- -
- 100%
- +
Я сделала два шага вперед. Подошвы моих туфель скрипнули по линолеуму. Толя попятился, ударившись поясницей о край стола. Рената пискнула и сползла на пол, лихорадочно застегивая пуговицы.
Я взяла вазу. Медленно, ощущая ладонью холод и вес хрусталя. В голове было удивительно ясно. Никакого тумана, никакой истерики. Только острая, как скальпель, решимость.
— Живой, значит? — переспросила я.
Я не замахнулась на него. Я не собиралась пачкать руки об их тела. Я просто коротким, точным движением швырнула вазу в стену прямо над их головами.
Хрусталь встретился с бетоном с оглушительным звонком. Это был звук умирающей надежды. Тысячи мелких, сверкающих игл разлетелись по комнате. Они дождем посыпались на их плечи, на стол, на мою несчастную методичку. Одна из искр полоснула Толю по скуле — тонкая красная нить крови мгновенно проступила на коже, но он даже не шелохнулся. Он смотрел на меня так, будто увидел привидение.
В лаборантской воцарилась тишина. Настоящая, вакуумная, в которой было слышно, как где-то в актовом зале за три стены отсюда приглушенно ухают басы школьной дискотеки. Жизнь продолжалась, но не для нас.
— У вас есть пять минут, — сказала я, поправляя манжет пиджака. — Ровно пять минут, чтобы выйти из этого здания через черный ход.
— Аглая, послушай… — Толя попытался сделать шаг ко мне, протягивая руку. Руку, которая еще минуту назад ласкала Лобанову.
Я отступила. Физическое отвращение накатило такой волной, что во рту стало горько.
— Если через пять минут я увижу вас в коридорах или на парковке, — я сделала паузу, глядя ему прямо в зрачки, — я дойду до радиорубки. И весь юбилейный зал, включая директора и делегацию из департамента, услышит в прямом эфире подробности вашего «технического обслуживания». Я понятно выражаюсь, Анатолий Борисович?
Он сглотнул. Кадык на его шее дернулся. Он знал, что я сделаю это. Для «железной Вернадской» репутация была всем, но сейчас он понял, что я готова сжечь этот храм до основания, лишь бы выкурить из него паразитов.
— Понятно, — хрипло ответил он.
— Лобанова, заявление на стол директору завтра к восьми утра. По собственному. Или вылетишь по статье за аморальное поведение, — я перевела взгляд на девушку. Она уже не улыбалась. Она выглядела как промокший котенок, жалкий и облезлый.
Я развернулась и вышла из лаборантской.
Дверь закрылась за моей спиной с мягким щелчком. Коридор второго блока встретил меня полумраком и тишиной. Я шла, и звук моих каблуков казался мне грохотом барабанов. Ноги были ватными, в животе завязался тугой холодный узел, но я не позволяла себе сбавить шаг.
У поворота к главной лестнице я увидела тень. Лидия Пуфикова всё еще ошивалась там, прижимаясь к стене. Её лицо в свете дежурной лампы выглядело как маска из воска. Она ждала шоу. Она ждала, что я выбегу в слезах, с размазанной тушью, крича от боли.
Я прошла мимо неё. Мой взгляд был устремлен вперед, спина — прямая, как натянутая струна. Я не просто не плакала, я даже не моргнула, когда наши глаза встретились.
— Что-то случилось, Аглая Сергеевна? — елейным голосом пропела она, заглядывая мне в лицо. — Вы какая-то бледная.
— Всё в порядке, Лидия Николаевна, — ответила я, не останавливаясь. — Просто в лаборантской разбилась старая ваза. Осколков много, завтра распорядитесь, чтобы техничка убрала. Аппаратура работает исправно.
Я оставила её стоять с открытым ртом. Это была моя маленькая победа. Лидия не получит своей порции яда сегодня.
Я спустилась на первый этаж, прошла через вестибюль. Охранник Валера что-то весело крикнул мне вслед, но я не обернулась. Тяжелые дубовые двери гимназии закрылись за мной, отсекая шум праздника.
На улице было прохладно. Сентябрьский вечер пах прелой листвой и дождем. Я дошла до парковки, нашла свою старую «Киа» и села за руль.
Тишина в салоне была почти физической. Я положила руки на руль и только сейчас заметила, что они трясутся. Мелко, неукротимо. Я сжала пальцы так, что побелели костяшки.
В сумке завибрировал телефон. Сообщение от завуча по учебной части: «Аглая, ты где? Директор зовет на фуршет, ветераны хотят тост от тебя!».
