- -
- 100%
- +
Всё началось не с грома и молний. Началось с тишины. С той леденящей пустоты внутри, когда слова «нам нужна пауза» разрушили мой мир, оставив после себя лишь цифры отчёта, вертевшиеся впустую в голове. А потом — с едва уловимого, хрустального щелчка снаружи. Как будто лопнула последняя струна.
Один миг — подошвы ботинок шлёпали по мокрому асфальту. Следующий — мир вывернулся наизнанку.
Без боли. Только внезапный холод, сухость и ошеломляющий, густой запах хвои, но не свежей, а терпкой, с горьковатой ноткой гниющих корней. И тишина. Не просто отсутствие звука, а оглушительная, давящая тишина, изредка нарушаемая протяжным скрипом вековых стволов.
В ушах стоял пронзительный, чистый звон. И в самой глубине этого звона промелькнуло и исчезло чувство. Огромное, древнее и безумно одинокое. Тоска по чему-то утраченному. Оно оставило после себя лишь смутную, щемящую тревогу.
Я открыла глаза, оттолкнувшись от упругого мха. Глазам потребовалось мгновение, чтобы сфокусироваться. Лес. Настоящий, глухой. Стволы сосен, толщиной в два обхвата, уходили в холодную, чистую синеву неба.
Паника подступила к горлу, липкая и беззвучная.
— Где я?! — попыталась спросить.
Язык стал непослушным комком. Из груди вырвался лишь сдавленный стон.
И будто в ответ, сверху донеслось тихое, растянутое улюлюканье. Насмешливое и какое-то печальное?..
"У-ух… У-ух… Совсем пропала, совс-сем…"
Я вжалась в мох, резко запрокинув голову. На толстой ветке сидели две призрачные тени. Белые, как снег под луной, с огромными плоскими лицами-масками. Их жёлтые глаза светились разумным светом. Совы. Полярные совы. Сердце ёкнуло, провалившись в живот.
"Это галлюцинация", — отчаянно зашептал внутренний голос.
Одна из сов, та, что поменьше, с едва заметной тёмной меткой возле клюва, склонила голову набок, а потом принялась деловито щипать клювом мох на ветке. В её огромных глазах читалось живое, бьющее через край любопытство.
"Не галлюцинация, двуногая. Лес. Наш лес. Ты пахнешь грозой и камнем. И… печалью. Здесь таких запахов нет".
Я замерла. Я не слышала голос ушами. Я… понимала! Чистый, ясный смысл, обёрнутый в образы влажной земли и чужого ужаса. Это было пугающе.
— Я… я понимаю вас, — прошептала вслух.
Вторая сова, крупнее и величавее, медленно распушила перья. От неё веяло спокойной, древней силой. Она повернула голову почти на сто восемьдесят градусов, чтобы осмотреть меня с другого ракурса, и щелкнула клювом.
"Понимаешь. Мало толку. Заблудилась. Съедят тебя волки. Или люди. Люди — страшнее".
"Люди? Какие люди?" — мысли понеслись вихрем.
"Герцогство", — щёлкнула клювом первая, её мысленный голос был чуть тоньше, с певучей ноткой.
— "Леса герцогские. А люди… вон те, что уже идут. Шумные. С топорами. Не
люблю…"
Сердце рухнуло куда-то в пятки. Снизу донёсся грубый окрик, лязг железа, треск ломаемых веток. Голоса — хриплые, чужие. Совы встревоженно зашипели. Большая распахнула крылья, заслоняя меня от источника шума.
"Спрячься, глупая. Быстро!" — пришёл мысленный приказ, жёсткий и не терпящий возражений.
А от маленькой, в тот же миг, пришла другая мысль, обрывочная и почти заботливая: "В ямку, под лапы. Там тёпло. Ти-и-иш-е-е…"
Адреналин вонзился в тело ледяной иглой. Я отползла вглубь бурелома, под низко нависающие, колючие лапы ели. Вжалась в пахнущую грибами землю, затаив дыхание.
