- -
- 100%
- +
Глава 1
«Она еще не знала, что именно в эту минуту любовь умерла. А неживое всегда нужно отправлять в то самое тихое место на окраинах города».
Песня доносится из окна медленно проезжающей мимо меня машины. Женский голос почти без эмоций, под тихий бит, поет будто констатирует факт.
Я стою на тротуаре, прищурившись от низкого осеннего солнца, и ловлю себя на том, что машина уже уехала, а слова все еще крутятся в голове. Глупость, обычная попсня, но почему-то цепляет.
Когда любовь умирает, это видно задолго до ее смерти. Кто, вообще, эти песни сочиняет? Подобное работает только на молоденьких девочках.
Я поправляю ремень сумки и захожу в кафе.
Здесь пахнет кофе и сладкой выпечкой. Зал небольшой, почти пустой в этот час. Ближайший свободный столик стоит у огромного напольного растения в тяжелом керамическом кашпо. Широкие глянцевые листья закрывают полпространства.
Я сажусь именно сюда, спиной к залу, лицом к окну. Хочу просто передохнуть пару минут, прежде чем снова звонить в транспортную компанию и выяснять, куда делись два ящика профессиональной косметики для моего салона.
Достаю телефон, экран загорается списком неотвеченных сообщений. Снова сухо и коротко пишу менеджеру. Пальцы двигаются быстро и раздраженно. День начинается паршиво, и я чувствую, как внутри все сильнее стягивается в тугой узел злости.
Ненавижу злиться. Злость повышает кортизол, а после сорока из-за этого гормона трудно держать себя в форме.
А потом я слышу голоса.
Сначала это просто звук. Мужской, низкий, с легкой хрипотцой. Женский выше, мягче, с той протяжной интонацией, которую используют, когда пытаются повлиять на решение мужчины, раскрутить его на что-то нужное. Голоса идут из-за моей спины, очевидно, из-за широкого цветка, с соседнего столика.
Сердце срывается с места раньше, чем я успеваю понять, почему. Удар, второй, третий уже гулкий, неприятный, отдающийся в висках и в кончиках пальцев. Ладони мгновенно становятся влажными, а горло сжимается.
Я замираю, глядя в экран телефона, и не могу заставить пальцы, продолжить набирать текст.
Что это?
Мозг еще пытается работать логично и убедить себя, что просто похожие тембры. В городе полно мужчин с таким голосом, а женщин с такой интонацией еще больше.
Совпадение. Обычное совпадение.
Но тело уже не верит в совпадения. Пульс колотит так сильно, что мне кажется, его слышно на весь зал. В груди поднимается странное, почти животное беспокойство.
Я делаю медленный вдох через нос, пытаясь успокоиться, но воздух входит тяжело, будто легкие сжались от страха.
Голоса продолжают звучать, тихо, почти интимно. Мужчина и женщина не повышают тон, не смеются громко, просто разговаривают так, будто вокруг них никого нет.
Мужчина что-то говорит низко, снисходительно. Женщина отвечает короче, с легкой капризной ноткой.
Я сижу неподвижно, пальцы лежат на экране, но больше ничего не пишут. Внутри все сильнее нарастает ощущение, что я должна сейчас что-то узнать. Что-то очень важное и одновременно, что лучше бы я этого никогда не знала.
Мозг продолжает сопротивляться. Нет. Не может быть. Ты просто устала. Ты злишься из-за поставки, поэтому любое совпадение кажется значимым. Это не они. Это просто люди за соседним столиком.
Но сердце колотит все сильнее, я чувствую, как по спине ползет холодный пот, а висках стучит так громко, что на секунду кажется, что я не выдержу и просто сбегу отсюда.
Я осторожно, почти незаметно поворачиваю голову назад. Листья растения почти полностью закрывают обзор. Видно только край чужого стола и кусочек плеча в темной ткани. Ничего конкретного.
Голоса доносятся снова, только теперь громче и четче.
– Мне не хватает тебя, Виталь…
Имя врезается в слуховой аппарат как лезвие.
Виталь.
Мозг на долю секунды еще пытается отмахнуться от услышанного. В мире много Виталей, город большой, глупо цепляться за имя, но тело уже все поняло. Оно знает этот тембр слишком хорошо, знает, как этот голос звучит, когда он мягкий, когда он хочет успокоить, когда он нежный.
Я медленно закрываю глаза.