Я выключила телефон и отбросила его на соседнее сиденье.
Перед глазами всё еще стояла эта сцена: Толя, методичка и ваниль. Двадцать лет жизни, превратившиеся в груду битого богемского хрусталя.
Я завела мотор. Свет фар выхватил из темноты мокрый асфальт и стену школы. Где-то там, наверху, в лаборантской, двое неудачников сейчас лихорадочно собирали свои вещи, боясь моего гнева.
Я не знала, что буду делать завтра. Я не знала, как зайду в пустую квартиру, где пахнет его одеколоном. Но я точно знала одно: Аглая Вернадская никогда не станет объектом жалости.
Я выехала с парковки, не оборачиваясь на сияющие окна гимназии. Впереди была темнота города, и я впервые в жизни не знала маршрута. Но это была уже не иллюзия. Это была свобода, которая пахла не ванилью, а холодным, честным ветром.
Глава 4 (Анатолий)
от лица Анатолия
Щеку дергало мелкой, паскудной судорогой. Кровь уже подсохла, стянув кожу неприятной коркой, но я не решался прикоснуться к порезу. Осколок хрусталя прошел по касательной, но метил, судя по всему, прямо в глаз.
— Толик, ну Толик… подожди, — Рената семенила за мной по темному переулку, ведущему к школьным гаражам.
Она всхлипывала, размазывая по лицу тушь так, что стала похожа на перепуганного енота. Куда делась та сексуальная кошечка, которая десять минут назад выгибалась под моими руками на демонстрационном столе? Сейчас передо мной была просто девчонка, напуганная до икоты моей женой.
— Сядь в машину, Рената. Пожалуйста, просто замолчи и сядь, — я бросил это через плечо, не оборачиваясь.
Я чувствовал себя так, будто меня пропустили через бетономешалку. В ушах всё еще стоял этот звон — чистый, высокий, звенящий звук разбитого богемского хрусталя. И её голос. Ледяной, мертвый голос Аглаи. Она не кричала, не впадала в истерику, не вцеплялась Ренате в волосы, как сделала бы любая нормальная женщина. Нет, она вынесла приговор. Спокойно, как на педсовете. И это бесило меня больше всего.
Я усадил Ренату в её малолитражку, захлопнул дверь и, не дожидаясь, пока она заведет мотор, пошагал к своей «Ниссану». Внутри всё клокотало от праведного гнева. Да-да, именно праведного.
«Пять минут, Толя. У тебя пять минут».
Я ударил ладонью по рулю, когда сел в салон. Сука. Двадцать лет жизни. Двадцать лет я был образцовым мужем, тянул лямку, выслушивал её бесконечные поучения. Я знал, как правильно ставить ударение в слове «звонит», как правильно складывать салфетки и почему нельзя носить сандалии с носками. Я жил в музее, а не в доме. Каждый день — как экзамен. И сегодня я его официально провалил. Ну и к черту всё!
Я завел двигатель и резко рванул с места, обдав гравием забор гимназии.
Дорога до дома заняла минут десять, но в моей голове за это время пронеслась вся наша жизнь. Я вспоминал, как Аглая смотрела на меня в последнее время. Как на старый, неисправный механизм, который еще выполняет функции, но уже порядком надоел. Никакой страсти, никакого огня. Только графики, планы и вечное «Толя, ты не вымыл руки» или «Толя, не чавкай».
А Рената… Рената смотрела на меня с обожанием. Для неё я был не «техническим работником», а Мастером. Мужчиной, который может починить что угодно и который знает вкус настоящей жизни, а не только правила орфографии. Она пахла ванилью, молодостью и свободой. А Аглая пахла хлоркой, старой бумагой и мятными леденцами от горла.
Я припарковался у нашего подъезда, загнав колесо на бордюр. Плевать. Пусть штрафуют.
В подъезде было темно — перегорела лампочка, которую я обещал заменить еще на прошлой неделе. Я поднимался по ступеням, и каждый шаг отдавался в висках: «Имею право. Я имею право на счастье. Я не раб».
Я открыл дверь своим ключом. В прихожей было тихо. Слишком тихо. Идеально чистые тапочки стояли в ряд, на вешалке — ни одной лишней складки на её плащах. Квартира-крепость. Квартира-склеп.
Я прошел вглубь, не снимая ботинок. На подошвах была грязь с той самой парковки, и я с каким-то мстительным удовольствием оставлял серые следы на светлом ламинате. Пусть моет. Это ведь её любимое занятие — тереть и чистить.
