- -
- 100%
- +
Глава 1. Чужое тело
Во рту было совершенно паскудно. Так бывает, если накануне мешал спирт с дешёвым пивом, а под утро решил закусить старой медной монетой.
Я попытался сплюнуть вязкую, ставшую похожей на клейстер слюну, но только измазал подбородок.
Воняло тут знатно и весьма специфически. Кислым застарелым потом, гнильцой, отсыревшим деревом и почему-то ржавчиной.
Лицо намертво прилипло к полу. Левая щека вообще ничего не чувствовала, словно я её напрочь отлежал. Зато под рёбрами… Вот там творился кромешный, ничем не прикрытый ад. Внутри пульсировал тупой, неподъёмно тяжёлый сгусток боли. И стоило только попытаться втянуть носом чуть больше воздуха — этот сгусток мгновенно взрывался тысячей битых стёкол.
Глаза открывать я не стал. На кой чёрт, если башка гудит, как неисправная трансформаторная будка. Надо проверить связь с конечностями. Базовый протокол.
Правая кисть дёрнулась. Скрипнула по грязным доскам, под ноготь тут же больно вошла мелкая щепка. Отлично, работает. А вот левая… Глухо. Висит себе куском замороженного мяса и на команды не реагирует.
Пришлось до крови прокусить губу. Я пялился на левую кисть, пока пальцы наконец не скребанули по грязному полу. Задержка дикая, но связь с телом осталась. Спину, похоже, не отрубило.
Валяться на сквозняке нельзя. Заработаю воспаление лёгких, начну кашлять, а если рёбра всё-таки сломаны, кашлять сейчас — последнее дело.
Я упёрся здоровой ладонью в доски и попытался отжаться.
Боль ударила под дых. Перед глазами погас свет. Воздух выбило из груди с жалким сипом, и я рухнул обратно. Лежал, глотая вонючую сырость, пока багровые пятна не растаяли.
Пришлось ползти. Цепляясь ногтями за щели, я волочил себя к торчащей деревянной ножке, вцепился в засаленное дерево и подтянулся, приложившись коленями о доски. Спина и плечи налились чугунной тяжестью, будто я тащил на себе чужую разгрузку.
Кое-как выпрямился и сразу навалился на толстую, покрытую пылью столешницу, чтобы ноги не подкосились. Дерево под сапогами протяжно хрустнуло — так не хрустит под тем, кто весил столько же, сколько я вчера. Тело было заметно тяжелее прежнего. Столешница под ладонями прогнулась: рука оказалась сильнее той, к которой я привык, и дозировать это усилие я пока не умел.
На краю стола обнаружился глиняный кувшин с трещиной на боку. Пить хотелось зверски.
По привычке я потянулся проверить связь — и поймал себя на движении, которое здесь нечем закончить. Ни сети, ни розетки, ни часов с подсветкой: сальная свеча, кованый гвоздь, доски. Местное железо застряло где-то между сургучом и паровой машиной, и это была первая проверка, которую я провёл в этом мире, — и первая, которая ничего не вернула.
Я цапнул кувшин рукой и едва не раздавил. Широкие пальцы с ободранными костяшками впились в глину так, что посудина заскрежетала. На стол выплеснулась лужа. Осторожно подтянув кувшин к себе, я заглянул внутрь.
Вода оказалась застоявшейся, с мутной плёнкой на поверхности. Сквозь неё на меня пялился совершенно незнакомый тип.
Здоровенная квадратная челюсть. Жёсткая чёрная щетина. Нос явно когда-то ломали, и сросся он криво. Красные, воспалённые глаза смотрели исподлобья.
Я моргнул. Тип в воде сделал то же самое.
— Какого хрена… — хрипнул я.
Собственный голос ударил по ушам — чужой рокочущий бас, каким объявляют остановки и просят пройти на выход, и которым я не разговаривал ни разу в жизни.
Я зажмурился. Стал лихорадочно рыться в башке. Имя. Фамилия. Пин-код от зарплатной карты.
Ничего. Чисто. При этом я отчётливо помню синтаксис питона. Помню наизусть восьмёрки гугловского резолвера и то, как воняет горелый блок питания. А себя не помню. Ни лица, ни родителей, ни адреса.
Отшвырнул кувшин от греха подальше.