– Девочка моя, – доносится уже совсем ясно. – Я же работаю. Вечером дома нужно быть. Я и так изворачиваюсь, чтобы вырвать лишний час для нас. Ты же понимаешь все.
Патока, сладкая, тягучая патока. Так он со мной не разговаривал уже очень давно.
– Меньше работай, – капризно тянет женский голос. – Ну, серьезно. Ради меня можешь чуть сбавить темп?
– Тогда не будет денег оплачивать твои желания, – он мягко смеется, и в этом смехе столько привычной нежности, что мне хочется выть. – Кто-то же должен содержать все это, – и я слышу шуршание пакетов.
– Я хочу, чтобы ты проводил вечера со мной, – уже тише, почти шепотом говорит девушка. – Не урывками, не между совещаниями, а по-настоящему. Чтобы ты был моим.
Я сижу, глядя в одну точку на погасшем экране телефона. Пальцы окоченели.
– Зая, – Виталя вздыхает так, будто ему действительно тяжело. – Ты же знаешь, Нина начнет задавать вопросы. Она умная женщина, она слишком хорошо меня знает. Если я вдруг начну пропадать каждый вечер, начнет подозревать.
– Тогда разведись с ней.
Тишина. Короткая и оглушительная.
– Ты же сам говорил, – продолжает знакомый женский голос уже жестче, и в тоне появляется обида, – что она немолода, что стала привычной, что уже не возбуждает, что нет огня, что тебя притягивает мое изящное тело, наивность в глазах, что со мной ты чувствуешь себя сильным, главным, настоящим мужчиной, который может решить любую проблему. А с ней такого нет. Ты сам это сказал.
Меня словно током бьет.
Мне сорок. Я до сих пор регулярно слежу за собой, у меня хорошая фигура, ухоженные руки, шея, я знаю, как выглядеть изящно. У меня свой косметический салон. Я не «старая жена». Я не «привычная».
Но он не отпирается.
– Я помню, малышка, – тихо отвечает Виталя. – Помню каждое слово, но сейчас не до развода. Ну, представь, все делить. Салон она себе оставит, это понятно. Фирму заберу я. Машины достанутся каждому своя. А дом? Как дом делить? А депозиты? А то, что мы вместе двадцать лет собирали, весь этот быт? Это же такой головняк, Кристин. Такой грязный, долгий головняк. Я не готов сейчас в это ввязываться.
– Вита-а-аль, – голос Кристины становится почти жалобным. – Ты что, хочешь, чтобы я до старости ходила у тебя в любовницах? Чтобы ты так же, как сейчас от жены, однажды ушел и от меня? Когда я перестану быть «изящной» и «наивной»?
Я медленно, очень медленно тянусь к сумке. Пальцы все-таки дрожат, когда я достаю маленькое зеркальце. Открываю крышку и смотрю на себя.
Карие глаза, омолаживающий макияж, который я делаю утром уже на автомате, темные волосы, убранные в аккуратный пучок, губы подкрашены яркой помадой. Я выгляжу хорошо, для моего возраста даже отлично. Не как женщина, которую только что назвали «привычной» и «не возбуждающей».
Потом я чуть сдвигаю зеркало под углом и через отражение, сквозь листья огромного цветка, я вижу их.
Виталя сидит полубоком, рука лежит на спинке ее стула, пальцы едва касаются плеча. Кристина вся в нем. Тянется ближе, смотрит снизу вверх, как будто он единственный человек на свете, который может дать ей то, чего она так жаждет.
Ему сорок семь, девочке двадцать пять лет, чуть старше нашей дочери. И что самое шокирующее, Кристина – дочь моей близкой подруги Яны.
Яна, вообще, знает, с кем шастает ее дочь целыми днями?
Я медленно закрываю зеркальце и кладу его обратно в сумку. Руки больше не мои, они чужие, холодные, плохо слушаются.
Подходит официант, молодой парень с блокнотом.
– Вам что-нибудь…
Я поднимаю ладонь, без слов, чтобы не выдать себя, машу, что мне ничего не надо, и быстро качаю головой. Он кивает и отступает. Я продолжаю сидеть.
За цветком они все еще воркуют. Уже тише, уже про то, когда получится увидеться в следующий раз, про то, что она будет ждать, про то, что он «обязательно вырвется».
Каждое слово ложится внутрь тяжелым, холодным камнем.
Я сижу ровно, спина прямая, лицо без эмоций. Посмотри не меня со стороны, я – обычная женщина, которая просто ждет заказ или листает телефон, но внутри что-то медленно, очень болезненно раскалывается на множество частей.