Аглая была в гостиной. Она не плакала. Она сидела в кресле с книгой в руках, как будто ничего не произошло. Даже свет не включила — только торшер в углу отбрасывал желтый круг на её бледное лицо.
— Пришел? — не поднимая глаз от страницы, спросила она.
Этот её тон… Будто я — провинившийся первоклассник, который опоздал на урок.
— Пришел, — я специально громыхнул ключами, бросая их на комод. — Пришел за вещами. Ты же этого хотела? Чтобы я исчез?
Она медленно закрыла книгу. Закладка легла ровно между страниц. Идеально, мать её, ровно.
— Я хотела, чтобы ты был мужчиной, Анатолий. Но ты выбрал быть... — она замолчала, подбирая слово, и это секундное замешательство выдало её. Она была в бешенстве, просто прятала его под этой своей ледяной коркой. — Впрочем, неважно. Собирайся.
— Ах, неважно?! — я сорвался на крик. Тишина квартиры звенела, и мой голос казался в ней чужим, ломаным. — Тебе всегда было на всё плевать, кроме своих правил! Ты меня за человека не считала! Я для тебя был просто дополнением к интерьеру! Мебелью! Принеси, подай, почини розетку! А ты хоть раз спросила, чего ХОЧУ Я?!
Я ворвался в спальню и распахнул шкаф. Вешалки заскрипели под моими руками. Я хватал рубашки, брюки, свитера и просто комками швырял их в огромную спортивную сумку. Мне хотелось разрушить этот порядок. Мне хотелось, чтобы она увидела хаос, который сама же и создала своей холодностью.
Аглая появилась в дверном проеме. Стояла, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.
— Ты кричишь, потому что тебе стыдно, — спокойно констатировала она. — Это защитная реакция. Ты пытаешься сделать меня виноватой.
— Стыдно? Мне?! — я чуть не поперхнулся от собственного хохота, но смех вышел каким-то сухим и надтреснутым. — Да мне вздохнуть наконец-то удалось, Аглая! Ты хоть понимаешь, что в этом доме даже воздух по ГОСТу? Ты же не живешь, ты функционируешь. И от меня того же требовала.
Я схватил с полки стопку своих джинсов — тех самых, которые она всегда заставляла складывать по швам — и, не глядя, запихнул в сумку. Сумка не застегивалась, молния заедала, и это бесило меня еще больше.
— Я хотел нормальную бабу рядом, — я выпрямился, тяжело дыша и глядя ей прямо в глаза. — Которая умеет смеяться, а не только поправлять очки с таким видом, будто делает одолжение всему человечеству. Рената… она живая. Она на меня смотрит как на бога, а не как на дефектную деталь в твоем идеальном механизме.
Аглая даже не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул на её лице, только костяшки пальцев, сцепленных на груди, чуть побелели.
— Она смотрит на тебя как на того, кто может купить ей новый телефон, Анатолий, — её голос был тихим, но в этой тишине он резал лучше скальпеля. — И ты это знаешь. Просто тебе удобнее верить в «божественное обожание».
— Да пошла ты! — я дернул молнию сумки так, что она наконец поддалась, с хрустом прокусив ткань одного из свитеров. — Ты всегда считала себя умнее всех. Великий педагог! А на деле — просто сухарь в футляре. Двадцать лет я пытался до тебя достучаться, а натыкался на параграфы учебника.
Я прошел мимо неё в прихожую, задевая плечом. Специально. Чтобы она почувствовала мою силу, мою ярость. Но она только чуть пошатнулась, сохранив эту свою проклятую, нечеловеческую устойчивость.
Я начал обуваться, с силой затягивая шнурки. На полу остались грязные разводы от моих ботинок — прямо на том месте, которое она вчера полировала с каким-то фанатичным блеском в глазах.
Квартира… Глядя на эти стены, я вдруг почувствовал приступ острой, почти физической тошноты. Всё здесь было её. Бабушкино наследство, её репетиторские копейки, вложенные в этот дурацкий «евроремонт» десятилетней давности. Я здесь всегда был на птичьих правах, «принеси-подай», «прибей полку и не наследи».
— Ключи на комоде, — бросила она мне в спину.
Я обернулся. Она стояла в дверном проеме, такая же прямая, такая же безупречная. Даже сейчас, когда её мир должен был лежать в руинах, она не позволила себе ни единого жеста отчаяния.
