Род Верицких #1. Право печати

Глава 4. Бумаги, слухи и Варвара

Третье утро в этом доме. Малую гостиную протопили к семи; я пришёл туда раньше Матвея и застал комнату в том состоянии, в каком её оставляют на ночь: стулья задвинуты, скатерть снята, на подоконнике стопка вчерашних газет, придавленная утюгом. Утро было серое и низкое, свет от окна доходил до середины стола и там кончался.

Лист с тремя столбцами я принёс с собой. За ночь он не поумнел. Два ключа стояли в первом столбце, третий не стоял нигде, и вся моя ночная работа умещалась в одну строчку: по учёту его нет.

Матвей вошёл следом, с той же связкой и тем же лицом. За ним, чуть погодя, приоткрылась дверь из коридора шире прежнего. Вошла Варвара с пустым деревянным подносом. Она протиснулась между стулом Матвея и тяжёлым шкафом, подошла к столу и принялась собирать вчерашние кофейные чашки. Чашки звякнули о дерево.

— Если вы про синие папки, что барин в спальне читал, так их там больше нет, — сообщила она. Блюдце Варвара вытянула прямо из-под локтя Матвея. Тот дёрнул рукой и убрал её подальше.

Я повернулся к ней.

— А где они?

— В буфетной. — Варвара сдвинула поднос на край стола, освобождая себе пространство. — Он туда их перетащил, когда спину прихватило. Там печка ближе, греться сподручнее. А в малой гостиной сейчас только старые газеты. Я вчера смотрела.

Она потянулась к стопке разрозненных листов, которые Матвей принёс раньше. Сгребла их в пачку, сдвинула края и переложила на подоконник. Под бумагами открылось зелёное сукно.

Я отложил карандаш.

— Варвара, в буфетной есть домовые книги?

Она вытерла руки о жёсткий передник.

— Толстые, в тёмной клеёнке?

— Наверное.

— Тогда есть. Я с них пыль стираю. Что вам принести?

— Всё, где записывали ключи или выдачу вещей.

Варвара посмотрела на освобождённый стол, потом на меня.

— Для вас там всё будет хозяйским, — сказала она. — Лучше я посмотрю.

— Смотри.

Она подхватила поднос и вышла. Вернулась без него, прижимая к груди толстую книгу и несколько папок. Нижняя папка поползла вниз. Я поймал её у края стола, а Варвара тут же забрала обратно и перевернула обложкой вверх.

— Эта расходная. Эти старые описи. Книга хозяйская.

От картона тянуло печной золой. Варвара оставила передо мной бурую папку, остальные отодвинула к Матвею.

— Начинайте с этой. В ней хотя бы буквы не прячутся.

Сама осталась напротив и прижала ладонью верхнюю обложку.

Под бурой обложкой оказалась хозяйственная ведомость. Линии чертили от руки, без линейки: столбцы съезжали вправо, цифры наползали друг на друга.

Я прижал загнувшийся край листа.

— Эти крестики возле фамилий — что?

Варвара наклонилась над страницей.

— Дрова. Кто сколько возов со двора забрал.

— А кружки?

Она выпрямилась. Посмотрела сначала на кружок, потом на меня.

— Отработку. Вы осенью велели отделять её от денег.

Карандаш я к её странице подносить не стал: чужую книгу метит тот, кто её ведёт. Маленький кружок ушёл на мой лист, против переписанного номера строки. Страницу я перевернул.

На следующем листе шли суммы. Чернила проступали на обороте грязными пятнами. Я сложил верхние позиции и сверился с итогом под жирной чертой. Повторный подсчёт дал ту же разницу.

Свободного места на столе уже не было.

— Дай чистый лист.

Варвара не двинулась. Пальцы сжали край передника.

— Бумагу, — повторил я и сдвинул папку, освобождая место. — И линейку, если есть.

Она принесла с подоконника несколько желтоватых листов и деревянную линейку. Положила передо мной, сначала на самый край. Я подвинул их к середине и прочертил две графы. Грифель цеплялся за бумагу.

— Приход. Расход, — сказал я.

Первую дату я переписал вместе с суммой. Во второй строке стоял пустой кружок, и я по привычке тоже перенёс цифру в приход.

— Её сюда нельзя, — тихо сказала Варвара.

Карандаш остановился.

— Почему?

— Это отработка. Живых денег не было.

— А едим мы на что?

— Мясник и зеленщик пока дают по старой памяти, в долг, — сказала она, не поднимая глаз. — Овёс со своих деревень. Дрова свои. Соль и свечи покупаем, и за них платит Матвей Савельевич из своих, а как он их считает, я не знаю.

Она уже отступила от стола на полшага. Я стёр цифру; бумага под резинкой залоснилась.