Он с грохотом разлетелся о доски. Плевать. Я задыхался, грудь ходила ходуном. Ощупал шмотки: колючая шерсть, грубый широкий ремень. Левый бок стоял колом от засохшей крови. Ткань там задубела, превратившись в жёсткую корку. Свежей крови вроде не видно.
Надо валить отсюда.
До двери оставалось шага три. Здоровая створка из почерневшего дуба, перетянутая ржавыми полосами. Из-под неё тянуло ледяным сквозняком.
Сделал шаг. Половица жалобно заныла под тяжёлым сапогом.
На втором шаге вышла заминка. Левая нога тупо отказалась сгибаться. Повисла мёртвым грузом. Пришлось навалиться на стену и волочить ногу за собой по грязи. Под пальцами сыпался сырой раствор.
Доковылял. Вцепился в металлическую ручку. Холоднющая. В ладонь сразу впился какой-то заусенец.
Дёрнул на себя.
Ни с места.
Я впечатался в доски здоровым плечом, вложив весь этот свой новый проклятый вес. В рёбрах полыхнуло так, что из глаз брызнули искры, а челюсти сомкнулись с хрустом. Замок даже не лязгнул. Наглухо.
Колени подкосились. Я съехал спиной по шершавому дереву на пол, стараясь не отключиться от боли.
Через дверь не выйти. Ищем другие варианты.
Дуб холодил затылок даже сквозь волосы. Я посидел так немного, прижимая локоть к боку и дожидаясь, пока боль перестанет толкаться под рёбрами в такт сердцу. Плечо после удара наливалось тяжёлым жаром.
Ещё раз врезаться в дверь? Спасибо, хватило первого.
Я поёрзал, устраивая онемевшую ногу, и пряжка ремня впилась в живот. Большая железная бляха, а в ней толстый язычок. Коротковат, зато крепкий. Щель возле замка была совсем рядом.
Оставалось вытащить ремень из-под себя.
Здоровой рукой я расстегнул пряжку. Дальше дело застопорилось: кожа уходила под левый бок, а приподнять его без помощи ноги я толком не мог. Я упёрся правой пяткой в пол, дёрнул таз вверх и тут же рухнул обратно. Под рёбрами шарахнуло. Воздух вышел сам, с тихим сипом.
Полежал, уткнувшись щекой в дверь. От неё пахло сыростью и старым железом.
Под пояс удалось просунуть пальцы. Левая кисть наконец сообразила, чего от неё хотят, и вцепилась в край ремня. Я потянул обеими руками. Грубая кожа медленно поползла из-под спины, цепляя рубаху и засохшую на боку кровь. Последний кусок вышел рывком. Пряжка стукнула о доски и едва не попала мне по костяшкам.
Я перевернул её в ладони. Язычок держался на толстом штифте. Сойдёт.
До замочной скважины я не дотянулся, зато между створкой и косяком оставался тёмный зазор. Я лёг на правый бок, подтащил колено и прижал плечо к двери, чтобы не заваливаться. Сквозняк бил прямо в глаз. Пришлось щуриться.
Кончик язычка вошёл в щель на толщину ногтя и упёрся в дерево. Я поводил им вверх. За косяком ничего не звякнуло; у самого уха сухо скребло железо. Чуть ниже зазор оказался шире. Пряжка провалилась глубже, за что-то зацепилась и выскочила, когда я потянул.
Металл чиркнул по косяку. На пол посыпалась чёрная корка.
Я перехватил ремень ближе к пряжке и сунул язычок обратно. Левая рука запоздала, железо ушло в сторону и завязло в грязи. Пальцы скользнули по коже. Я выругался и дёрнул сильнее.
Пряжка вылетела из щели и проехалась по косяку с таким хрустом, что я невольно зажмурился.
Под ней блеснула узкая светлая линия.
Сначала я решил, что содрал краску до гвоздя. Провёл большим пальцем по косяку, стирая рыхлую грязь. Линия загнулась и ушла вниз. Рядом проступила вторая. Они сходились слишком ровно для случайных царапин.
Я отложил ремень и расчистил кусок рукавом. В дерево был утоплен серебристый знак размером с ладонь: несколько угловатых линий стягивались к пустому кругу. Грязь забила канавки, металл почти сравнялся с дубом. Я смотрел прямо на него, когда бился в дверь, и ничего не заметил. Моргнул — и опять пришлось искать рисунок, хотя тот был у меня перед носом.
