сливками.

– Кажется, это самый большой буррито, который мне когда-либо доводилось видеть, – заметил мужчина. Звали его Шон Брейди, и он являлся новым главой Департамента охраны рыбных ресурсов и дикой природы Нью-Мексико, отличаясь при этом на редкость вялым рукопожатием. Вообще говоря, он больше походил на человека, который направляется на тайную встречу «Черепа и костей»[6] в Йельском университете или на собеседование в отделе кадров кабельной телесети, чем на того, кто, по определению, сумеет с закрытыми глазами освежевать убитого оленя. На самом деле, из гуляющих по коридорам Департамента сплетен Джоди уже знала, что Брейди определенно не знает, как снять шкуру с оленя, выпотрошить форель или выследить медведя. У него не было ни малейшего опыта в деле управления дикой природой, но в волшебном мире высоких белых мужчин, упорно пробивающих дорогу наверх, он как-то компенсировал эту поразительную некомпетентность тем, что был хорошо связан с деньгами и властью на уровне штата и федерации. Он попросил Джоди встретиться с ним за завтраком, чтобы «обсудить кое-что». Изначально его идея состояла в том, чтобы вытащить Джоди в Санта-Фе, где они смогли бы позавтракать в «Старбаксе» в одном из торговых центров. Та ответила, что занята, поскольку пятница для нее – рабочий день, и предложила Брейди самому приехать в округ Рио-Трухас, чтобы встретиться с ней в «Голдис». И притом заверила его, что это заведение не зря считается местной достопримечательностью. Впрочем, восторга Брейди не испытывал, судя по отвращению на его лице и по тому, с какой тщательностью он протирал вилку салфеткой, прежде чем наколоть вялый кубик канталупы.

– Отрезать кусочек? – спросила Джоди, кивая на свою порцию размером почти с новорожденного младенца. Вполне можно уступить уголок-другой новоиспеченному боссу. – Это буррито изменит вашу жизнь.

– Боже, ни в коем случае, – решительно отказался Брейди. И похлопал себя по животу – такому же плоскому, как его стрижка, и натянутому, подобно улыбке. – Иначе ему конец.

Джоди была категорически не согласна, но решила не высказываться об этом вслух. Сама она выросла на такой пище, ничуть от нее не пострадав. В свои сорок пять Джоди оставалась сильной и стройной женщиной, красивой без всякого макияжа, все еще способной (не считая больного колена) совершать все то, что было ей доступно и в двадцать пять, включая возможность влезать в одежду восьмого размера и вызывать непрошеный восхищенный свист случайно встреченных на стройке рабочих. Ее длинные темно-каштановые волосы с серебристыми прядками были собраны в хвост на затылке, а на тыльной стороне ладоней уже появилась редкая россыпь пигментных крапинок – или, как она предпочитала их называть, «веснушек-смешинок». Сегодня все пять футов три дюйма Джоди были упакованы в серую с черным форму, дополненную бронежилетом, стянутым форменным ремнем. Проработав полгода, она наконец-то начала привыкать к весу этой обязательной к ношению экипировки. Когда прошлым летом Джоди взяли на работу вместо ее вышедшего на пенсию дядюшки, Элоя Атенсио, она стала самым возрастным охотинспектором-новобранцем, когда-либо работавшим в департаменте.

Несмотря на весь дискомфорт, который испытывал Брейди, бар-и-гриль «Голдис» из затерянного в горах крошечного городка Гато-Монтес, штат Нью-Мексико, считался легендой округи и был, пожалуй, самым успешным рестораном местной кухни во всем штате, хотя и расположился в стороне от крупных городов. Чтобы попробовать знаменитую домашнюю сальсу «Голдис», приготовленную из настоящего чили чимайо прямиком с фермы Лойды и Фиделя Мартинесов, люди приезжали из далекого Санта-Фе, а порой здесь можно было встретить гурманов аж из Пагоса-Спрингс, штат Колорадо.