Из зеленого мрака чащобы вывалились двое. Плотные, приземистые, в кожаных одеждах, пропахших дымом и потом — что ощущалось даже на расстоянии. Один, с лицом, изрубленным морщинами как старый пень, с прищуром водил взглядом по земле. Второй, помоложе, с беспокойными глазами и нервной привычкой теребить рукоять топора, как-то опасливо озирался по сторонам.
— Смотри-ка, Гришка, следы, — голос первого был похож на скрип несмазанной телеги. — Не зверьё. Человечьи. Чудные какие-то… Словно подковы на каблук набили.
Он грубо, подушечкой чёрного от грязи пальца, ткнул в отпечаток ребристого протектора. Этот след от ботинка с глубоким протектором казался здесь совершенно неуместным.
— Бродяга, — отозвался Гриша, и его пальцы сжали топорище так, что побелели костяшки. — А то и… краплёный. Слышал? В Крутогорье одного выявили, камни в золото обращал! Сожгли, говорят, на прошлой полной луне.
Слово «краплёный» он выдохнул не с ненавистью, а с каким-то жадным, болезненным азартом смешанным с благоговейным ужасом. Меня бросило в дрожь. Эти двое были охотниками. А я — добычей?
В этот миг большая сова бесшумно слетела с ветки и опустилась на пень прямо перед ними. Распахнула крылья. Белое привидение в зеленом полумраке.
— Чёрт! Белая сова! Дурная примета! — первый охотник отпрянул, суеверно крестясь.
Хоть ярой верующей я не была, но в церкви хотя бы пару раз в год бывала. И то как крестились на Земле помнила. Иначе. Не так, как он.
— Просто птица! — рявкнул второй, но в его голосе прозвучала неуверенность. Он поднял топор.
"Нет! Не смей!.." — мысленно воскликнула я, всем нутром дёрнувшись вперёд.
Яркая, ослепительная вспышка ярости ударила в виски. В ушах зазвенело, в глазах помутилось. Я не думала. Я ЖЕЛАЛА, чтобы он остановился. И крикнула — не горлом, а всем нутром, той новой, проснувшейся частью себя.
Птица отреагировала мгновенно. Взмыла с оглушительным хлопаньем крыльев, пронеслась в сантиметрах от лица охотника, издав пронзительный, леденящий кровь визг. Тот вскрикнул, заслонился рукой.
Но меня обнаружили. Я едва успела отпрыгнуть за ствол. Сзади раздался глухой удар. Во все стороны брызнули щепки. Я невольно вздрогнула, осознав, что целью было моё тело.
— Ведьма! Она с ними! Бежим! — заорал один из мужиков.
Оба, спотыкаясь, бросились прочь. Их крики скоро затихли.
Тишина вернулась.
Звенящая. Я выползла из укрытия, вся трясясь. Голова гудела. Большая сова уже сидела на ветке, смотря на меня мудрым немигающим взглядом. Маленькая же спланировала ко мне, села на бревно рядом и стала с явным интересом разглядывать мои джинсы.
"Храбро. Глупо. Но храбро", — резюмировал большой, его мысленный голос звучал как приговор.
Но тут же от маленькой пришла поправка: "Не глупо. Спасла Шрама. Он не хотел драться. Ему лень. Спасибо".
— Спасибо, — растерянно выдохнула я.
Тут же из глаз хлынули слёзы. От ужаса, от бессилия, от краха всей былой жизни.
Маленькая сова встревоженно захлопала крыльями.
"Не плачь, двуногая! Слёзы солёные. Не полезно. Ты теперь наша. Наша странная, пахнущая грозой. Но наша! Мы — Букля. А это — Шрам".
Она кивнула на крупную сову, которая важным движением провела клювом по перьям на груди, устраняя воображаемую пылинку, будто только что одержала победу.
Шрам издал негромкое горловое урчание.