— Забирай свои ключи, — я вытащил связку из кармана и швырнул их на тумбочку. Металл звякнул о дерево, оставив, как мне показалось, глубокую царапину. — Подавись своей крепостью. Посмотрим, кто тебе теперь краны чинить будет и розетки менять. Сдохнешь здесь в своей идеальной чистоте, заваленная тетрадками.
Я подхватил тяжелую сумку, которая больно ударила меня по бедру. Вторую сумку, со своим инструментом — единственным, что в этом доме было по-настоящему моим — я перекинул через другое плечо.
— Ты пожалеешь, Аглая, — сказал я, уже взявшись за дверную ручку. — Через неделю взвоешь. Будешь звонить, просить, чтобы вернулся. А я еще подумаю. Рената меня ждет. У неё в квартире тепло, а не как в твоем холодильнике.
Она ничего не ответила. Просто смотрела сквозь меня, как смотрят на пустое место.
Я вышел на лестничную клетку и с силой, вложив в это движение всю свою обиду за последние двадцать лет, хлопнул дверью. Грохот разнесся по всему подъезду, кажется, даже где-то наверху гавкнула собака.
Всё. Свободен.
На улице было зябко. Ветер швырнул мне в лицо горсть колючих капель. Я бросил сумки в багажник своего «Ниссана», сел за руль и несколько минут просто сидел, глядя на темные окна нашей… нет, уже ЕЁ квартиры.
Щека горела. Я посмотрел в зеркало заднего вида — порез выглядел паршиво, кровь размазалась по скуле. Ничего, Рената обработает. Рената пожалеет.
Я достал телефон и набрал её номер. Она ответила после третьего гудка, голос был заплаканный, тонкий.
— Толик… это ты? Мне так страшно, она меня уничтожит… Она же завуч, она меня из профессии выкинет…
— Тише, детка, тише, — я постарался придать голосу максимум уверенности, хотя внутри всё еще подрагивало. — Я ушел. Навсегда. Никто тебя не тронет, я рядом. Сейчас приеду.
Я нажал на газ, и машина сорвалась с места.
Уезжая со двора, я чувствовал себя героем фильма, который уходит в закат, оставив позади скучную, серую жизнь. Я был уверен — я наказываю её. Наказываю своим отсутствием, своим мужским презрением.
Пусть посидит одна. Пусть поймет, что её правила не стоят и ломаного гроша, когда рядом нет мужика, который терпит все её капризы. Через неделю она сломается. Приползет. Будет рыдать в трубку: «Толя, вернись, я всё прощу».
А я выставлю условия. Никакого шпината. Никаких нотаций. И Рената… Рената останется в моей жизни. Аглае придется с этим смириться, если она хочет, чтобы в этом доме снова был муж.
Я улыбнулся своему отражению в зеркале, не замечая, как из пореза на щеке снова потекла тонкая струйка крови, пачкая воротник рубашки, пахнущей чужой ванилью.
Я имел право на это счастье. И я его взял.
Глава 5
Щелчок замка прозвучал так окончательно, будто в старом склепе задвинули каменную плиту. Я стояла в прихожей, не снимая туфель, и слушала, как затихают шаги Анатолия на лестничной клетке. Грохот захлопнутой двери всё еще вибрировал в воздухе, заставляя хрустальные подвески на люстре едва заметно позвякивать.
Пятнадцать секунд. Ровно столько мне понадобилось, чтобы осознать: в этой квартире больше нет чужого дыхания.
Я не упала на колени. Не закрыла лицо руками. Я медленно перевела взгляд вниз. Там, на светло-бежевом ламинате, который я каждое воскресенье натирала до зеркального блеска, темнели уродливые, влажные разводы. Грязь от его ботинок. Анатолий всегда пренебрегал ковриком у двери, считая мои требования «стерильности» блажью. Теперь эта грязь выглядела как личное оскорбление. Как плевок на всё то, что я считала домом.
Я прошла на кухню, набрала в ведро ледяной воды и щедро плеснула туда хлорки. Запах химии мгновенно ударил в нос, выжигая из памяти липкую, удушливую сладость ванили, которая преследовала меня весь вечер.
Встала на четвереньки. Резкими, короткими движениями я принялась тереть пол. Раз за разом, сдирая не только грязь, но и саму мысль о том, что этот человек топтал здесь половицы двадцать лет. Кожу на руках начало щипать от концентрата, но я не останавливалась, пока ламинат не заскрипел под тряпкой. Трижды я меняла воду. Когда ведро в последний раз наполнилось чистой, прозрачной жидкостью, я почувствовала, что могу дышать.
