- -
- 100%
- +
Мой внутренний будильник сработал ровно в пять двадцать восемь. За две минуты до того, как электронный писк на тумбочке должен был разрезать серую тишину спальни. Я не открывала глаза сразу. Просто лежала, слушая, как дом медленно просыпается: где-то в недрах стен гудели трубы, за окном по влажному асфальту шуршали шины первых автобусов, а рядом мерно и тяжело сопел Анатолий.
Двадцать лет я просыпаюсь вот так. Минута в минуту. Порядок — это не просто слово, это мой каркас. Если я позволю себе расслабиться хоть на мгновение, всё, что я строила по кирпичику, рухнет. Гимназия, дом, репутация идеальной семьи.
Я осторожно села, опустив ноги на прохладный паркет. Каждая доска здесь была мне знакома. Эту квартиру в старом сталинском доме с потолками под три метра я получила от бабушки. Толя тогда еще работал простым слесарем и только-только начинал «искать себя», меняя одну мастерскую на другую. Пока он искал, я вкалывала на две ставки, брала репетиторство до полуночи и вылизывала каждый угол этого пространства. Теперь здесь был мой ковчег. Моя крепость с дубовыми дверями и идеально расставленными корешками книг в шкафу.
Прежде чем встать, я невольно скользнула взглядом по нижней полке гардероба. Там, за чехлом с моим парадным пальто, в глубокой тени пряталась обувная коробка. Я знала, что там лежит, хотя не открывала её лет пятнадцать. Красный сатин, тонкий ремешок, стертая на носках кожаная подошва. Мои туфли для латины. Иногда, когда Толя уезжал на рыбалку, я доставала их и просто держала в руках. Гладила атлас, вспоминая, как когда-то паркет под моими ногами горел, а музыка заставляла кровь пульсировать в висках. Но это была другая Аглая. Та, которую я надежно похоронила под серым пиджаком завуча по воспитательной работе.
Толя заворочался, что-то пробурчал во сне и перетянул одеяло на свою сторону. Я тихо выскользнула из комнаты.
На кухне пахло чистотой — слабый аромат лимона от вчерашнего моющего средства. Я действовала механически, как отлаженный часовой механизм. Щелчок кофемашины. Тонкий звон ножа о доску. Я готовила завтрак. Анатолий в последнее время начал жаловаться на тяжесть в желудке, поэтому я составила для него диетическое меню. Омлет с бланшированным шпинатом, тост из цельнозернового хлеба, зеленый чай.
— Опять эта трава, Аглаш? — Его голос, хриплый и сонный, заставил меня вздрогнуть.
Он стоял в дверном проеме, почесывая через трикотажную майку округлившийся живот. В сорок пять Толя стал тяжелым, обрюзгшим, его движения утратили былую легкость, которую я когда-то полюбила в молодом автомеханике с золотыми руками.
— Это полезно, Толя. У тебя юбилей гимназии сегодня, нужно быть в форме. Ты обещал помочь с аппаратурой в актовом зале.
— Да помню я, помню, — он сел за стол, брезгливо ковырнув вилкой шпинат. — Вечно ты из всего делаешь министерский прием. Юбилей… Ну, пятьдесят лет школе, и что? Дети те же, душнина та же. Только ты у нас как на параде.
Я промолчала, медленно отпивая свой черный кофе без сахара. Я привыкла к его ворчанию. Это была часть нашего быта, такая же привычная, как шум холодильника. Я знала, что за этим фасадом грубоватого механика скрывается «мой Толя» — человек, который когда-то принес мне первый букет полевых цветов в банке из-под майонеза. Или я просто хотела так думать?
— Я погладила твой костюм, — сказала я, глядя в окно. — Пожалуйста, надень свежую рубашку. Ту, которую ты вчера принес из сервиса.
— А чем та плоха? — он набил рот омлетом, не глядя на меня.
— Она пахнет цехом, Толя. В гимназии будут важные люди. Из департамента приедут, из администрации. Мы — лицо учебного заведения.
— Мы — это ты, Аглая Сергеевна, — он криво усмехнулся. — А я так, принеси-подай. Ладно, надену, не зуди.
Когда он ушел в ванную, я вернулась в спальню. Сумка Толи валялась на кресле. Он часто оставлял вещи в шкафчике на работе, объясняя это тем, что в сервисе пыльно и «приличное» лучше хранить под замком. Вчера он принес пакет со свежевыстиранной, как он сказал, рубашкой.