"Опасность отвели. Но люди вернутся. С другими. Ему нужен проводник. К спящему. Солнечный. Честный".
— Какой проводник? Куда? Чего? — пробормотала я, вытирая лицо мокрым рукавом.
"К тому, кто спит под дубом у ручья", — пропела Букля. — "Он пахнет солнцем и честностью. И хлебом! Тёплым. Он оставляет кусочки на пеньке. Вкусные".
Я поднялась на ватные, дрожащие ноги. Из собеседников у меня только эти две белые птицы. А надо понять, где я и что делать. Мысль о возврате мелькнула и утонула в волне усталости и того щемящего чувства пустоты, которая теперь, казалось, была не во мне, а вокруг. И я была её частью. Оно было похоже на зов. Зов того, кто так же потерян. И, кажется, я уже откликнулась.
— Ведите к нему, — прошептала я тихо.
Это было не просьбой о помощи. Это было согласием. Первым шагом к неведомой цели.
Букля ухнула что-то ободряющее и полетела вперёд, белое пятно мелькало между стволов. Я плелась следом, чувствуя сзади тяжёлый взгляд Шрама. Рука невольно прикоснулась к груди, где билось сердце. Возможно, это не бред. Возможно, я действительно попала в другой мир?
И мы пошли. Шли… Шли… И шли… И дошли. Тот кого искали… Спал.
Я встала как вкопанная, не зная, что предпринять?
На помощь пришла Букля. Она слетела с валуна почти беззвучно, лишь шелест перьев нарушил тишину, и опустилась на ближайший замшелый пень, прямо перед его глазами.
Парень медленно повернул голову. Его зелёные глаза расширились, но он не дёрнулся. В них не было суеверного ужаса, лишь удивление.
— Белая сова… — прошептал он, больше себе, чем мне. Голос его был тихим, полным почтительного изумления. — Большая редкость в этих лесах… Совсем не их сторона.
Он перевёл взгляд на меня, задержался на моей странной одежде, потом снова на сове. В его взгляде зрела не догадка, а профессиональная оценка, как у следопыта, обнаружившего несоответствие.
— Твоя?
«Я ничья!» — возмущённо ухнула прямо в мою голову Букля, и я не сдержалась.
Из груди невольно вырвался короткий нервный смешок. Он прозвучал нелепо и тревожно в лесной тишине, будто я разбила хрусталь.
Парень заметил.
Жёсткость в его плечах чуть ослабла, но осторожность не исчезла. Он привык читать лес, а теперь читал меня. Но видимо не так легко, как ему того хотелось.
— Ты не отсюда, — констатировал он, и его взгляд, тёплый и цепкий, скользнул по моим джинсам, по синтетической ткани куртки, зацепился за городские ботинки с их чужеродным протектором. — Одежда… нездешняя. И с тобой белая сова. Значит, ты либо самая несчастная на свете, либо…
Он не стал договаривать, оставив фразу висеть в воздухе тяжёлым, незримым грузом. Его пальцы, лежавшие на колене, слегка пошевелились, будто ощупывая невидимую нить.
— Либо «крапленая», — договорила я за него, и собственный голос прозвучал хрипло, будто прошла не пять вёрст, а все пятьдесят. — Так сказали те двое в лесу. С топорами. Они хотели меня убить. Совы… меня спасли.
Он внимательно, не мигая, смотрел на меня. Взвешивал не слова, а сам факт моего существования здесь и сейчас. Потом медленно, словно давая мне время привыкнуть к его движениям, или боясь спровоцировать, поднялся. Отряхнул штаны из грубого сукна.
Он оказался высоким, шире в плечах, чем казалось когда сидел, и каждое его движение было экономным, лишенным суеты. От него потянуло запахом древесной коры, сухой полыни и чего-то простого, мужского — кажется, пота и добротной кожи.
— Меня Иван зовут. Лесник я, — он сделал паузу, дав имени отзвучать в тишине. — А тебя?