— Остальные кружки тоже пропускаем?

— Да.

— Тогда отмечай, если я ещё что-нибудь не туда поставлю.

Варвара не ответила. Когда я дошёл до следующего кружка, она сама постучала ногтем рядом со строкой. Я оставил клетку пустой. Ещё через две строки она подтянула папку за угол, чтобы мне было удобнее, и стала следить за левым столбцом.

Дальше дело пошло быстрее. Я называл дату и сумму, Варвара проверяла помету на полях. Отработку я оставлял за основной графой и повторял кружок у себя. На одной из строк карандаш прорвал тонкий лист. Варвара без просьбы подсунула другой и придержала линейку, пока я заново чертил столбцы. Руку убрала, когда линия дошла до края.

— Кто вносил записи за последние три месяца? — Я указал на свежие чернила в конце описи. — Почерк другой, буквы мельче.

Варвара покосилась на Матвея. Тот отвернулся к окну.

— Я записывала. Что Матвей Савельевич диктовал, то и писала набело.

— Почему не он сам?

— Так у него рука. — Она показала на своей, ниже локтя. — С той зимы, как санями прижало. К вечеру перо не держит совсем. А книгу набело ведут вечером, по итогу дня. Он диктует, я пишу. Пятый год так.

— Итоги не сходятся.

Варвара перевела палец на итоговую строку, сама проверила две суммы и нахмурилась. Я повёл карандашом вниз по колонке, сверяя даты. Книгу вели подряд, не по годам. Прошлогодний март начинался плотным столбцом, но на десятом числе строки обрывались. Я перевернул лист: там сразу начинался апрель того же года. Вернулся назад.

— Здесь не хватает поступлений за тот март. — Я обвёл карандашом пустое место под датой. — Суммы обрываются на середине месяца. Куда ушли остальные деньги?

— Рука моя, — сказала Варвара раньше Матвея и придвинула лист к самому лицу. — Только я не помню, чтобы оставляла тут пустое. Что диктовали, то и писала, а этих чисел мне никто не диктовал.

Матвей долго смотрел на прочерченный мной круг. Затем тяжело вздохнул и шагнул ближе к зелёному сукну.

— Никуда они не ушли. Ланские приходили.

Я ткнул карандашом в обведённую пустоту.

— Ланские приходили за мартовскими деньгами?

— За опекой, — сказал Матвей.

Я провёл грифелем до первой апрельской записи. Между ней и десятым марта оставалось шесть чистых строк. Визит объяснял долгую паузу Матвея. Обрыв в книге оставался на месте.

— На каком основании опека?

— Варвара лучше знает, что тогда говорили.

Он кивнул в её сторону, но глаз на неё не поднял.

— Я там свечи носила, Родион Андреевич. В старый скандал опять лезть не хочу.

— Про то, что говорили, расскажи, — сказал Матвей.

Варвара помолчала.

— После Вельского заверения о вас много говорили.

— Вельские — это дом?

— Дом, — сказала Варвара. — Старый, из первого ряда. Заверение по их имени зовут потому, что у них его и заверяли: три дома сходились мириться, а вышло то, что вышло.

— Что с ним случилось?

— Оно было, потом его уже не стало. Говорили, вы сорвали.

Матвей отодвинул от себя расходную книгу на ширину ладони.

— Про Артемия, — напомнил Матвей.

— И что вы ударили Артемия Ланского, — договорила Варвара.

Я посмотрел на ободранные костяшки. Кожа на них сходила лоскутами и заживала неровно. Они ничего не доказывали. Вопрос от этого стал неприятнее.

— Насколько сильно?

— Про это не говорили.

— И про примирительный контур, — добавила Варвара.

— Варвара, — оборвал её Матвей и накрыл книгу, будто держал страницу от сквозняка.

— Он всё равно спросит.

— Тогда спрашиваю: что за контур?

— Примирительный. Все повторяли одно: вы его осквернили. Как именно, никто не говорил.

Слухи были дрянными логами. В них путались время и причины, но повторяющиеся места хотя бы показывали, где искать.

— Сколько мы им должны?

— По расписке одиннадцать тысяч восемьсот, — ответил Матвей, не заглядывая никуда. — С пенями к весне будет за тринадцать.

Я записал цифру и обвёл её. Дом стоил дороже, но тринадцати тысяч у дома не было, и это было всё, что требовалось знать.

— Насколько сильно досталось Артемию?

Матвей ответил не сразу, и Варвара на этот раз промолчала за двоих.

— Месяц ходил с лубком. Рука срослась.

— Значит, увечья нет.

— Увечья нет. Обиды на десять лет.

— И на этом они строят опеку?

Матвей подождал, пока грифель остановится.

— После всего скандала у Ланских появилось основание.