Квартира бабушки. Моя сталинка. Мои высокие потолки и толстые стены. Теперь они снова принадлежали только мне. Предательство Анатолия было подобно инфекции, а я сейчас проводила радикальную дезинфекцию.
Закончив с полом, я села на кухне прямо на табурет, не включая свет. Единственным источником освещения был экран смартфона. Я долго смотрела на заблокированный дисплей, прежде чем решиться.
Уведомления посыпались лавиной.
Учительский чат «Гимназия-Life» горел красным. Семьдесят три сообщения. Я пролистала их вверх, чувствуя, как внутри всё каменеет.
«Девочки, а кто-нибудь видел, куда Рената Лобанова так летела? Прямо с юбилея, вся растрепанная…» — это писала молоденькая историчка Маша.
«А Анатолий Борисович? Сказали, с аппаратурой проблемы, но его и след простыл» — влезла математичка Инна.
И финальный аккорд от Лидии Пуфиковой: «Ой, да мало ли какие дела у молодых. Аглая Сергеевна тоже рано ушла, наверное, голова разболелась. Праздник-то какой нервный выдался… Хотя вазу в лаборантской жалко. Хрусталь-то старый был, богемский».
Они знали. Не всё, но достаточно, чтобы начать точить свои маленькие, острые зубки. В школе, где каждый вдох регламентирован, любой скандал становится кислородом. Лидия не просто намекала, она расставляла флажки. Она видела меня в коридоре, видела мой взгляд, и теперь, как опытный стервятник, кружила над местом крушения.
Я не ответила. Не вышла из чата. Я просто заблокировала звук и отложила телефон на край стола. Мои пальцы, пахнущие хлоркой, мелко дрожали.
Нужно было поспать. Завтра — понедельник. Расписание, замены, отчеты по юбилею. Школа не остановится из-за того, что у завуча Вернадской муж оказался обычным кобелем.
Я зашла в спальню и остановилась на пороге. Большая кровать, застеленная покрывалом из плотного жаккарда, выглядела как место преступления. На тумбочке Анатолия лежала забытая зарядка для телефона. Черный провод извивался на полированном дереве, как дохлая змея.
Я подошла, взяла этот провод двумя пальцами и, не глядя, швырнула в мусорное ведро под столом. Туда же отправилась старая газета, которую он не дочитал, и пустая упаковка от таблеток «для желудка».
Лечь в эту кровать я не смогла. Сама мысль о том, чтобы лечь на простыни, которые еще хранили запах его тела, вызывала у меня приступ тошноты. Я развернулась и ушла в маленькую комнату — мой бывший кабинет, который мы когда-то планировали переделать в детскую, но так и оставили заваленным книгами и старыми папками.
Там стоял узкий диван, обитый жестким гобеленом. Я достала из шкафа свежее байковое одеяло — оно пахло только шкафом и лавандовым саше — и легла прямо в домашнем халате.
Сна не было. Было только гулкое, тяжелое биение сердца в ушах. Я смотрела на прямоугольник окна, через который пробивался холодный свет уличного фонаря. Пылинки танцевали в этом луче, абсолютно равнодушные к тому, что мой мир только что прекратил свое существование.
Двадцать лет. Семь тысяч триста дней. Сотни общих завтраков, споров о цвете обоев, планов на отпуск, совместных походов в гости. Всё это оказалось фальшивкой. Декорацией, за которой Анатолий обустраивал себе «жизнь поинтереснее». Всю ночь я разбирала наше прошлое по косточкам, как сложный синтаксический разбор, и везде находила ошибки. Там промолчала, здесь не заметила, тут оправдала.
Когда небо за окном начало сереть, приобретая оттенок грязного асфальта, я поняла, что больше не могу лежать. Тело ныло от жесткого дивана, но эта физическая боль была мне необходима — она давала точку опоры.
В шесть утра я была уже в ванной.
Я посмотрела на себя в зеркало безжалостно. Бледная кожа, глаза, обведенные темными кругами, губы, сжатые в тонкую, почти невидимую линию. На меня смотрела женщина, которая потерпела крах. Но никто — слышите, никто! — в этой гимназии не должен был увидеть её сегодня.
Я включила ледяную воду. Умывалась долго, до тех пор, пока кожа не начала гореть. Потом достала косметичку.
Это была не просто косметика. Это был мой боевой грим. Я накладывала плотный тональный крем, скрывая следы бессонницы. Тщательно растушевывала консилер. Мои руки работали уверенно, как у хирурга. Четкие, острые стрелки — взгляд должен быть таким, чтобы у любого прогульщика подкашивались ноги. Матовая помада холодного бежевого оттенка. Лицо превращалось в маску. Непроницаемую. Безупречную.