— Аня.
— Аня, — повторил он, как бы пробуя звучание на вкус, и кивнул. — Те охотники — из деревни Торбово, что за Черным ручьем. Народ там… тёмный. Суеверный. Если они тебя видели с белой совой… — он провёл ладонью по щетине на подбородке, звук был похож на шуршание наждачки по дубу. — Им этого хватит, чтобы разжечь костер слухов. А там и до настоящего костра недалеко. Приказчики герцога «краплёных» не жалуют. Считают смутьянами.
В груди стало холодно и пусто, будто выскоблили всё нутро одним движением. То самое одиночество мира, которое я мельком ощутила в самом начале, теперь обрело конкретные, жуткие очертания.
— Что мне делать?
Иван вздохнул, глухо, от самого сердца, будто сгибаясь под невидимой ношей. Наклонился, поднял свой простой, тёмный от времени лук из цельного дерева, перекинул его через плечо.
Взгляд его снова нашёл Буклю, которая с деловым видом вычищала перо, и Шрама — недвижимого, как изваяние сторожа, царственно восседающего на высокой ветке.
— Сначала — уйти отсюда. Тропа здесь наезженная. Пойдём ко мне. В лесную заимку. Там можно будет отдышаться, понять, что к чему, — он помедлил, глядя прямо на меня, и в его зелёных глазах не было ни жалости, ни расчета, ни пошлости. Только решение помочь. — Если, конечно, доверяешь.
Доверяю? У меня за спиной — пропасть. Под ногами — чужой, дышащий болью мир. А передо мной — незнакомец с луком, чьи законы жизни мне неведомы.
— Почему? — сорвалось у меня, голос дрогнул, выдав всю накопленную слабость. — Почему ты помогаешь? Ты меня не знаешь. Сам только что сказал, за что тут могут…
Он перебил меня, пожимая мощными плечами. Жест был простым, почти небрежным, но в нём читалась уверенность человека, который давно перестал сомневаться в подобных вещах.
— Потому что ты одна. И в глазах у тебя сейчас больше страха, чем колдовства. Видал я страх — и у зверя, и у человека. Это знак. И потому что… — он махнул рукой в сторону сов, и в этом движении была какая-то окончательность, граничащая с суеверием, но твёрдая, как камень, — они тебя защищают. Значит, ты не злая. Лес злых не любит. Долго не терпит. И я — тоже. Как лес… — добавил он.
В этих словах не было пафоса. Была простая, неоспоримая логика, выросшая из земли и деревьев, из наблюдений за тем, как умирает раненый лось и как воет в метель одинокий волк.
Логика человека, чьи законы писаны не на пергаменте, а в самой природе вещей. В ней было больше чести и смысла, чем во всех корпоративных кодексах, которые я когда-либо читала.
Я просто кивнула. Слова застряли комом в горле, горячим и колючим.
«Идём», — прозвучал в голове сухой, повелительный голос Шрама. Он взлетел с ветки, бесшумной тенью мелькнув над головой, задевая крылом нижние сучья. «Место хорошее. Запах дыма и хлеба. Безопасно. Пока что».
Букля закружила над нами, её белые крылья сверкали в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны, как сквозь разорванный полог.
«Скажи ему, он нам нравится. Пахнет надёжно. Как старый дуб. И… в кармане у него что-то пахнет сладко. Сухофруктами, кажется».
Я почувствовала, как по щекам разливается предательская краска. Глупо. Нелепо в такой ситуации.
— Они… они говорят, ты им нравишься. Что пахнешь надёжно.
Иван снова удивлённо поднял густые, соломенного цвета брови. А потом неожиданно улыбнулся. Улыбка преобразила его суровое, обветренное лицо, сделала моложе, почти беззаботным. В уголках глаз собрались лучики морщин — следы от прищура на солнце, а не от тяжких дум.
— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его прозвучала тёплая, живая нота, похожая на потрескивание смолистых поленьев. — Буду стараться оправдать доверие. Пойдём, Аня. Пока солнце высоко, далеко уйдём.
Он повернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь, уверенно выбирая тропинку, невидимую моему ненаметанному глазу горожанина, но явную для него, как борозда на ладони. Я потянулась за ним, чувствуя, как ледяной ком страха в груди понемногу тает, сменяясь изнурительной, но странно тёплой надеждой. За мной, как белые, беззвучные тени-хранители, летели мои совы, первые голоса этого мира. А впереди, широкой спиной рассекая лесную чащу, шёл человек. Первый человек в этом мире, который не назвал меня ведьмой.
Который увидел во мне не угрозу и не диковинку, а просто испуганную Аню. Девушку, которой он посчитал нужным помочь.
Это был мой первый день в этом мире…
Я тогда ещё не догадывалась, что избушка Ивана — лишь прихожая в новый мир. Что впереди — холодные стены герцогского замка. Взгляды придворных, полные любопытства и опаски. Умные, насмешливые глаза сына герцога. И работа, которая перевернёт всё. Что меня ждёт обучение у старого, ворчливого сокольничего… Дружба… И выбор, который разорвёт сердце надвое.
Но пока что я просто шла следом. Спотыкалась о корни, цеплялась рукавами за колючие ветки. Чувствуя, как каждый неловкий шаг подтверждает моё чужеродное происхождение. Шла за широкой спиной лесника, слушая, как он, не оборачиваясь, бросает короткие, дельные фразы, будто комментируя для самого себя:
— Осторожно, тут выворотень, ногу свернёшь.
Или, когда впереди засеребрилась вода, сквозь которую просвечивали камни:
— Ручей Шептун. Мелкий, но коварный. По живым камням пойдём, след в след. Смотри, куда ступаю.
Его голос, негромкий и спокойный, был самой твёрдой и реальной точкой в этом новом, зыбком, дышащем чужими запахами мире.
ГЛАВА 2
Избушка Ивана оказалась не убогой лачугой, а крепким, приземистым срубом из тёмного, смолистого леса. Она пряталась в зарослях папоротника и дикой малины, будто сама выросла из земли. От неё веяло теплом, древесной смолой и чем-то невероятно, до слёз знакомым — запахом домашнего очага, который я, казалось, знала всегда, но лишь сейчас смогла опознать. Он толкнул низкую, окованную полосками железа дверь, скрипнувшую пронзительно, и шагнул в сторону, пропуская меня вперёд.
— Заходи. Небогато, но своё. Кров да защита.
Я переступила порог и замерла. Воздух внутри был густой, тёплый, насыщенный, как бульон. Пахло дымом, сушёными грибами, выделанной кожей и… свежим, только что вынутым из печи хлебом. Да, именно так! На грубом столе из нестроганой плахи под чистым, хотя и поношенным до дыр, льняным полотенцем лежала круглая, душистая краюха, покрытая золотистой корочкой. В углу потрескивала невысокая печь-каменка, отражая в чёрном чреве отсветы живого, жадного до воздуха огня.
Комнатка была единственной, но удивительно обжитой. Широкие лавки вдоль стен, полки с деревянной и глиняной посудой, пучками трав, странными железными приспособлениями: скребками, стругами, скобами, смысл которых был мне неведом, но которые говорили о деятельной жизни хозяина заимки.
«Хлеб», — прошелестела в моей голове почти благоговейная мысль Букли.
Она устроилась на толстом кованом крюке возле печи, свернувшись в белый пушистый комок, из которого торчал лишь жёлтый клюв.
«Тёплый. Добрый. Пахнет жизнью. Настоящей».
— Садись, — произнес лесник.
Иван скинул шапку, бросил её на лавку, лук и колчан бережно прислонил в углу, где уже стояла пара охотничьих рогатин. Направился к печи, где на цепи уже поскрипывал и шипел чугунный котёлок с выпуклыми боками. — Напою чаем из иван-да-марья. Согреешься. А там… видно будет. Обсудим.