В самом здании ресторана не было ничего особо выдающегося. Никто и никогда не обязывал достопримечательности быть красивыми. Прежде «Голдис» был кирпичным домиком, чья глинобитная шкура иссохла от старости, потрескалась и облупилась, обнажив обернутые проволочной сеткой кости. Когда во время Второй мировой бизнес начал расти, кто-то – теперь уже никто не упомнит, кто именно, – возвел убогую пристройку из речного камня, опухолью прилепившуюся к изначальному дому. Ресторан «Голдис» запросто можно было назвать «лоскутным строением». Относительно недавно над гаражом, который и без того заметно кренился набок из-за накопленной за долгие годы усталости, вознеслось некое подобие сколоченной из древесных отходов мансарды с углами, каких не отыщешь в учебниках геометрии, сколько их ни листай. Ныне гараж, для попадания в который приходилось сгибаться, служил импровизированным складом для белых малярных банок, набитых перцами чили, больших мешков с рисом и массивных баков для мусора, полных сушеной фасоли. Самой свежей постройкой на территории заведения являлся разобранный и расширенный вдвое трейлер со снесенными внутренними перегородками, поставленный на вечную стоянку по другую сторону заднего дворика, за тополем. Он появился здесь, чтобы вместить крестины, свадьбы, вечеринки по случаю возвращения из тюрьмы и прочие многолюдные приемы, еще в 1980-х годах. Внешние стены ресторана украшали потемневшие от времени росписи-фрески. Местами удачные, а местами – не особо, они изображали самых разных персонажей, от конкистадоров с молочно-белыми глазами до несущихся по дороге земляных кукушек с нелепыми пропорциями тираннозавров. Лишь одно не менялось в «Голдис» никогда: отмеченные высокими кулинарными наградами рецепты, каких не сыщешь больше нигде на всей беспокойной, вымирающей планете, а также благостные лица довольных посетителей, которым посчастливилось отведать изготовленные по этим рецептам блюда. Снаружи дул холодный ветер и немного подморозило, но здесь, внутри главного здания ресторана, стояла почти ночная темень и было тепло, хотя об уюте не могло идти и речи. Больше похоже на душную темницу средневекового замка, если только их, конечно, украшают развешанными по стенам тележными колесами. В самом темном углу журчал грубо сложенный из булыжников фонтанчик, который выглядел бы гораздо уместнее где-нибудь на улице. Сейчас в зале сидели всего несколько завсегдатаев, в большинстве своем – местные старики да пьяницы; детей не было видно по причине учебного дня в самом его разгаре.

– Что ж, перейдем к делу, – предложил Брейди. Едва отщипнув от наткнутого на вилку кубика дыни, он вернул его в миску, словно решил не рисковать. Джоди могла только посочувствовать боссу: никто в здравом уме не стал бы искать в меню «Голдис» свежие фрукты.

– Конечно, – согласилась она, вежливо прикрывая салфеткой полный рот, лишь бы ответить немедленно. – А в чем, собственно, состоит дело?

– Даже не знаю, как сказать, поэтому просто скажу как есть… – начал Брейди, и Джоди сразу ощутила, как сжимается нутро: ей были прекрасно знакомы этот тон, этот подход. Что бы ни последовало за таким предисловием, хорошего мало. Поэтому Джоди с самого начала постаралась взять свое лицо под контроль. Стереть с него всякое выражение. Сыграть в покер, истребить эмоции. И уповать при этом, что не успела зардеться и что все окажется не настолько ужасно. У Джоди имелась природная склонность краснеть, когда она пугалась или злилась, а эти две эмоции часто переплетались в ее сознании, и их бывало трудно разделить.

Давая понять, как тяготит его роль важной шишки, Брейди тяжко вздохнул – наверняка лишь для видимости. Щелкнув замками на блестящем коричневом кейсе, который стоял наготове на своих латунных уголках рядом с его стулом, извлек оттуда плотную желтую бумагу и выложил на стол лицевой стороной вниз. По дополнительным белым и розовым листкам Джоди догадалась, что перед нею – старомодный бланк для машинной печати в трех экземплярах, с перфорацией в верхней части для удобства отрыва. Именно такими, по никому не ведомым причинам, было принято пользоваться в департаменте для служебной переписки.

– Джоди, как вам известно, я по распоряжению губернатора изучал отзывы о работе нашего департамента и жалобы, поступившие за последние пару лет.

– Этого я не знала, – призналась Джоди. Даже интересно, с чего он вдруг решил, будто она обязана быть в курсе.

– И в итоге мне стало ясно, что в качестве поддержки некоторым из наших служащих на местах могут понадобиться дополнительные инструкции, – продолжал Брейди, в то время как подошедшая Синтия ловко наполнила кружку Джоди и рассыпала по столу перед ней, точно горсть игральных костей, с дюжину пластиковых упаковок со сливками.

Стальные голубые глаза Брейди впились в лицо Джоди, и та поняла, что наблюдать за ее паникой доставляет ему некое удовольствие. Похоже, он пребывал в восторге от собственной власти и даже, вероятно, был чуточку садистом. Кресло нового главы департамента Брейди добыли заслуги на предыдущей должности в Министерстве обороны, где он долгое время заведовал кибербезопасностью национальной лаборатории в Лос-Аламосе. Именно там была изобретена ядерная бомба, там был изготовлен и опробован ее первый рабочий прототип (испытывали его на жителях центральной части Нью-Мексико, взорвав заряд неподалеку от Аламогордо, на полигоне Тринити), и там это ужасающее порождение человеческого разума продолжают совершенствовать по сей день. Джоди задалась вопросом, какую такую поддержку способен оказать ей человек с подобным прошлым – он и без того уже сделал большое одолжение, не нацарапав на салфетке коды запуска ядерных ракет.