Указательный палец лёг на край знака.
Холод прошил руку до локтя. Под рёбрами дёрнуло так, что меня сложило пополам. Там, внутри, вдруг обозначился круг. Пустое место с жёсткими краями, и по этим краям что-то заметалось, пытаясь замкнуться. Во рту щёлкнул кислый металлический привкус, как от батарейки на языке.
Я отдёрнул руку и прижал её к груди. Сердце сбилось и теперь колотило куда-то в горло. Знак больше не блестел. Обычная тусклая вставка в старом косяке.
Трогать его снова я не собирался. Можно проверить и без этого.
Правым локтем я оттолкнулся от пола и кое-как сел боком к косяку, переждал укол под рёбрами.
Поднял ладонь и остановил, не доведя до металла ладони две. Ничего. Поднёс ближе. Кожу тут же стянуло холодом, а пустой круг под рёбрами заныл. Я отодвинул руку на палец дальше. Боль ослабла. Вернулся к знаку — собралась опять.
Что бы ни вбили в косяк, тело знало этот рисунок. Тянулось к нему. Связь с этим местом ещё держалась, но внутри что-то оборвалось и теперь цепляло живое всякий раз, когда я приближал руку.
Я уже хотел убрать ладонь, когда пустой круг под рёбрами сжался ещё раз. Пальцы до знака так и не дошли.
Воздух застрял в горле. Ладонь так и стояла поднятой, и убрать её я сообразил не сразу. Пальцы мелко дрожали, холод стягивал локоть.
Потом дёрнулся, прижал локоть к боку и упёрся лбом в дверь рядом со знаком. Боль медленно отползла к позвоночнику. Дуб под лбом поплыл. Я зажмурился. Ладонь прижал к груди, подальше от серебряных линий.
Я подтянул правую пятку, чтобы не завалиться. Левая нога поехала по доскам, задела пряжку. Та перевернулась на полу со звоном. Я уцепился за звук, мысленно повторил его, лишь бы удержать комнату.
Звон исчез. Женщина крикнула:
— Родион!
Голос сорвался на последнем слоге. Шершавый дуб под щекой пропал; на миг там оказался холодный пол старого зала. Пахло воском. Где-то рядом тяжело ударили, и затылок прострелило болью.
Я открыл глаза.
Косяк был на месте. Затылок ныл ещё несколько вдохов. Я потёр его ладонью, и боль понемногу ушла. Пряжка лежала возле колена. Во рту опять появился металлический привкус. От женского крика осталось имя.
Я прислушался. В комнате никто не дышал, кроме меня. Сквозняк из-под двери шевелил край рубахи у колена и холодил вспотевшую кожу. Голос пришёл изнутри.
— Родион, — повторил я тихо.
Плечи опустились сами. Левая кисть с первого раза нашла ремень. На имя тело отзывалось лучше, чем на мои команды.
— Ладно. Родион, так Родион.
Я протащил ремень за спиной и обернул вокруг пояса. Кожа цепляла рубаху. Край лёг на затвердевшую от крови ткань и заскрёб при вдохе. Пришлось спустить ремень ниже. Фамилия не вспоминалась. Лезть за ней обратно в боль не хотелось. Хватало и того, что пальцы никак не попадали язычком в дырку.
Пришлось смотреть на левую руку. Она удержала кожу натянутой, пока правая справлялась с пряжкой.
— Родион Верицкий, — выдохнул я.
Фамилию говорить не собирался. Она выскочила сама, без голоса в голове и без новой картинки. Я повторил медленнее. Язык не запнулся. Под рёбрами толкнуло.
И ещё два слова, уже без голоса: Дом Верицких. От них боль стала глубже. Обе руки оставались на ремне.
Язычок вошёл в дырку. Пряжка щёлкнула.
На один удар сердца щелчок стал чужим. Под левой ладонью качнулась деревянная крышка, не попавшая в паз. Пахнуло старой бумагой.
Я втянул воздух, пытаясь удержать запах, но он уже пропал. Осталось только название: архивный футляр.
Я вернулся к ремню, ощупал застёгнутую пряжку и проверил её ещё раз, на совесть. Держится. Перекошенная крышка не отпускала.
