- -
- 100%
- +
**Глава 1**
Солнечные лучи весело пляшут на белых листах списков зачисленных, приколотых у входа в приёмную комиссию факультета психологии МГУ. Абитуриенты толпятся вокруг, словно стая взволнованных птиц. Кто-то пронзительно вскрикивает от радости и бросается обнимать родных, кто-то стоит с побелевшим лицом, судорожно перечитывая строчки снова и снова.
Я стою неподвижно, будто меня пригвоздили к горячему асфальту. Сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу. Глаза лихорадочно бегают по строчкам: первый список… второй… третий… Пальцы до боли сжимают край старой хлопковой футболки. Моей фамилии нет. Ни в одном.
Я подаюсь вперёд, не веря своим глазам. Перечитываю ещё раз — от первой до последней строчки. В груди что-то рвётся.
Этого не может быть.
Два года я жила только этой мечтой. Два года зубрила ночи напролёт, отказывала себе во всём, только чтобы оказаться здесь. Высокие баллы ЕГЭ, творческий конкурс, собеседование — всё сдала на отлично. У меня были шансы. Реальные. А теперь…
В груди распускается чёрная, ледяная дыра. Она засасывает всё: надежду, силы, смысл жизни. Ни злости, ни возмущения — только тяжёлая, тупая боль и пустота, от которой холодеют кончики пальцев. Всё кончено. Моя мечта только что умерла прямо у меня на глазах.
Теперь меня ждёт только возвращение в Нефтегорск. В серые пятиэтажки, в вечно пьяные драки под окнами, в душную квартиру, где мама уже подобрала мне «жениха», которому нужна хорошая жена для работы на ферме. Жизнь, от которой я так отчаянно пыталась сбежать.
Колени предательски дрожат. К горлу подкатывает тошнота — горькая, едкая. Я пошатываюсь и медленно бреду прочь, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от этих счастливых лиц, от их смеха, от этого проклятого здания, которое только что раздавило мою будущую жизнь.
Ноги несут меня по Моховой улице. Московский шум обволакивает, словно через толстый слой ваты: гудки машин, обрывки чужих разговоров, далёкая музыка. Я прохожу мимо величественного Манежа, но мне уже всё равно. Красная площадь встречает привычной сутолокой и гулом голосов. Люди спешат по своим делам, а я бреду среди них, как призрак.
Я сворачиваю в Александровский сад. Сколько раз я представляла, как буду сидеть здесь весной на лавочке с конспектами, вдыхать запах цветущей сирени и любоваться красными стенами Кремля… Эта картинка грела меня долгие зимние вечера в моей крошечной комнате в Нефтегорске. Теперь она режет по живому, как нож.
Слёзы жгут глаза. Я смахиваю их рукавом, но они всё равно текут. Горячие, солёные, неостановимые. Ноги сами несут меня дальше — на Красную площадь.
Здесь я всегда покупала фирменное мороженое в ГУМе — сладкий вафельный стаканчик, который таял на языке. Каждый раз, когда приезжала в Москву, я клялась себе, что скоро буду делать это уже как студентка, как своя. Как девушка, у которой есть будущее в этом городе.
Сейчас от этой мысли становится только хуже. Грудь сжимает так, что трудно вдохнуть.
Я сворачиваю на Никольскую — одну из самых красивых улиц центра. Старинная брусчатка под кедами, уютные кофейни с плетёными стульчиками, фасады, украшенные иллюминацией. Здесь я мечтала назначать встречи с однокурсниками, болтать за чашкой капучино после пар, а по вечерам после удачных экзаменов забегать в сидрерию и отмечать с друзьями бокалом игристого. Всё это теперь никогда не случится.
Слёзы душат меня. Я иду, почти ничего не видя перед собой, и внезапно понимаю, что ноги сами привели меня на Лубянскую площадь.
Здесь я всегда любила забегать в «Детский мир» — бродить между яркими полками, смотреть на плюшевых медведей и втайне представлять, как когда-нибудь приведу сюда своих детей. А потом заходила в «Библио-Глобус», перебирала новинки по психологии и чувствовала себя уже почти студенткой.
Что теперь?
Только возвращение домой. В беспросветное провинциальное болото. В серость, скуку и ощущение, что жизнь прошла мимо.
Горло сжимает спазм. Я останавливаюсь посреди площади, зажмуриваюсь и больше не пытаюсь сдерживать рыдания. Слёзы текут ручьями, плечи трясутся. Я одна в этом огромном, равнодушном городе. Совсем одна.