Я положил карандаш поперёк пустой строки. Опека объясняла визит, но не пустые строки в марте. Март я отложил вслух, чтобы не держать его в голове зря: к архивной двери он ведёт не короче, чем через полгода счетов. Дверь столько ждать не будет.

— Это весь скандал?

— Основание вы уже услышали, — ответил Матвей.

Он ответил не на тот вопрос. Варвара молчала. Где-то под полом капало — с оттепели там подтекало, и звук шёл через равные промежутки.

— Варвара?

Она не подняла глаз.

— Кого ещё? — спросил я.

— Софью Вельскую, — сказала она.

Матвей тут же повернул к ней голову. Стул под ним скрипнул одной ножкой.

— Не надо, — сказал он.

— Поздно оставлять, Матвей Савельевич.

— Что со мной и Софьей? — спросил я.

— Этого никто толком не знает.

Варвара сказала это, не отрываясь от папок. Верхнюю она поправила, хотя та и так лежала как надо.

Про себя я слушал как про постороннего. Ни зала, ни её лица, ни руки, которая тянула или толкала, — пустое место там, где у всех остальных стояла картинка. Мне стало нехорошо, и я загнал это туда же, куда весь день загонял остальное: пробел в данных, с ним работать можно. С тем, что за пробелом, я работать пока не умел.

— Тогда что говорят?

Варвара отложила папки, вытерла руки о передник и села, чего при мне ещё не делала ни разу.

— У нас в тот вечер прачка была из Вельских, вольная, она к нам ходила по субботам. Она первая и принесла. Говорила: сперва было тихо, а потом сразу крик, и все побежали не туда, куда надо, а к дверям, потому что решили, будто пожар. Через неделю пришла опять и рассказывала уже иначе: что вы её из зала вытащили. Ещё через месяц у нас на кухне говорили, что оттолкнули, а Прохор божился, будто слышал от кучера Ланских, что вы её и вовсе не трогали, а тронули её платье, когда падали. К Рождеству это уже был готовый рассказ, у всех один, гладкий, с началом и с концом, и никто мне не сказал, откуда он его взял. Я и спрашивать перестала: спросишь — тебе перескажут ещё раз, только длиннее.

Она замолчала.

— После заверения я вернулась сюда и грела воду. Про то, что сама видела у круга, говорить пока не хочу.

Варвара видела хотя бы часть той ночи, но её собственного рассказа я пока не добился. Зато на чужих пересказах уже успели построить опеку. Я нашёл карандашом свободное поле и вывел сбоку: «Варвара — расспросить о том, что видела сама».

Одинаково люди запомнили одно: что всё было при людях. Дальше каждый добавил своё.

Варвара подняла глаза.

— И что вы Софью опозорили, — сказала она.

— Ланские скажут «Софья Вельская», — произнёс Матвей. — И до ваших объяснений дело не дойдёт.

Он подтянул папку к себе и накрыл её обеими руками. Паршиво. До моих бумаг никто не дослушает.

— Почему вы оба обходили её имя? — спросил я.

— Потому что про вас и так говорили, — ответила Варвара. — А её приплели следом. Сейчас я говорю только то, что слышала.

— От самой Софьи что-нибудь слышали?

— Нет.

— Где она сейчас?

Матвей поджал губы. Пальцы на папке сошлись плотнее. Ответил всё-таки.

— К тётке увезли, в Тверь. Так мне сказали осенью, а сам я не проверял: незачем было.

Я развернул расходную книгу к марту. Шесть пустых строк никуда не делись.

— От той весны, кроме слухов, что-нибудь осталось?

Матвей нахмурился на пустые строки.

— Чинили много и сразу, это помню. Счёт вёл Степан Ильич, у себя. После него бумаги разошлись по рукам, и где теперь тот счёт, я не скажу.

— Если что чинили или списывали — где это отмечали?

— В старых описях могли отметить, — сказала Варвара.

Я закрыл книгу. Обложка легла с глухим стуком, и капель под полом на секунду показалась громче.

— Найдёшь?

— К утру.

Варвара сняла со стопки бурую папку. Растянутый шпагат держался узлом на уголке. Она подцепила его ногтем, не справилась и протянула папку мне. Я дёрнул за узел. Обложка раскрылась, по сукну расползлась сухая бумажная пыль.

— За какой год? — спросил я.

Варвара склонилась над первой страницей.

— Тут по комнатам.

Год действительно не стоял. Вверху было выведено «Верхний этаж», ниже шли кривые столбцы с вещами, числами и короткими пометами. Через несколько страниц почерк сменился. Дальше писали мельче, с нажимом: концы букв цеплялись за бумагу и расползались кляксами.

Я поискал глазами знакомые имена. Ни Ланских, ни Софьи. Даже фамилии хозяина не было.