Ком в горле растет, слезы жгут глаза, но я не даю им пролиться. Не здесь, не при всех.
Что делать?
Встать, подойти и сказать: «Здравствуйте, какие неожиданные люди в этом районе»? Или устроить сцену, бросить в лицо все, что сейчас рвется наружу, потребовать объяснений и устроить истерику, на которую у меня, если честно, совсем нет сил?
Или просто уйти.
Я выбираю второе.
Медленно собираю телефон и кладу в сумку. Встаю, ноги держат, хотя кажется, что вот-вот подкосятся.
Я иду к выходу, как и пришла, не смотрю в их сторону. Ни разу.
Выхожу на улицу, дверь кафе закрывается за спиной с тихим звоном. Свежий воздух бьет в лицо, где-то совсем близко в чьей-то машине снова играет радио, и оттуда, словно издеваясь надо мной, снова доносится тот же обрывок:
«Она еще не знала, что именно в эту минуту любовь умерла. А неживое всегда нужно отправлять в то самое тихое место на окраинах города».
Я останавливаюсь на тротуаре, руки все еще дрожат, а внутри пустота, в которой медленно, тяжело бьется разбитое сердце.
Я думала, что когда любовь умирает, это видно заранее. Что есть знаки, трещины, предупреждения, что можно успеть что-то сделать.
Я ошибалась. И теперь, как советуется в песне, я буду ее хоронить.
Глава 2
Я замираю и еще долго не могу заставить себя сесть в машину. Стою на тротуаре, прижав ладонь к груди, будто пытаюсь удержать чувства, что прямо сейчас гаснут в моей груди.
Воздух прохладный, осенний, и он обжигает легкие. Руки дрожат так сильно, что ключи приходится искать в сумке почти вечность.
Завожу двигатель и еду. Не запоминаю дорогу, только то, как пальцы стискивают руль до побелевших костяшек, и то, как в голове крутятся обрывки их разговора: «привычная», «не возбуждает», «изящное тело», «наивность в глазах».
Я не кричу, не бью по рулю, не реву в голос. Просто еду и чувствую, как внутри медленно, очень медленно расползается что-то тяжелое и холодное. Физическая боль, настоящая, в груди, под ребрами, будто тупым ножом проводят снова и снова по одному и тому же месту.
Двадцать лет. Двадцать лет я была его женой, родила нашу дочь, подняла косметологический салон с нуля, делила с ним и радости, и долги, и бессонные ночи. Поддерживала мужа, когда он открывал свою логистическую компанию.
Сначала сам работал, сутками пропадал на дорогах на фуре, затем постепенно нанимал сотрудников, занимался больше управленческими делами, а там и фирму оформил. Как покупали и обустраивали наше жилье, каждый угол выбирался вместе и сообща.
А теперь он сидит в кафе и объясняет двадцатипятилетней девчонке, почему сейчас «не до развода» со мной?
Я не собираюсь делать вид, что ничего не видела, не собираюсь прощать и уж точно не собираюсь все забывать. Но я взрослая женщина, умная, самодостаточная, независимая, и именно поэтому я понимаю: сейчас нельзя устраивать сцены, нельзя звонить, кричать, требовать объяснений. Сначала нужно все обдумать. Спокойно, холодно, до логического конца.
Дома я первым делом звоню в салон.
– Все штатно, Нина Сергеевна, – говорит администратор. – Клиентки идут, поставка все еще не пришла, но мы работаем.
– Хорошо. Сегодня меня не будет, – отвечаю я ровным голосом. – Если что-то срочное звоните на мобильный.
Кладу трубку, и только после этого позволяю себе сползти по двери прихожей на пол. Сижу несколько минут, уткнувшись лбом в колени, потом поднимаюсь, но так медленно, будто мне восемьдесят, и я уже ничего не хочу.
Иду в ванную, набираю горячую воду, сыплю крупную морскую соль и добавляю масло с запахом нероли и сандала. Именно его я особенно нежно люблю и берегу, потому что оно идеально расслабляет меня в трудные рабочие будни.
Снимаю одежду и смотрю на свое тело в высоком зеркале напротив ванны.
Сорок лет. Грудь уже не такая упругая, как наверняка у Кристины. Я рожала и кормила, кожа на животе тоже хранит едва заметные следы возраста, но бедра по-прежнему крепкие, талия есть, руки подтянутые, ноги стройные, без явных признаков целлюлита. Я регулярно ухаживаю за собой. Не из тщеславия, а из уважения к себе.