Женский шёпот вернулся, торопливый и невнятный. Я разобрал фамилию:
— Ланские…
Тело собралось само, раньше меня: прикрыть больной бок, убрать подбородок, сжаться в плечах. Так стоят, когда ждут удара.
Лица за фамилией память не показала. Осталась только рука, прижатая к ране.
Ланских я запомнил. При встрече поворачиваться к ним спиной не стоило.
Я упёрся правой пяткой в пол, собираясь подняться. Если снаружи окликнут Родиона Верицкого, придётся отвечать.
Снаружи осторожно тронули замок.
Металл едва слышно щёлкнул. Потом ещё раз.
Я замер, так и не поднявшись.
Третий щелчок вышел громче двух предыдущих.
— Родион Андреевич? — позвал мужчина снаружи. — Это Матвей Савельевич.
Ручка повернулась. Створка пошла на меня, и я дёрнул правую ногу к себе. Левая запоздала. Носок сапога застрял под дверью, дерево толкнуло колено.
— Погодите.
Щель перестала расти. Я ухватил себя за штанину и вытащил сапог. Под рёбрами уже разгоралось. Дверь задела одно колено, а обиделось всё сразу.
— Теперь.
В комнату лёг свет из коридора. На пороге стоял сухой седой мужчина в тёмном сюртуке. Он посмотрел на меня и на грязный пол у моих ног. Лицо не изменилось.
— Дверь заела, — объяснил я.
— Вижу.
Матвей Савельевич вошёл боком и протянул руку. Я вцепился в его предплечье, упёрся пяткой и поднялся до колен. На следующем движении левая нога подломилась. Матвей молча переставил ступню, принял мой вес на плечо и дождался, пока я всё-таки выпрямлюсь.
Он был мне едва до виска и весил вдвое меньше, а хватку имел уверенную. Похоже, Родиона Андреевича с пола поднимали регулярно. Вот спасибо.
— До стола, — сказал Матвей.
Я хотел отказаться, но столешница находилась в четырёх шагах, а самостоятельности во мне набиралось шага на два. Пришлось идти вместе. На втором левая стопа подвернулась, и пальцы Матвея сильнее сжали мой локоть. Он даже не спросил, где болит.
У стола я отнял руку и навалился на знакомое дерево. Оно выдержало. Уже достижение.
Под подошвой Матвея хрустнул осколок кувшина. Он отодвинул его к стене и даже не спросил, откуда на полу черепки. Чем дольше мужчина молчал, тем хуже выглядел послужной список прежнего владельца тела.
Матвей остался рядом. Разглядывал моё лицо и прикидывал, сколько неприятностей я устрою до рассвета.
— Ланские требуют архив? — спросил я.
Его взгляд стал внимательнее.
— Требуют.
— Зачем?
Матвей задержал ответ.
— Вы это знаете, Родион Андреевич.
Я потрогал затылок. Он ныл вполне убедительно, хотя половина этой боли могла остаться от чужого воспоминания.
— Может, и знал. Голова после падения гудит. Давайте по существу.
Матвей оценил засохшую кровь на рубахе и спорить не стал, однако снова подставился мне под локоть. Доверия не прибавилось. Вероятность моего падения он оценил выше.
— Для осмотра перед слушанием. Они называют это осмотром.
Матвей выговорил последнее слово ровно и потёр большим пальцем костяшку. Продолжать он не стал. Пришлось выбираться дальше самому.
Я сменил опорную руку. Левая ладонь сама легла на больной бок, и Матвей проследил за ней глазами.
— С домом что-то не так, — сказал я. — Я это чувствую под рёбрами, а назвать не могу.
Пусть поправляет, если я собрал чужие обрывки неправильно.
Матвей помолчал.
— Печать повреждена, Родион Андреевич.
Имя прозвучало тяжелее, чем у двери. Там оно помогало понять, кому отвечать. Здесь за ним обнаружились обязательства.
— Что будет, если её признают недействующей?
Матвей провёл ладонью по лицу, и на миг оно всё исчезло. Когда открылось обратно, складка между бровями вернулась.
— Архив у Верицких не оставят. Ланские этого и добиваются.
Он сказал «у Верицких», и пальцы на моём локте ослабли. Я стоял сам, потому что падать при таком уточнении было бы совсем невежливо.
— И вы думаете, я смогу этому помешать?