Я достала её, чтобы разложить на гладильной доске. Ткань была прохладной. Я поднесла утюг, нажала на кнопку подачи пара, и густое облако ударило мне в лицо.
Вместе с влажным теплом поднялся запах.
Это не был запах моего кондиционера «Альпийская свежесть». И это точно не был запах мужского дезодоранта.
Приторная, липкая ваниль. Дешевая, кричащая, она заполнила мои легкие в одно мгновение. Так пахнут в кондитерских лавках или в магазинах косметики для подростков. Сладкий аромат чужой женщины, смешанный с едкими цветочными нотами.
Утюг замер в паре сантиметров от воротничка. В голове что-то коротко и болезненно щелкнуло. Я медленно опустила прибор на подставку и поднесла ткань к самому лицу. Закрыла глаза и вдохнула.
Ваниль. Чужая, наглая ваниль.
Дверь ванной скрипнула, послышались тяжелые шаги. Я не успела убрать рубашку, так и стояла, вцепившись пальцами в край гладильной доски.
— Ну чего застыла? — Анатолий вошел, вытирая голову полотенцем. На его плече виднелся след от вчерашней работы — небольшое масляное пятно, которое он не отмыл. — Утюг сожжешь.
Я медленно повернулась к нему. Мой голос звучал ровно, как на уроке русского языка, когда я объясняю правило, которое класс обязан знать назубок.
— Толя, от этой рубашки странно пахнет. Какой-то... женский парфюм. Очень сладкий.
Он замер. Полотенце на его голове съехало набок, обнажая редеющие волосы. На долю секунды — крохотную, почти неуловимую — в его глазах метнулась паника. Но он тут же справился с собой. Его лицо приняло выражение привычного раздражения.
— Опять началось? — он подошел и грубо вырвал рубашку у меня из рук. — Ты что, теперь ищейкой подрабатываешь?
— Я просто спросила, откуда этот запах, — я старалась держать спину прямо, хотя внутри что-то начало мелко и противно вибрировать.
— Да клиентка вчера была! — рявкнул он, начиная натягивать рубашку прямо на мокрое тело. — На «Мазде» своей приперлась, вся в духах, как клумба. У нее там флакон в салоне разбился, что ли... Весь бокс провонял. Я пока сцепление ей менял, сам как девка стал пахнуть. Я же тебе говорил, что в сервисе всё пропитывается!
Он застегивал пуговицы, путаясь в петлях. Его пальцы, привыкшие к гаечным ключам, выглядели сейчас какими-то неуклюжими.
— Ты говорил, что рубашка была в шкафчике, — тихо напомнила я.
— Так я её туда и повесил! А шкафчик не герметичный, Аглая! Там щели в палец! Вся вонь туда и забилась. Ты что, серьезно сейчас меня допрашиваешь? У тебя в школе перебор с дисциплиной, так ты решила дома педсовет устроить?
Он схватил пиджак и, не глядя на меня, направился к выходу.
— Хватит мне мозг выносить. И так голова с утра раскалывается. Буду я еще оправдываться из-за того, что клиенты воняют... Жди в школе, приду я со своей аппаратурой.
Дверь хлопнула так, что в серванте звякнул хрусталь. Тот самый, который мы покупали на десятилетие свадьбы.
Я осталась стоять посреди спальни. В воздухе всё еще висел этот приторный ванильный след. Разум, мой тренированный, логичный разум завуча, тут же начал выстраивать оправдания. «Клиентка. Конечно. В автосервис приходят разные люди. Толя — простой мужик, он бы не стал так нагло врать. Мы двадцать лет вместе. У нас квартира, общие планы на отпуск в октябре...»
Но червячок уже проснулся. Он не просто грыз, он ввинчивался в самую суть моего спокойствия. Запах был слишком свежим. Слишком… адресным. Как будто кто-то специально пометил его.
Я подошла к зеркалу.
На меня смотрела сорокатрехлетняя женщина. Кожа всё еще гладкая, но в углах глаз залегли тени от вечного недосыпа. Губы сжаты в узкую линию. Никаких лишних эмоций. Мой костюм цвета мокрого асфальта сидел идеально — он скрывал и мою грудь, и талию, и всё то, что могло напомнить о женщине внутри завуча Вернадской.
Я тщательно зачесала волосы назад, стягивая их в тугой, болезненный пучок. Шпилька за шпилькой. Раз. Два. Пять. Каждая — как гвоздь в крышку гроба моих сомнений.