В какой-то момент ноги сами делают шаг. Потом ещё один. Я выхожу на проезжую часть, не открывая глаз, не видя ничего вокруг. В ушах только собственный всхлип и бешеный стук сердца.
Истошный визг тормозов разрывает воздух.
Что-то тяжёлое с силой врезается в меня, отбрасывая в сторону, как тряпичную куклу. Острая боль пронзает всё тело — от рёбер до колен. Я вскрикиваю и падаю на асфальт. Мир кружится. В ушах звенит.
Сквозь этот звон доносится яростный мужской голос:
— Твою мать! Ты что творишь, дура малолетняя?! Жить надоело — иди с крыши прыгай, но не смей под колёса бросаться! Из-за тебя, идиотки, чуть в аварию не влетел!
Надо мной нависает высокая мужская фигура, закрывая солнце. Я сощуриваюсь, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь слёзы и боль.
Точёные скулы. Пронзительные синие глаза. Волевой подбородок. Он невероятно красив — как античный бог, сошедший с картинки. Но сейчас его идеальное лицо искажено чистой яростью.
Глава 2
**Глава 2**
Незнакомец хватает меня за плечи и начинает яростно трясти. Его сильные пальцы впиваются в кожу сквозь тонкую ткань футболки, а низкий голос гремит так громко, что у меня закладывает уши:
— Да я на тебя в суд подам! Будешь до конца жизни на меня работать, сучка!
В его глазах полыхает такая неистовая, первобытная ярость, что внутри у меня всё сжимается от настоящего, животного страха. Этот парень выглядит так, будто способен раздавить меня одним движением.
Дрожащей рукой я пытаюсь вытереть бесконечные слёзы, но новый, ещё более мощный приступ рыданий скручивает меня пополам. Я сворачиваюсь в маленький, жалкий комок прямо на грязном асфальте, обхватываю колени руками и захлёбываюсь плачем. Горячие слёзы текут ручьями, смешиваясь с дорожной пылью.
У меня больше нет сил даже на то, чтобы испугаться по-настоящему. Боль от удара машиной пульсирует в рёбрах, чудовищное отчаяние от несостоявшегося поступления и полная безысходность сдавливают грудь так сильно, что я едва могу сделать вдох. Воздух выходит короткими, прерывистыми всхлипами.
Незнакомец брезгливо отшатывается, глядя на меня сверху вниз с таким выражением, будто я — грязная бездомная шавка, которая посмела испачкать его идеальные дорогие ботинки. В его взгляде столько презрения и отвращения, что мне становится ещё хуже. «Сейчас он плюнет, развернётся и уйдёт, — мелькает в голове. — Оставит меня здесь одну подыхать на дороге».
Но он не уходит.
Скривившись, словно от сильной зубной боли, он цедит сквозь стиснутые зубы:
— Чёрт с тобой… Вставай! Только попробуй мне здесь концы отдать — я тебя с того света достану! Быстро в машину, истеричка. В больницу поедем. МРТ будем делать, на сотрясение проверять. И только попробуй вякнуть!
Что-то в его голосе — в этой смеси раздражения и грубой заботы — заставляет меня поднять мокрые от слёз глаза. На одно короткое мгновение в ледяной синеве его взгляда мелькает странное выражение. Не то удивление, не то проблеск человеческого сочувствия. Оно исчезает так быстро, что я почти уверена — мне просто показалось. Его лицо снова становится холодным и высокомерным.
Не слушая моих слабых, едва слышных протестов, он резко поднимает меня на ноги. Его хватка сильная, почти грубая, но в ней нет желания причинить мне дополнительную боль. Вокруг уже собралась небольшая толпа зевак — кто-то достаёт телефон, снимает, кто-то просто пялится с открытым ртом. Стыд обжигает щёки горячим пламенем.
Он распахивает дверцу огромного чёрного гелика — роскошного, как космический корабль среди обычных московских машин. Почти силой заталкивает меня внутрь, усаживает на сиденье, словно нашкодившего котёнка, и с громким хлопком захлопывает дверь.