Я не «привычная» и не «старая жена».
Ложусь в воду, соль щиплет мелкие царапины на коже, и эта маленькая физическая боль почему-то помогает. Я закрываю глаза и лежу, пока вода не начинает остывать. Потом выхожу, наношу маску на лицо, плотную, питательную, с частицами золота, и подключаю аппарат микротоков.
Медленно провожу манипулой по скулам, по лбу, по шее. Ток мягко покалывает, мышцы подтягиваются. Я смотрю на свое отражение и вижу женщину, которая все еще красивая, все еще привлекательная и вполне сексуальная.
Мою волосы, наношу маску, расчесываю длинными, медленными движениями. Затем вытираюсь огромным мягким полотенцем и начинаю наносить ароматные сливки для тела с запахом ванили и белого чая. Медленно, почти ритуально: шея, декольте, грудь, живот, бедра. Каждое движение, как доказательство себе: я здесь, я жива, я все еще красивая.
Надеваю черный шелковый пеньюар. Тонкий, почти прозрачный, с глубоким вырезом, тот, который Виталя когда-то подарил и который я почти не носила. Сейчас надеваю специально.
Включаю музыку. Что-то рандомное из плейлиста, низкое, тягучее, с глубоким басом. И начинаю двигаться.
Сначала просто покачиваюсь, двигаюсь медленно, глубоко, руки поднимаются вверх, плечи ведут, бедра рисуют круги. Я танцую перед зеркалом, как змея, смотрю себе в глаза, вижу красные от слез белки и припухшие губы, вижу тело, которое все еще умеет быть желанным, вижу женщину, которую предали, но которая не сломалась. Нет, я этого просто не позволю себе.
Слезы все-таки идут, тихо, без всхлипов, просто текут по щекам, пока я продолжаю двигаться. Я не вытираю их. Пусть. Пусть эта боль выйдет хотя бы так.
Танцую долго, пока музыка льется, пока ноги не начинают дрожать, пока морально не опустошаюсь, пока силы не заканчиваются, потом останавливаюсь, кладу ладони на холодное стекло зеркала и шепчу самой себе:
– Ты справишься. Ты сильная. Твоя жизнь не зависит от мужчины.
Телефон звонит, когда я уже сижу на краю кровати, завернувшись в плед.
Алина.
– Мам, привет, – голос дочери звучит бодро и весело. – Ты как? Я между парами звоню, поэтому могу говорить недолго.
– Нормально, – отвечаю я, но голос предает, звучит чуть хрипло, чем обычно.
– Ты точно в порядке? Что-то мне твой голос не нравится.
– Просто устала уже. Нервное утро выдалось, транспортная компания потеряла мой товар, разбиралась. Не бери в голову. Как учеба?
Алина рассказывает про начало учебного года, про новый предмет, про одногруппников, про то, что общежитие снова шумно по ночам. Я слушаю и отвечаю коротко, но стараюсь ровно. Говорю, что у нас с отцом все хорошо, что салон работает, что я скоро приеду на выходные.
– И, Алина, если в общаге жить некомфортно, и ты не высыпаешься, давай снимем тебе квартиру.
– Нет, мам, все нормально. Это обычная студенческая жизнь.
– Я понимаю, что там своя атмосфера, но ты можешь сгруппироваться с двумя-тремя подружками и жить на квартире вместе.
– Ладно, я подумаю. Если совсем тяжко будет, скажу тебе.
Алина замолкает на секунду, а потом сообщается с нотками удивления.
– Мам, а я буквально полчаса назад с Кристиной переписывалась.
– И что? Почему ты мне решила об этом сказать, – буднично спрашиваю я, но сердце уже срывается вскачь.
– Просто она сказала, что вроде как замуж собирается и предложила мне быть подружкой невесты. Представляешь? Ты что-то об этом слышала? Тетя Яна ничего не говорила?
Я замираю, кровь отливает от лица так резко, что на секунду темнеет в глазах. Пальцы сжимают телефон сильнее, чем нужно.
– Нет, я не знала, что у нее с кем-то серьезные отношения.
– Так, и я не знала. Летом с ней общались, и я ни разу не видела ее с парнем, а тут раз и замуж.
Я смотрю на свое отражение в темном экране телевизора напротив и вижу бледную, с потухшими глазами, в черном пеньюаре женщину, которую только что снова ударили.
И тихо, почти беззвучно, сквозь сжатые зубы произношу:
– Не раньше, чем я похороню свою любовь.