— У тебя всё под контролем, Аглая, — прошептала я своему отражению. — Просто нервы перед праздником. Просто дурацкий освежитель в чужой машине.
Я взяла сумку, проверила наличие папки с речами и ключей от кабинета. Порядок. Всё должно быть в порядке.
Выходя из подъезда, я столкнулась с нашей соседкой, Лидией Николаевной. Она работала секретарем в нашей же гимназии и была главным ретранслятором всех сплетен района.
— Ой, Аглая Сергеевна, доброе утро! — Лидия расплылась в елейной улыбке, поправляя свой аляпистый шарфик. — Нарядная какая! Праздник-то сегодня большой. А Анатолий ваш уже упылил? Видела, как он из подъезда выскочил, аж не поздоровался. Торопится помогать?
— Доброе утро, Лидия Николаевна. Да, у Анатолия много работы с микрофонами. Юбилей требует подготовки.
Я прошла мимо нее, чувствуя на спине её липкий взгляд. Я знала, что она сейчас оценивает длину моей юбки и то, как я держу сумку. В гимназии меня называли «Айсбергом». И я гордилась этим прозвищем. Айсберги не тонут от мелких брызг.
Шагая по направлению к школе, я вдыхала прохладный сентябрьский воздух. Листья уже начали золотиться, дворники лениво скребли метлами по тротуару. Гимназия №5 возвышалась в конце улицы — монументальное здание с колоннами, украшенное сейчас огромным баннером: «Нам 50 лет! Традиции и будущее».
Я вошла через главный вход. Охранник Валера вытянулся в струнку, приветствуя меня. В вестибюле уже суетились старшеклассники, развешивая плакаты. Пахло мелом, свежей краской и предвкушением грандиозного события.
Но в глубине моего сознания, за всеми пунктами плана на сегодня, всё еще пульсировала одна единственная нота. Сладкая. Ванильная. Удушающая.
Я поднялась к себе в кабинет, заперла дверь и на мгновение привалилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Я снова, в сотый раз за утро, попыталась вспомнить: пользовалась ли когда-нибудь я такими духами? Нет. Мой выбор — горький цитрус или морская соль. Эта ваниль была чужой территорией.
— Это просто работа, Аглая, — приказала я себе. — Просто юбилей.
Я села за стол, открыла ежедневник и вычеркнула первый пункт: «Завтрак, подготовка мужа».
Следующий пункт гласил: «Проверка готовности актового зала. 9:00».
Я встала, поправила пиджак и вышла в коридор. Мои каблуки четко отбивали ритм по линолеуму. Цок. Цок. Цок.
Я не знала, что этот ритм — обратный отсчет до момента, когда моя «идеальная» жизнь превратится в пыль под моими ногами. Но пока я была Вернадской. И у меня всё было под контролем.
Глава 2
Белые лепестки, распустившиеся в огромных напольных вазах, источали сладкий, дурманящий аромат, который в сочетании с жаром сотен тел и тяжелым парфюмом приглашенных гостей создавал липкую, удушливую атмосферу.
Я стояла в тени тяжелой бархатной кулисы, прижав к груди планшет с распечатанным сценарием. Мои пальцы в тонких кожаных перчатках — деталь, которую я добавила в последний момент для пущей официальности, — подрагивали, но со стороны я выглядела как изваяние. Завуч Вернадская. Непоколебимая, идеальная, стальная.
На сцене наш хор допевал торжественный гимн гимназии. Мальчики в белых рубашках, девочки в строгих платьях — всё как по линеечке. Я лично проверяла чистоту воротничков перед выходом. Порядок — это единственное, что удерживало мой внутренний мир от сползания в ту серую бездну, которая разверзлась утром в моей спальне.
Ваниль.
Этот проклятый запах всё еще преследовал меня. Он пробивался сквозь лилии, сквозь запах мела и лака для волос. Он сидел в моих ноздрях, как ядовитый шип. Я пыталась убедить себя, что это паранойя. Что Толя прав, и это просто отголосок чужой «Мазды». Но каждый раз, когда я видела его пустое место в первом ряду, в груди что-то болезненно сжималось.
— Аглая Сергеевна, — раздался за спиной вкрадчивый голос нашего директора, Виктора Павловича. — Всё идет блестяще. Вы превзошли саму себя. Департамент в восторге.
Виктор Павлович, мужчина вальяжный, с аккуратно подстриженной седой бородкой и взглядом опытного царедворца, подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим табаком и коньяком — видимо, уже успел приложиться в кабинете с важными гостями.