Я подошла к шкафу и выбрала темно-синий костюм-двойку. Тяжелая, качественная шерсть. Пиджак с жесткими плечами — мои личные латы. Под него — ослепительно белая блузка, застегнутая на все пуговицы. Воротничок должен резать горло, не позволяя расслабиться ни на секунду.
Самым сложным был пучок. Я зачесала волосы назад так туго, что кожа на висках натянулась, приподнимая уголки глаз. Шпилька за шпилькой. Металл холодил кожу головы. Пять шпилек — и «Железная Вернадская» была готова к выходу.
Я вышла из дома в семь двадцать. Воздух на улице был колючим, пахло гарью и сыростью. Гимназия встретила меня привычным шумом: технички возили швабрами по вестибюлю, охранник Валера пил кофе из пластикового стаканчика.
— Доброе утро, Аглая Сергеевна! — он кивнул мне, но я заметила, как его взгляд задержался на моем лице на долю секунды дольше обычного. — С праздником прошедшим!
— Доброе утро, Валерий. Работаем в обычном режиме, — отрезала я и прошла к лестнице. Мои каблуки чеканили шаг: цок, цок, цок. Громко. Уверенно.
Я знала, что сейчас происходит в учительской. Знала, что они уже выпили по первой чашке чая и успели обсосать все подробности моего вчерашнего исчезновения. Лидия Пуфикова, наверняка, уже соткала целую сеть из догадок и полунамеков.
Я подошла к дверям учительской. На мгновение я замерла, положив руку на холодную латунную ручку. Сердце сделало кульбит и затихло. Вдох. Выдох.
Я распахнула дверь и вошла.
Тишина наступила мгновенно. Это была та самая «вакуумная» тишина, когда десятки людей разом перестают дышать. Инна Марковна, учитель математики, замерла с чайной ложкой в руке. Маша-историчка густо покраснела и уткнулась в журнал. Лидия Пуфикова, восседавшая на своем привычном месте у окна, медленно опустила чашку. В её глазах я увидела жадное, плотоядное ожидание.
Я не стала прятать взгляд. Напротив, я обвела помещение медленным, тяжелым взором завуча.
— Доброе утро, коллеги, — мой голос был идеально поставлен. Никакой дрожи. Только металл.
Я прошла к своей полке, положила сумку. В помещении было слышно только шорох одежды и тиканье настенных часов. Я чувствовала, как их взгляды ощупывают мою спину, ищут изъян, ищут следы вчерашних слез. Но их не было. Мой костюм был идеален, мой пучок не растрепался ни на миллиметр.
Я подошла к кофемашине. Спокойно насыпала зерна, дождалась, пока польется темная струйка. Аромат кофе начал вытеснять липкое напряжение из воздуха.
— Аглая Сергеевна, — медовым голосом пропела Лидия, — мы тут как раз обсуждали... Такой чудесный юбилей был! Жаль, вы так рано ушли. Мы вас искали-искали, хотели тост поднять за главного организатора. И Анатолий Борисович ваш так внезапно испарился...
Она сделала паузу, приглашая меня к оправданиям. Учительская замерла. Все ждали, что я скажу.
Я медленно повернулась к ней, держа в руках горячую чашку.
— Юбилей прошел успешно, Лидия Николаевна. Отчеты по мероприятию жду от всех руководителей секций к обеду. Протоколы должны быть безупречными.
Я отпила глоток обжигающего кофе. Пуфикова прищурилась, её ноздри хищно раздулись.
— А Рената? — не унималась она. — Лобанова наша. Бедная девочка сегодня не вышла. Сказали, прислала смс, что заболела. Прямо внезапно так! Мы уж волнуемся — может, вчера в лаборантской просквозило? Там же окна старые...
Я поставила чашку на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал как выстрел.
— Рената Лобанова в гимназии больше не работает, — сказала я, глядя прямо в маленькие глазки Лидии. — Она уволена по собственному желанию с сегодняшнего числа. Списки по замене её часов уже у директора на подписи.
Я сделала паузу, давая информации впитаться в их умы. Маша-историчка тихо ахнула. Пуфикова побледнела — она явно не ожидала такой скорости.
— У кого-то еще есть вопросы по расписанию? — я снова обвела зал взглядом. — Нет? В таком случае, коллеги, звонок через пять минут. Работаем.