Алина не разбирает моих слов, но это и хорошо.
– Мам? Ты что-то сказала?
– Ничего, – отвечаю я уже нормальным голосом. – Просто мысли вслух. Рада за нее. Передавай привет, если еще будете переписываться.
– Тоже думаешь, что она беременная?
– Беременная? – это предположение окончательно выбивает меня из равновесия и, чтобы не выдать себя, быстро прощаюсь с дочерью и вешаю трубку.
Долго сижу в тишине, потом поднимаюсь, подхожу к зеркалу еще раз и смотрю на себя долго, внимательно и совершенно без жалости.
Я не буду кричать. Не буду устраивать сцен. Не буду просить его остаться.
Я просто похороню то, что уже мертво.
И сделаю это так красиво, что они заиками останутся.
Глава 3
Я уже лежу в постели, когда слышу, как открывается входная дверь. Ключи звякают в миске на тумбочке в прихожей, шаги по коридору привычные, осторожные.
Сегодня Виталя вернулся поздно. Вот это непривычно.
Я лежу на боку, лицом к окну и стараюсь дышать размеренно. Глаза закрыты, тело расслаблено, все как обычно, только внутри все сжато в тугой комок.
Я не готова смотреть ему в лицо. Не сегодня. Мне нужно время. Время, чтобы выровнять внутреннее равновесие, которое утром треснуло так сильно, что до сих пор отдается в груди тупой болью.
Виталя заходит в спальню, тихо раздевается, стараясь не шуметь, и я чувствую, как матрас прогибается с его стороны. Он ложится, несколько секунд неподвижной тишины, потом его рука ложится мне на талию. Это привычный жест, поэтому я не вздрагиваю, а упорно продолжаю делать вид, что уже сплю.
Виталя вздыхает и отворачивается, а я открываю глаза в темноте и долго смотрю в ночь за окном.
Именно сейчас я осознаю, что все вокруг нас действительно привычно: рука на талии, когда муж засыпает, звуки его прихода домой, шаги, поведение, только позднее возвращение непривычно.
А как по-другому? Двадцать лет – это не конфетно-букетный период, это половину жизни рядом с человеком, спустя которые ты не только узнаешь его шаги, но и по позе, какое у него сейчас настроение.
Разве это плохо? Нет. Плохо, когда тебя что-то не устраивает, а ты молчишь, терпишь, а потом обманываешь.
Утром я просыпаюсь раньше мужа, собираю волю в кулак, умываюсь холодной водой, делаю безупречный дневной макияж, подчеркиваю глаза, губы оставляю естественными, но с легким блеском. Готовлю элегантный молочный костюм с брюками и блузкой, пиджак вешаю на вешалку, рядом ставлю шпильку и спускаюсь вниз.
На кухне включаю плиту, замешиваю тесто для панкейков и добавляю ваниль. Воздух постепенно наполняется сладким, сдобным запахом. Я ставлю на стол кизиловое варенье, то самое, которое очень любит Виталя и готовлю кофе со сливками и щепоткой корицы.
Запах делает свое дело, и я слышу шаги по лестнице.
Виталя появляется на кухне в домашней футболке, растрепанный, еще сонный. Втягивает в себя воздух и улыбается.
– Божественный аромат! Что ты готовишь? – говорит он, подходит и целует меня в щеку.
Я стою у плиты и как в замедленном видео наблюдаю, что его губы касаются кожи щеки. Не губ.
– Завтрак, который готовят только жены, – спокойно произношу я, переворачивая очередной панкейк.
Виталя садится за стол, все еще улыбается и совершенно не улавливает мой намек.
– Хорошо, что у меня есть жена, – кивает он и принимается за еду.
Уплетает панкейки с аппетитом, намазывает варенье толстым слоем и с наслаждением мычит.
Я ставлю перед ним чашку кофе, сажусь напротив и смотрю, как он ест. Кисти у мужа крупные, сильные и вчера, он этими руками обнимал Кристину.
– Виталь, – тихо начинаю я, – а когда мы перестали целоваться при встрече в губы?
Он поднимает глаза, а ложка зависает в воздухе.
– В смысле?
– Раньше ты целовал меня в губы. Что утром, что вечером, а потом в какой-то момент стал только в щеку. По-дружески. Когда это случилось?
Он смотрит на меня пару секунд, и они кажутся слишком долгими. Потом машет свободной рукой и снова наклоняется к тарелке.