— Спасибо, Виктор Павлович, — я ответила, не поворачивая головы. Мой взгляд был прикован к пульту звукорежиссера в конце зала. Там должен был находиться Анатолий. — Мы старались.
— Да-да, — директор рассеянно поправил свой шелковый галстук. — Кстати, а где ваш… ммм… технический гений? Я заходил в рубку, там сидит десятиклассник Сидоров. Путает фейдеры, микрофоны фонят. Анатолий Борисович обещал лично проконтролировать трансляцию. Юбилей всё-таки, пятьдесят лет — это вам не шутки.
Я почувствовала, как очередная шпилька в моем пучке впилась в кожу за ухом. Острая, пульсирующая боль была даже приятной. Она отвлекала.
— У Анатолия возникла небольшая заминка с кабелями, — солгала я, и мой голос даже не дрогнул. Годы педагогической практики научили меня врать ученикам про их светлое будущее, так почему бы не соврать директору про мужа? — Он проверяет соединения в серверной. Скоро будет.
— Ну, пусть поторапливается, — Виктор Павлович похлопал меня по плечу. Рука была тяжелой и влажной. — После официальной части будет фуршет для ветеранов. Вы нужны там во всеоружии.
Он ушел, а я осталась стоять, чувствуя, как под мышками нарастает влажный холод. Где он? Телефон Толи был вне зоны доступа с самого обеда. Он завез аппаратуру утром, буркнул что-то невнятное про «докупить переходник» и исчез.
На сцене начался «Юбилейный вальс». Десять пар кружились в ритме музыки, их тени метались по стенам, украшенным золотыми цифрами «50». Я смотрела на них и видела нас. Двадцать лет назад. Толя тогда еще не был таким тяжелым. Он вел меня уверенно, его ладонь на моей талии была горячей. Он шептал мне на ухо, что я — его самая главная победа.
Куда делся тот человек? И когда он превратился в того, кто прячет глаза и пахнет дешевой кондитерской?
Я больше не могла здесь стоять. Этот зал, полный фальшивых улыбок и пафосных речей, начал на меня давить. Мне нужно было найти его. Прямо сейчас. Чтобы он просто посмотрел мне в глаза и сказал, что я дура. Что я всё придумала.
Я бесшумно выскользнула из-за кулис и вышла в коридор.
Здесь царил полумрак. Свет был выключен для экономии, лишь дежурные лампы отбрасывали длинные, уродливые тени на линолеум. Звуки праздника мгновенно стали приглушенными, как будто я нырнула под воду. Гул аплодисментов, доносившийся из зала, напоминал шум прибоя.
Я шла по знакомым коридорам, и мои каблуки выбивали тревожную дробь. Цок-цок-цок. Гимназия №5 была моим домом больше, чем та квартира в сталинке. Я знала здесь каждую трещину на потолке, каждый скрип половицы. Но сейчас школа казалась мне чужой. Огромным, затаившимся зверем.
Возле лестницы, ведущей ко второму блоку, я увидела фигуру. Лидия Пуфикова. Секретарша. Она стояла у окна, прижимая к груди бокал с чем-то подозрительно похожим на коньяк из директорских запасов. Её наряд — розовое платье в пайетках, которое на её необъятной фигуре выглядело как обертка от огромной конфеты — поблескивал в сумерках.
— Ой, Аглая Сергеевна! — она едва не выронила бокал, увидев меня. На её лице мгновенно расплылась та самая улыбка, которую я ненавидела больше всего на свете. Смесь подобострастия и ядовитого любопытства. — А вы чего не в зале? Такое торжество! Виктор Павлович прямо расцвел.
— Работаю, Лидия Николаевна, — я попыталась пройти мимо, но она сделала шаг в сторону, перегораживая мне путь.
— Все мы работаем, — она икнула и прикрыла рот пухлой ладошкой с ярко-алым маникюром. — А муж ваш — просто золото. Такой труженик. Я его видела часок назад, бежал куда-то, весь в мыле. Я ему говорю: «Анатолий Борисович, присядьте, шампанского пригубите», а он — нет, говорит, надо аппаратуру налаживать. В лаборантскую побежал, во второй блок.
Моё сердце пропустило удар. Второй блок. Там находились кабинеты химии и биологии. Старое крыло, которое сейчас почти не использовалось из-за юбилея — все занятия отменили.