Матвей посмотрел на засохшую кровь у меня на боку. Промолчал.
— Слушание когда?
— Через несколько дней.
Несколько дней. Плохо, но хотя бы единица измерения крупнее часа. Я осторожно распрямил спину. Под рёбрами потянуло, затем отпустило.
— Значит, архив им покажут на слушании.
Считал я при этом в уме, как считал бы заявки: сколько людей имеет доступ, сколько из них об этом знает и сколько успеет им воспользоваться, пока никто не смотрит. Разница была только в том, что здесь никакой журнал доступа за меня ничего не записывал.
Матвей посмотрел мне в глаза. Усталость никуда не делась, зато теперь к ней добавилось ожидание.
— Нет, — сказал он.
Я подождал. Матвей тоже. Старый управляющий явно не собирался облегчать мне работу сверх необходимого.
— Когда?
— Их представитель приедет утром.
Пальцы вдавились в край столешницы. Дерево тихо хрустнуло.
Я разжал пальцы.
Матвей убрал руку с моего локтя.
Левая нога дрогнула, но колено выдержало, и я остался стоять.
До утра оставалась одна ночь.
Глава 2. Дом на обломках
Пять минут на ногах я бы ещё выдержал. Тратить их на разговор не хотелось.
Матвей уже убрал руку с моего локтя, но далеко не отошёл. Следил, как я стою. Наверное, прикидывал, куда удобнее подхватывать, когда хозяин снова сложится пополам.
— Покажите бумаги.
Я подтянул стул носком правого сапога и сел. Под рёбрами дёрнуло. Пришлось замереть, пока боль не перестала отдавать в плечо. Матвей дождался, когда я снова вдохну, и полез во внутренний карман сюртука.
Левую ногу я вытянул вперёд. Так она хотя бы не мешала. Правая упиралась в пол, ладонь лежала на краю стола. Три точки опоры. Для разговора хватит.
На стол легла стопка листов. Я ожидал увидеть больше. Верхний пошёл волнами у сгиба. Такие следы остаются, если бумагу долго носят за пазухой.
— Их с осени носили туда-сюда, — сказал он не по делу. — Я их сначала в буфетной держал, потом при себе стал. У нас в позапрошлом году из кабинета две расписки пропали, так и не нашлись. С тех пор при себе.
Бумаги Матвей отпустил не сразу — сначала убедился, что я тянусь к ним, а не собираюсь смахнуть стопку на пол.
— Это всё?
— Что успели собрать.
За первым документом пришлось тянуться через стол. Бок тут же напомнил о себе, и остаток пути я проделал уже осторожнее. Бумага была рыхлой, с тёмными вкраплениями на просвет. Разбирать длинные обороты я не стал, нашёл внизу дату.
Буквы читались без труда. Со смыслом было хуже: фраза начиналась со срока, потом ныряла в два незнакомых оборота и выбиралась к подписи уже совсем о другом. На третьем таком обороте я бросил чтение, провёл ногтем по нижней строке и повернул лист к Матвею.
— Значит, этот срок раньше слушания.
— Раньше.
Я положил лист слева, на свободный край столешницы.
Управляющий проследил за ним и придержал общую стопку слабее прежнего.
На следующем документе крошился старый сургуч. Матвей увидел, куда лёг первый лист, и сам сказал:
— Для слушания.
Я отдал лист обратно.
Объяснять свою сортировку я не стал. Матвей тоже не спросил. Только подал следующий документ сгибом ко мне, чтобы не пришлось разворачивать его больной рукой.
На следующем бледнели разведённые чернила. Дата стояла послезавтрашняя.
— До слушания успеет?
— Да.
Он лёг слева, поверх первого. Следующий лист Матвей положил уже у моего локтя. Раньше складывал посередине.
Левая кисть снова начала неметь. Я прижал ею край срочной стопки, превратив бесполезную конечность в пресс. Слушалась она с задержкой, зато листы больше не разъезжались.
Так мы разобрали ещё несколько листов. Справа росла куча того, что могло подождать. Слева осталось всего два документа. Голова гудела, строки начинали расползаться. Я выровнял левую стопку по краю стола.
Если даты не было, я спрашивал, когда этот лист даст кому-то право действовать. Матвей отвечал одним словом. Однажды задумался дольше обычного, и лист отправился влево. Этого было достаточно. Названия местных процедур подождут до утра.