На негнущихся ногах я забираюсь глубже в салон, дрожащими пальцами пристёгиваю ремень безопасности. Голова кружится, в висках стучит. Я обессиленно роняю лицо в ладони, пытаясь спрятаться хотя бы от самой себя. Кожа сидений холодная и невероятно мягкая, в салоне витает дорогой запах — смесь натуральной кожи, дерева и тонкого мужского парфюма. Только сейчас, в этой тишине и безопасности, до меня по-настоящему доходит, что произошло.
Я чудом осталась жива. Я буквально вышла под колёса. Ещё чуть-чуть — и всё могло закончиться здесь и сейчас. Эта мысль вызывает новый спазм в груди.
Подавив горестный всхлип, я медленно поднимаю голову. С водительского сиденья на меня сердито сверкают те самые пронзительно-синие глаза. Мой невольный спаситель смотрит на меня через зеркало заднего вида с откровенным раздражением.
— Ну что, героиня? — процедил он сквозь зубы, заводя мощный мотор, от которого слегка вибрирует весь салон. — Готова ответить за свои художества? Ничего, сейчас быстро узнаем, чем ты там нанюхалась-наглоталась. А там и полиция подъедет, побеседует с тобой по душам.
Я прижимаюсь горячим, пылающим лбом к прохладному стеклу окна. Москва плывёт мимо размытыми огнями и силуэтами зданий. Слёзы продолжают тихо катиться по щекам, но теперь уже беззвучно, оставляя мокрые дорожки. Внутри всё смешалось в один удушающий, ядовитый коктейль: острая физическая боль, жгучее отчаяние от провала, животный страх перед неизвестностью и тяжёлый, липкий стыд за то, во что я превратилась.
Что ждёт меня впереди? Куда приведёт эта странная, страшная, совершенно абсурдная встреча с этим мужчиной?
Я не знаю. И сейчас у меня совсем нет сил об этом думать.
Несостоявшаяся студентка факультета психологии МГУ. Девушка, которую вышвырнули из списка зачисленных, как нашкодившую дворняжку. Истеричная дурочка, заливающая слезами и соплями салон чужого люксового автомобиля.
Горькая, кривая усмешка искривляет мои распухшие губы.
Пожалуй, ниже падать уже действительно некуда. Настоящее дно. Только здесь, в Москве, оно блестит кожей салона, пахнет дорогим парфюмом и стоит несколько миллионов.
Я медленно выпрямляюсь, расправляю плечи и тыльной стороной ладони решительно утираю последние предательские слёзы. Что бы ни ждало меня дальше — убежать от судьбы уже не получится. Значит, буду принимать её удары. Буду держаться. В конце концов, плыть по течению — это ещё не самое страшное, что может случиться с человеком.
Особенно если твой невольный «спасатель» хорош собой как Аполлон… и зол как сам чёрт.
Глава 3
Быстрый, как молния, чёрный гелик мчится по московским улицам, агрессивно лавируя в плотном потоке. За рулём сидит мой невольный «спаситель» — мрачный, как грозовая туча. Челюсть сжата так сильно, что на скулах играют желваки. Он бросает на меня быстрый, колючий взгляд через зеркало заднего вида и цедит сквозь зубы:
— Имя хоть скажешь, истеричка? Или мне так тебя и звать — «эй, ты»?
Я сглатываю ком в горле, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе. Горло саднит от слёз.
— Настя… Анастасия, — тихо выдавливаю я.
— Ясно, — он коротко кивает, не отрывая глаз от дороги. Помолчав несколько секунд, добавляет уже чуть мягче, почти через силу: — Ладно, Настя. Успокойся. Скоро всё закончится. Потерпи немного.
Легко ему говорить — «потерпи».
Когда внутри всё рвётся на мелкие кусочки от боли и отчаяния. Когда мечта, которую я вынашивала два года, только что разбилась вдребезги у входа в приёмную комиссию. Когда будущее, которое я себе нарисовала — лекции напротив Кремля, конспекты в Александровском саду, новая жизнь — превратилось в пепел. А настоящее выглядит как страшный, абсурдный сон, из которого я никак не могу проснуться.
Я только шмыгаю носом и отворачиваюсь к окну. Москва проносится мимо размытыми огнями и силуэтами высоток. Слёзы снова предательски наворачиваются на глаза, и я яростно моргаю, пытаясь их прогнать.
Спустя примерно пятнадцать минут мы подлетаем к потрясающему современному зданию элитной частной клиники. Ещё до того, как машина полностью останавливается, сотрудник в безупречной форме уже распахивает двери холла, едва завидев роскошный внедорожник. Антон выскальзывает из машины и бросает мне через плечо:
— Вылезай давай. Пошли!