Но «потом» наступило не сразу. Первый казус случился мгновенно. Он протянул мне глиняную кружку-курак, от которой валил густой, травяной пар, пахнущий лугом после грозы. Я, не думая, машинально потянулась взять её левой рукой.
— Э-э, — мягко, но твёрдо остановил он меня, ловко переложив кружку в мою правую ладонь. Его пальцы были шершавыми, тёплыми, с мозолями, твёрдыми, как дубовая кора. — Левой тут… не принято. Не по-людски. Считается, нечистая сила левшует. Не дай бог, кто из деревенских увидит — опять начнутся разговоры. Да и в замке приметят.
Я покраснела до корней волос, ощущая себя полной дурой. В моём мире это было невинной особенностью, поводом для шуток. Здесь — потенциальным знаком дьявола, клеймом, которое могли принять за метку «краплёного». Я молча кивнула, прижала ладони к горячей, шероховатой глине, вбирая тепло, которое, казалось, было единственным, что не требовало от меня перевода. Напиток обжёг губы — терпкий, горьковатый, с послевкусием дикого мёда и чего-то цветочного.
Второй казус вышел болезненнее. Разговаривая, от волнения я привычно жестикулировала, пытаясь объяснить необъяснимое — своё появление. Широкий, нелепый рукав моей синтетической куртки задел другую кружку, стоявшую на самом краю стола. Та с оглушительным грохотом кувыркнулась на пол и разбилась вдребезги, разбросав по земляному полу черепки, похожие на лепестки цветка.
— Ой, прости! — я вскочила, будто обожжённая, чувствуя, как жар стыда бросается в лицо.
— Ничего страшного, — Иван даже бровью не повёл. Спокойно, не суетясь, опустился на корточки и стал собирать крупные осколки. — Глина, не жалко. Места тут глинистые, сам слепил, обжёг. Новую сделаю. Но в замке, Аня, — он посмотрел на меня серьёзно, его зелёные глаза в полумраке избы казались тёмными, почти чёрными, — такие жесты сочтут за дерзость. Или за нервозность, что ещё хуже. Особенно при старших. При герцоге, при его сыне… Руки лучше держать смирно. Вот так.
Он сложил свои крупные, исчерченные мелкими белыми шрамами от порезов и ожогов ладони перед собой на столе, пальцы легли ровно, без движения. Это было так неестественно, так тесно для меня, привыкшей отстаивать свои презентации в офисах размашистыми, уверенными движениями. Я сжала руки в замок на коленях, чувствуя, как сковываюсь невидимыми, но прочными цепями нового этикета, который был куда страшнее простых правил.
— А как… как тут говорят «спасибо»? — спросила я тихо, глядя на толстый ломоть тёплого хлеба, который он отрезал мне широким ножом с костяной ручкой.
— «Благодарствую» или «спаси сохрани», — ответил он, отламывая себе кусок и макая его в соль, стоявшую в маленькой берестяной солонице. — Просто «спасибо» — это скорее у церковных, из книжных, да и то редко. Звучит… чужеродно. Как и многое в тебе. От этого и беда.
Мир, который только что казался бескрайним и пугающим, стремительно сужался до размеров этой дымной, тёплой избы, и каждый её сантиметр был напичкан новыми, невидимыми минами, мимо которых нужно было ступать с осторожностью сапёра. Я чувствовала себя не взрослой женщиной, а ребёнком, которого заново учат жить. Или дрессируют дикого зверька для клетки.
«Скучно», — мысленно, с протяжной горловой ноткой, зевнул Шрам из тёмного угла у потолка, где он сливался с тенями, будто часть самой тьмы. — «Много слов. Мало дела. Двуногие любят сложности из простых вещей».
«Тише», — мысленно одернула его Букля, укладывая голову под крыло. — «Она учится. Это важно. Как птенцы учатся летать. Тебе бы поучиться терпению, старый ворчун».