– Да не помню я, я не отслеживал и, вообще, даже не заметил этого. Какая разница? Мы двадцать лет вместе. Что щека, что губы – уже одно и то же.
Я киваю, а внутри так горько становится, что глаза щипать начинают. Действительно, «одно и то же».
– Да. Наверное. И мы давно никуда вместе не ходили и не выезжали загород. Алина уже два года учится в другом городе, мы предоставлены друг другу, нянчить уже никого не надо, а у нас: работа, дом и максимум мясо на гриле во дворе.
Виталя жует и смотрит в тарелку, на меня почему-то глаза не поднимает, а мне очень интересна его реакция. Насколько там с этой молодой любовницей все серьезно или отношения со мной ему все же дороги?
– Работа занимает все время, это так. Ты же знаешь, Нина, притормозишь обороты, и денег в семье станет меньше.
– А зачем нам столько много денег, Виталя? У нас есть цели? – я говорю это мягко, почти задумчиво, чтобы он не соскочил с крючка и не ушел. – Дом есть, он обустроен, на счетах лежат депозиты, они наш тыл в случае форс-мажора, а процентов хватит, чтобы заменить пенсию. Доход от фирм достаточный, чтобы жить и ни в чем не нуждаться, а также оплачивать обучение Алины. При таких раскладах вполне можно передать управление доверенным людям и начать жить для себя. Ты так не считаешь?
Виталя вздыхает и откладывает вилку.
– Если хочешь, на ближайшие выходные можем пригласить Яну и ее дочку к нам в гости. Посидим, пожарим мясо.
Внутри у меня что-то резко обрывается. Я же не к этому вела, я же, гад ты такой, шанс тебе давала, хоть немного реабилитироваться в моих глазах.
А он, вместо того, чтобы зацепиться за эту идею и избавиться от быта между нами, хочет привести свою любовницу сюда. В наш дом. За наш стол. Чтобы я обслуживала ее, улыбалась и делала вид, что ничего не знаю.
Нет, моего мужа очень даже устраивает такое положение вещей: дома обслуживает жена, в постели обслуживает молодое тело.
Я смотрю на Виталю несколько секунд, гашу внутри себя лютую злость, смешанную с горечью, и улыбаюсь.
– А давай! Приглашай. Посидим, поболтаем, – соглашаюсь я, желая посмотреть, как эти голубки будут себя вести при законной жене.
Виталя уже тянется к чашке, явно довольный, что разговор свернул в безопасную сторону, но тут я подливаю масла в огонь.
– Ты, кстати, знаешь, что Кристина выходит замуж?
Виталя давится. Кофе идет не в то горло, он закашливается так сильно, что лицо мгновенно краснеет, глаза слезятся, он хватается за горло, пытается вдохнуть, но только хрипит.
Я вскакиваю, реально пугаясь, что он сейчас рухнет.
– Боже, Виталя!
Подбегаю, сильно и ритмично начинаю стучать по его спине между лопатками. Он продолжает кашлять, сгибаясь над столом. Я смачиваю кухонное полотенце холодной водой и прижимаю его к лицу, вытирая слезы и слюну, которая пошла изо рта.
Господи, мне вот только этого для полного счастья не хватало.
– Дыши. Медленно. Через нос.
Он, наконец, втягивает воздух, но лицо все еще багровое. Я продолжаю держать полотенце у него на щеке, будто заботливая жена, которая просто испугалась за мужа.
– Ты как? – спрашиваю сухо.
– Нормально, – хрипит он. – Просто… не в то горло пошло.
Я сажусь обратно на свое место, и поглядывая на мужа с презрением.
– Алина звонила вчера вечером. Привет тебе передавала. Сказала, что будет у Кристины подружкой невесты. Представляешь?
Виталя молчит, просто смотрит на меня, а глаза все еще влажные после кашля.
– Может, на выходных и ее парня пригласим? Познакомимся. Мы же очень близкие. Она мне как дочь и тебе… тоже как дочь. Правда?
Виталя кивает слишком быстро.
– Да, конечно. Как дочь.
Я улыбаюсь еще мягче, вот только глубоко в душе все рыдает, но я держусь изо всех сил.
– Вот и хорошо. Значит, позовем.
Виталя встает так резко, будто кипяток на себя пролил.
– Мне пора. Совещание в девять.
Он уходит наверх собираться, а я сижу за столом и смотрю на недоеденные панкейки. Руки спокойные, дыхание ровное, только где-то глубоко внутри все еще дрожит та самая струна, которую вчера натянули до предела.