Он уверенной, властной походкой направляется к сияющим стеклянным дверям. Я на ватных, негнущихся ногах выбираюсь следом, обхватив себя руками за плечи. Всё тело ломит и пульсирует тупой, ноющей болью после удара. Колени горят огнём, голова раскалывается, в рёбрах при каждом вдохе стреляет. Меньше всего на свете мне сейчас хочется тащиться в эту дорогую больницу. Хочется только одного — добраться до своей съёмной комнатушки, упасть на продавленный диван и забыться тяжёлым, беспросветным сном.
— Антон Борисович, добрый день! Какими судьбами? — раздаётся профессионально-вежливый голос администратора.
Антон Борисович. У моего мучителя, оказывается, такое солидное, взрослое имя-отчество. Я невольно хмыкаю про себя, но тут же ловлю на себе его колючий, предупреждающий взгляд.
— Срочно нужен доктор Левин, — отрывисто бросает Антон. — Запишите девушку на полное обследование. Рентген, МРТ — в общем, по полной программе. Она попала в аварию. Из-за меня. Нужно убедиться, что всё в порядке.
Я опешиваю. Полное обследование? Да он серьёзно? Это же огромные деньги! Ещё полчаса назад он орал на меня матом и грозился судом, а теперь вдруг решил играть в благородного спасителя?
Но возражать я не смею. Что может сказать нищая провинциалка, которая угодила под колёса столичного мажора? Только стиснуть зубы и терпеть. Выбора у меня всё равно нет.
Следующие несколько часов превращаются в один сплошной мутный, выматывающий кошмар. Меня перетаскивают из кабинета в кабинет, просвечивают, обследуют, мнут и щупают со всех сторон. Я покорно выполняю все команды врачей: поднимаю руки, задерживаю дыхание, ложусь на холодные кушетки. В голове стоит густой туман. Я двигаюсь как сомнамбула, мечтая лишь об одном — чтобы этот бесконечный день наконец-то закончился.
Наконец меня приводят в небольшую смотровую комнату, усаживают на кушетку и оставляют одну. Сил не остаётся даже на страх. Я просто сижу, бессмысленно уставившись в белую стену. В голове — белый шум и звенящая пустота.
Через целую вечность в кабинет заходит миловидная медсестра средних лет.
— Ну что, красавица, держись, — подмигивает она мне. — Сейчас будет немного больно.
Я непонимающе хмурюсь. Больно? Куда уж больнее, чем сейчас…
Но когда она начинает обрабатывать мои разбитые в кровь колени, я не могу сдержать резкий вскрик. Жгучая боль пронзает кожу. Да уж, день определённо не задался. Мало того что меня не взяли в университет, так ещё и в аварию угораздило попасть, расквасить колени в кровь. Просто сказка.
— Ничего-ничего, милая, потерпи, — ласково приговаривает медсестра, ловко работая ватным тампоном. — До свадьбы заживёт, вот увидишь! Главное, что кости целы и серьёзных травм нет. Повезло тебе, девочка.
От слова «свадьба» меня будто полоснули острым ножом прямо по сердцу.
Из груди вырывается сдавленный, жалкий всхлип. Я зажимаю рот рукой, но это уже бесполезно. Плечи начинают трястись, слёзы брызжут из глаз горячим потоком.
— Какая… свадьба… — сквозь рыдания выдавливаю я. — Я же никто… Полное ничтожество… Мечтала стать психологом, а вместо этого…
Медсестра замирает с тампоном в руке, растерянно глядя на меня. А я уже не могу остановиться. Слова, слёзы и боль вырываются наружу мощным, неконтролируемым потоком.
— Теперь придётся возвращаться… В эту дыру… В Нефтегорск… Там мама уже со своим знакомым фермером меня сводит… Говорит, на ферме жена позарез нужна… А мне что делать? Всю жизнь в коровнике провести? Гнить заживо среди навоза и пустых бутылок?!
Я рыдаю уже в голос, трясусь всем телом, захлёбываюсь слезами и судорожными вздохами. Отчаяние, которое копилось во мне весь этот страшный день, наконец прорвало все плотины. Меня колотит крупной дрожью, перед глазами всё плывёт и кружится.