— А скандал где искать?

— Если писали, то возле поломок, — ответила Варвара. — Но могли и в расходной книге.

— В расходной за март пусто, — напомнил Матвей.

— Тогда здесь, — сказала она и перевернула страницу.

Я взял половину листов на себя. Читать их оказалось хуже, чем старый код без комментариев. Слова я разбирал, но смысл сидел в сокращениях, понятных только тому, кто их придумал.

— «Поч. хоз.»?

— Починено хозяйским счётом.

— «Без возм.»?

— Не взыскивали ни с кого.

— Удобная графа.

— Это не в возмещение, — сказал Матвей, не отводя глаз от графы. — В старых описях так писали, когда взыскать было не с кого. Человек к тому времени уже ушёл со двора.

Варвара помолчала.

— Значит, я вам сказала неверно, — проговорила она. — Я по нынешним читаю. Старых при мне не вели.

— Дальше говори, как читаешь, — сказал я. — Только помечай, где не уверена.

Она кивнула и с этого места стала помечать.

Первые страницы дали разбитые чашки и дверную петлю. Я проверял даты, Варвара — комнаты. Март нашёлся ближе к середине папки, на надорванном у прошивки листе. Зеркало из верхнего коридора починили хозяйским счётом. Причина уместилась сбоку: «буйство господина».

Я перечитал помету.

— Это про меня?

Варвара поправила край листа.

— Про прежнего вас.

На языке вертелось возражение, но предъявлять его было некому. Для этой папки я и прежний я проходили одной строкой.

— Кто записывал?

— Почерк старый, я его не знаю.

Подписи не было. Ещё одно «буйство» стояло у сломанного стула, потом у дверного стекла. Даты расходились на недели.

— Он что, весь месяц ходил и крушил мебель?

Матвей кашлянул в кулак.

— Случалось.

— Четыре раза?

— Могли записать позже, — сказала Варвара. — Когда всё сразу чинили.

Могли. А могли свалить на хозяина всё, за что никто не хотел отвечать. «Буйство» расползлось по всему месяцу и уже ничего не объясняло.

Когда листы заняли почти весь стол, Матвей молча убрал свою связку ключей.

— Мы ищем причину, — сказал я. — А её здесь подставляли после ремонта. Что в ту ночь сломали такого, что не починили вместе с остальным?

Варвара перестала листать.

— Откуда мне знать?

— Из этой же папки. Смотри на результат. Где нет цены, отметки о починке или нового места.

Она прошла вниз по столбцу и вытащила у меня два листа. Теперь мы читали медленнее. Напротив стекла стояли суммы, у мебели — столяр или списание. Вещи уходили из таблицы одна за другой.

Кроме одной.

Строка пряталась в самом низу страницы. Чернила там расплылись, а край бумаги потемнел от пальцев. Я разобрал «футл.» и дальше застрял.

— Это что?

Варвара повернула лист к окну. Серый дневной свет лёг поперёк строки.

— Футляр архивный. Крышка повреждена… замок тоже.

Я попросил её повторить. Архивный футляр — это слово уже поднималось у меня само, в первую ночь, вместе с запахом старой бумаги и с деревянной крышкой, которая не шла в паз. Крышка. Совпадение стало слишком близким, чтобы отложить его к остальным.

— Дальше.

Она долго всматривалась в приписку. Потом подтянула лист почти к самому лицу.

— «Содержимое не сверено».

Матвей подался вперёд.

Я забрал у Варвары страницу. Буквы были мелкими, но теперь складывались. Футляр повредили. Содержимое не сверили. В графе расходов пусто, в графе нового места — тоже. На полях начиналась ещё одна запись, всего несколько слов. «Протокол…» Дальше чернила смыло или размазали мокрой ладонью.

— Какой протокол?

— Не написано, — сказала Варвара.

— Для поломанной мебели протокол составляли?

Она покачала головой.

Матвей потянулся к листу. Я развернул его так, чтобы он мог читать, но из рук не выпустил.

— Помните этот футляр?

Он прошёл вдоль записи, не касаясь бумаги.

— По такой записи не скажу.

— И замок на нём сломали в тот же месяц, когда Ланские заговорили об опеке.

— Дата рядом со строкой? — спросил Матвей.

Даты не было. Только место между двумя мартовскими записями. Я поднялся до первой и спустился до второй. Между ними помещалась неделя; нужная ночь могла оказаться любой. Я раздражённо выдохнул. Опять почти доказательство. В этом доме всё доходило до края полезности и там останавливалось.

— Кто сверял содержимое таких вещей?

Матвей пожал плечами.

— Хозяин мог. Управляющий мог.

— Прежний управляющий уже не ответит, — сказала Варвара.