— Ещё одно, — сказал я. — Если человек должен денег, что он теряет?
— Деньги и теряет.
— А голос?
Матвей глянул на меня так, будто я спросил, тонет ли камень.
— Голос не теряют, Родион Андреевич. Долг — это долг, за дом говорит дом, и так оно идёт, пока есть кому говорить. А если некому, тогда назначают опеку, для того и слушание собирают.
Я подтянул к себе чистый угол листа и написал два слова: долг и голос. Между ними провёл черту. Черта вышла тонкая, и Матвей поглядел на неё дольше, чем на всё, что я до этого писал.
Ноготь стукнул по левой стопке.
— До слушания шесть дней, седьмое утро наше. Их человек будет здесь утром. За чем он едет?
Из-под общей кучи торчал край отдельного листа. Матвей помедлил, вытащил его и подвинул ко мне.
Я взялся за свободный угол. Матвей отпустил лист не сразу.
Этот лист был плотнее остальных. Сургуча не было, только размашистая подпись внизу. Два абзаца в три строки. Одну строку пришлось прочитать дважды: подготовить архив к осмотру.
— Стало быть, к утру.
— К приезду представителя, — сказал Матвей. — Он с ночлега поедет, а до нас от почтовой станции час с небольшим.
Бумага легла поверх левой стопки.
— Теперь про архив.
Матвей упёрся в стол и ответил не сразу.
— Внизу. Дверь заперта.
— Покажите дорогу.
Он остался на месте. Я тоже не шевелился. Встать без его помощи я, пожалуй, смог бы. Убедительно сделать вид, что помощь мне не нужна, уже вряд ли.
Я поставил здоровую ногу ближе к стулу. Ножка скребнула по полу. Матвей качнулся ко мне и остался на месте.
Матвей примерился к моей левой ноге, будто считал шаги до двери, и достал из кармана потёртое кольцо с двумя ключами.
На столе остались три стопки. До решения дела было далеко, но ближайшая угроза хотя бы перестала прятаться в общей куче.
Я отодвинул бумаги и взялся за край стола.
У двери Матвей остановился. Ключи так и остались у него в кулаке.
Я подтянул правую ногу под стул. Ладонь на стол, вес вперёд. На середине подъёма бок стянуло так, что пришлось замереть в нелепом полуприседе. Матвей смотрел куда-то мне за плечо. Удобная для нас обоих версия происходящего.
Когда отпустило, я выпрямился. Стол остался рядом, но возвращаться к нему я не собирался.
— Идёмте.
Матвей открыл дверь. Я успел сделать два шага, прежде чем левая нога зацепила порог. Сапог стукнул по дереву, меня повело к косяку. Управляющий повернулся на звук. Руки не протянул.
Я оттолкнулся от косяка сам, не дожидаясь его решения. Левая нога подтянулась со второй попытки.
За дверью коридор уходил вправо, к широкому проёму с погашенной лампой. Матвей сразу ушёл в узкий проход слева.
— Почему обходом?
Он оглянулся всего на секунду.
— В жилом крыле не топим.
Первая дубовая дверь пропустила ключ, но открываться не собиралась. Матвей дёрнул ручку. В коробке сухо треснуло.
Я взялся за край двери здоровой рукой.
— На себя, — сказал Матвей.
По тому, как Матвей заранее отошёл, можно было догадаться, куда открывается дверь. Я потянул. Дверь сдалась рывком и навалилась на меня всем весом. Под рёбрами резануло. Я завис на ручке, прикрываясь тяжёлой створкой, и пропустил его вперёд.
За порогом Матвей подождал, пока я перетащу ногу, и запер дверь. Два оборота ключа отрезали свет из коридора.
Ближайшее окно было наглухо закрыто ставнями. Матвей ушёл в темноту далеко вперёд. Я шёл на звук шагов; иногда впереди вспыхивало кольцо с ключами.
Через несколько метров он нырнул в открытую комнату. Я остановился у порога. Внутри помещались узкая кровать без матраса и тумба. Над кроватью торчали два пустых крюка. Матвей снял с подоконника керосиновую лампу, чиркнул спичкой и сразу вышел обратно.
На подоконнике остался чистый прямоугольник среди пыли. Матвей прикрыл за собой дверь, оставив её незапертой.