Где-то на краю сознания мелькает мысль, что это самая настоящая истерика. Но мне уже всё равно. Пусть накрывает с головой. Пусть поглощает целиком. Лишь бы хоть на минуту перестать чувствовать эту раздирающую, невыносимую боль и беспросветную тоску.
В какой-то момент дверь кабинета с грохотом распахивается.
Врывается Антон — взъерошенный, с раскрасневшимся лицом, в расстёгнутом пиджаке. Он выглядит почти таким же безумным, как и я. С порога он рявкает на медсестру:
— Что вы с ней делаете, чёрт возьми?! Вы врачи или садисты?! Почему пациентка ревёт белугой вместо того, чтобы спокойно проходить обследование?!
Глава 4
Не дожидаясь ответа, Антон в два стремительных шага пересекает комнату и склоняется надо мной так близко, что я чувствую тепло его дыхания и лёгкий, дорогой аромат парфюма, смешанный с чем-то острым — тревогой. На его надменном лице — неподдельное беспокойство, смешанное с самой настоящей паникой, которая делает эти пронзительные синие глаза почти уязвимыми.
— Настя? Настя, посмотри на меня! — голос его звучит хрипло, настойчиво, с ноткой отчаяния, которого я совсем не ожидала. — Что случилось? Тебе больно? Тошнит? Сильно ударилась? Так, быстро говори, что не так! Где рентген? Что врач сказал?
Он тормошит меня за плечи, лихорадочно вглядывается в моё зареванное, опухшее от слёз лицо. Его сильные пальцы впиваются в кожу, но в этом прикосновении уже нет злости — только отчаянное желание понять, что со мной творится. А я никак не могу успокоиться. Нервный срыв захлёстывает меня с головой, выворачивает наизнанку, заставляет всё тело трястись мелкой, неконтролируемой дрожью, как больного щенка, брошенного под холодным дождём. Горячие слёзы текут неостановимо, горло сжимает железный спазм, и каждый вдох даётся с болью.
Господи, какой жгучий, невыносимый стыд! Разнюниться перед совершенно чужим человеком, закатить истерику, как последняя размазня! А он стоит так близко, смотрит на меня этими своими ледяными глазами, теперь полными тревоги, словно я вот-вот умру у него на руках прямо посреди его идеальной дорогой клиники. Почему всё так паршиво складывается именно сегодня? Почему жизнь решила добить меня именно сейчас, когда я и так лежу на дне?
Очередная мощная волна рыданий скручивает моё несчастное тело в тугой узел. Я обхватываю себя руками за плечи и начинаю раскачиваться вперёд-назад на жёсткой кушетке, словно пытаюсь укачать собственную боль. Мысли путаются, обрывки фраз вырываются изо рта сами собой, горькие, бессвязные:
— Мама… ферма… в институт не поступила… в коровнике жить… замуж за его друга… не хочу… пожалуйста, не хочу…
Ничего не понимающий Антон мечется рядом, как загнанный зверь. То резко подзывает медсестру, то осторожно, почти боязливо проводит большой тёплой ладонью по моей спине — неловко, но искренне. В его глазах — смесь настоящего желания помочь и полной, растерянной беспомощности. Видно, что этот самоуверенный, богатый мужчина впервые в жизни не знает, что делать с рыдающей, сломленной девчонкой.
А у меня уже не осталось даже сил на слёзы. Я сижу съёжившись на кушетке, мелко вздрагиваю всем телом и смотрю в пустоту перед собой. Последние горячие капли медленно скатываются по щекам, но я их уже не чувствую. Всё тело стало тяжёлым, чужим, онемевшим.
Весь мир сузился до размеров этой маленькой, белой смотровой комнаты. За её пределами больше ничего нет — ни будущего, ни надежды, ни самой меня. Только гулкая, сводящая с ума пустота внутри груди. Холодная. Беспросветная. Бесконечная.
Даже встревоженный взгляд Антона, которым он прожигает мою макушку, кажется далёким и ненастоящим. Словно всё это происходит не со мной. Не здесь. Не сейчас.
Сознание начинает медленно уплывать. Мысли тяжёлые, вязкие, как грязное тряпьё на дне мутной лужи. Сердце стучит глухо и безнадёжно, отдаваясь в ушах. Перед глазами колышется густая серая хмарь…
— Так, быстро все разошлись! Дайте пациентке воздух! — громкий, уверенный голос с трудом пробивается сквозь пелену забытья.
В комнату решительно входит седовласый мужчина в белом халате. Врач.