«Летать проще», — отрезал Шрам, и его мысль угасла, как тлеющий уголёк.
Наступила ночь, настоящая, беспросветная, какой я не видела никогда. Иван указал на широкую лавку у самой печи, застеленную толстым, жёстким овчинным тулупом мехом внутрь.
— Ты тут. Я — у двери. На случай.
Он задул светец — простую глиняную чашу с тлеющим болотным мхом, пропитанным жиром. Комнату поглотила плотная, почти осязаемая тьма, нарушаемая лишь тусклым багровым отсветом тлеющих углей, пробивающимся сквозь щели в заслонке печи. Я укрылась тяжёлой, пахнущей дымом, лесом и мужским потом шкурой, прислушиваясь.
Не к гулу машин и сирен, а к другим звукам. К треску поленьев за чугунной дверцей, превращающихся в уголь. К уханью далёкой, незнакомой совы — не Букли и не Шрама, а чужой, одинокой. К скрипу половиц под тяжёлыми, неторопливыми шагами Ивана — он вышел во двор, в черноту, проверить капканы и послушать, не крадётся ли кто.
К тихому, убаюкивающему воркованию спящей Букли. Этот мир, больной и одинокий, говорил со мной на новом, трудном языке шорохов, запахов и невысказанных правил. И я, затаив дыхание, закутавшись в чужую шкуру, училась его понимать. Первый урок подходил к концу. Завтра начинался второй.
Иван куда-то уходил, потом вернулся, и в темноте его голос прозвучал совсем рядом, тихо, почти беззвучно:
— Спи. Завтра рано вставать. Надо будет решать, что с тобой делать.
Я замерла под тяжёлой шкурой, вслушиваясь в этот шёпот.
— А что обычно делают с… такими как я? — спросила я в чёрное пространство, где угадывался его смутный, неподвижный силуэт у двери.
Он помолчал. В тишине слышалось его тяжёлое, ровное дыхание — не спящего, а бодрствующего стража.
— Кого-то изгоняют. За Пояс Скал, где и чёрт ногу сломит. Кого-то сжигают, — слово «сжигают» он произнёс без эмоций, как констатацию, типа: «дождь будет». От этого стало ещё холоднее под тёплой овчиной. — Кого-то… если дар сильный — берут в услужение к богатым, под замок. Но если дар сильный и полезный — забирают на службу. В столицу. Прямо к герцогу. И тогда ты уже не человек, а инструмент. Со своим местом в специальном ящике.
— А ты что посоветуешь? — спросила, будто в его словах предполагался выбор.
Ещё более долгая пауза. Я почти слышала, как в его голове щёлкают простые, железные логические цепи, каждая звено — факт из жизни леса: замечен след — будет зверь; пошёл дым — есть огонь; пришла чужая с белыми совами — будет беда.
— Не знаю, Аня. Но прятаться вечно не выйдет. Запах страха далеко расходится. Сегодняшние охотники — не последние.
Он замолчал окончательно. Я лежала, глядя в потолок из тёмных, закопчённых балок, и слушала, как за стенами кричит какая-то ночная птица. Её голос был одиноким и пронзительным, как стальная игла, прошивающая тишину. Он был похож на тот беззвучный зов, что привёл меня сюда. Только этот зов был полон тоски, а не боли.
Той ночью, уже на твёрдой лавке в избе Ивана, когда треск поленьев в печи стал монотонным и далеким, я закрыла глаза. И сразу же, как будто они ждали этого момента, на меня нахлынули образы прошлого.
Сначала мама. Не здесь, а там. Она стоит на кухне в своей клетчатой фартуке, вытирает тарелку, и её лицо в профиль освещено желтоватым светом люстры. Она о чём-то говорит через плечо, смеётся, и в уголке глаза у неё собирается добрая морщинка. Я не слышу слов. Только тихий, утробный гул московского вечера за окном и стук ножа по разделочной доске.