Он быстро окидывает взглядом мою скрюченную фигуру, берёт меня за запястье, проверяет пульс. Хмурится. Потом подносит к моему лицу маленькую ампулу. Резкий, едкий запах нашатыря ударяет в нос, на секунду прочищая голову.
— Нервный срыв налицо, — жёстко констатирует он. — Немедленно десять кубиков седативного и в палату под капельницу. Обследование продолжим завтра. А сейчас всем выйти из кабинета, не волновать больную!
Краем угасающего сознания я замечаю, как Антон резко дёргается вперёд, явно собираясь возразить. Но строгий, не терпящий возражений взгляд врача останавливает его на полпути.
— Подождите в приёмной, молодой человек. Я понимаю ваше беспокойство, но девушке сейчас необходим полный покой. Я позову вас, когда её переведут в палату.
Последнее, что я успеваю услышать перед тем, как провалиться в спасительную темноту — это тяжёлый, обречённый вздох Антона и его низкий, неожиданно взволнованный голос:
— Ладно, доктор… Как скажете. Только держите меня в курсе, ради бога. Я за неё отвечаю.
«Отвечает? С чего вдруг?.. Ему-то какое до меня дело?» — вяло шевелится последняя мысль где-то в глубине угасающего сознания.
Но додумать её я уже не успеваю. Серый туман становится всё гуще, мир мягко кружится и окончательно проваливается в густую, тёплую, спасительную черноту.
Глава 5
Утро встречает меня мягкими, тёплыми солнечными лучами, которые пробиваются сквозь жалюзи, и тихим, ритмичным пиканьем медицинской аппаратуры. Я медленно открываю глаза, пытаясь понять, где нахожусь. Белоснежные стены, стерильная чистота, лёгкий гул кондиционера… Точно, клиника.
Память возвращается мгновенно и бьёт под дых. Вчерашний кошмар обрушивается на меня всей тяжестью: как я вышла под машину, как рыдала на асфальте, как закатила самую настоящую истерику прямо на глазах у Антона и всего персонала. Господи, какой жгучий, невыносимый стыд! Щёки мгновенно вспыхивают огнём. Я со стоном зарываюсь лицом в подушку, мечтая провалиться сквозь землю и никогда больше не показываться никому на глаза.
Но тут в палату тихо вплывает улыбчивая медсестра с подносом в руках.
— С добрым утром, Анастасия! — весело говорит она. — Ну как мы себя чувствуем? Вот, позавтракайте пока, а потом и врач подойдёт, и ваш друг обещал заглянуть.
Друг? У меня внутри всё сжимается. Ах да… Антон. Интересно, зачем ему сюда возвращаться? Вряд ли из-за искреннего сочувствия. Скорее всего, хочет убедиться, что вчерашняя авария не доставит ему никаких юридических проблем.
Есть совсем не хочется, но аппетитные ароматы свежих сырников, тёплого хлеба и сладкого какао щекочут ноздри. Желудок предательски урчит. Я нехотя беру вилку и отправляю в рот кусочек нежного сырника со сметаной. Вкус взрывается на языке — кремовый, сладковатый, идеальный. На секунду даже становится чуть легче.
Именно в этот момент в палату бесцеремонно входит Антон.
Он окидывает хмурым взглядом мой поднос, хмыкает и опускается на стул рядом с кроватью, широко расставив длинные ноги.
— Я рад, что твоё психическое здоровье не пострадало, — проворчал он. — Как и аппетит, кстати. Ладно, докладывай: как самочувствие? Голова не кружится? Тошноты нет?
Я неопределённо пожимаю плечами. Что я могу ему ответить? Что моя жизнь закончилась вчера у приёмной комиссии? Что все мечты разбились вдребезги? Что будущее превратилось в густой, непроглядный туман? Вряд ли его это действительно интересует.
Но Антон, похоже, и не ждёт подробного ответа. Он подаётся вперёд и буравит меня тяжёлым, требовательным взглядом.
— Так, плакса, внимание сюда. Мне ещё по больницам тебя таскать совсем не улыбается. Выписывают тебя сегодня. И что дальше? Куда ты собралась? Где жить будешь?
Я отвожу глаза, пряча внезапно навернувшиеся слёзы. Горло мгновенно сжимается.
— Не знаю… — шепчу я. — Мне теперь некуда идти. Я не поступила, а в общежитие пускают только студентов. Так что… заберу вещи и… дальше не знаю.