— В лаборантскую? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком заинтересованно.
— Ну да, — Лидия Николаевна придвинулась ближе. От неё пахло спиртным и каким-то тяжелым, «советским» парфюмом. — Там же щиток запасной. Он сказал, что трансляция может вырубиться, если не проверить.
Она замолчала, глядя на меня своими маленькими, заплывшими жиром глазками. В них светилось странное, нездоровое возбуждение. Как будто она знала что-то, чего не знала я. И это знание доставляло ей физическое удовольствие.
— А еще там Рената наша, практикантка англичанка, — добавила она шепотом, обдавая меня парами алкоголя. — Пошла туда за картами какими-то для стенда, да так и не вернулась. Я вот думаю — не случилось ли чего? Щитки — дело опасное. Аппаратура там старая, скрипит всё, стонет...
Она сделала ударение на слове «стонет» и противно хихикнула.
— Лидия Николаевна, идите в зал, — мой голос стал ледяным. — И бокал оставьте. На рабочем месте пить запрещено.
— Да я что... я ничего... — она обиженно выпятила нижнюю губу. — Я же как лучше. Просто звук там такой… странный из лаборантской доносится. Скрипит оно там всё. Вы бы проверили, Аглая Сергеевна. А то, не дай бог, замкнет или вспыхнет. А мы тут празднуем…
Она развернулась и пошла прочь, покачивая бедрами. А я осталась стоять в темноте коридора.
Слова Пуфиковой упали в мою душу, как камни в глубокий колодец. «Скрипит… стонет… практикантка».
Я знала Ренату Лобанову. Двадцать два года. Длинные ноги, пустые глаза и вечно расстегнутая верхняя пуговица на блузке. Она появилась в нашей гимназии месяц назад и сразу стала объектом вожделения всех старшеклассников и предметом пересудов в учительской. Она была воплощением всего того, что я презирала: легкомысленности, поверхностности и наглой, бьющей в глаза молодости.
Я посмотрела в сторону темного перехода во второй блок. Длинный коридор казался бесконечным тоннелем. В его конце была дверь лаборантской.
Разум кричал мне: «Вернись в зал! Это Пуфикова, она просто пьяная дура, она хочет тебя уколоть!». Но ноги уже несли меня вперед.
Я шла по переходу, и каждый мой шаг отдавался гулким эхом в пустых классах. Здесь не пахло лилиями. Здесь пахло старой бумагой, пылью и тем самым специфическим школьным холодом, который не выветривается даже летом.
Я остановилась перед дверью с табличкой «Лаборантская. Кабинет химии».
Тишина.
Но это была не та тишина, которая бывает в пустых помещениях. Это была тишина, наполненная присутствием. Скрытая, затаенная.
Я протянула руку к дверной ручке. Она была холодной и скользкой. Моё дыхание стало частым и поверхностным. В голове пульсировала только одна мысль, которая перекрывала все правила приличия, весь мой педагогический кодекс, всю мою гордость:
«Только бы не ваниль. Пожалуйста, Господи, пусть там пахнет только хлоркой и старыми реактивами».
Я нажала на ручку. Дверь была не заперта. Она медленно, с едва слышным стоном петель, начала открываться внутрь.
И в этот момент из щели в коридор вырвался запах.
Густой. Приторный. Ванильный.
Мир вокруг меня пошатнулся. Звуки вальса из актового зала, которые всё еще доносились откуда-то издалека, превратились в издевательский, хаотичный шум. Я сделала шаг вперед, в полумрак комнаты, заставленной шкафами с колбами и скелетами.
Я еще ничего не видела, но я уже всё знала. Мой «идеальный» брак, мой «верный» Толя, моя двадцатилетняя «крепость» — всё это существовало ровно до этой секунды.
Я толкнула дверь сильнее.
— Толя? — мой голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.
За шкафами, там, где стоял большой демонстрационный стол, что-то задвигалось. Послышался шорох одежды и сдавленное, испуганное дыхание.
Я зашла за угол.
Свет из окна, падающий на стол, выхватил две фигуры. Мужчина в белой рубашке — той самой, которую я гладила утром. Его брюки были спущены до колен. И девушка, чьи ноги в тонких капроновых колготках были закинуты ему на плечи. Её голова была откинута назад, а на столе, среди стеклянных пробирок, валялась её расстегнутая блузка.
Рената Лобанова.
Они замерли. В этой позе, в этом грязном, животном моменте. Анатолий медленно повернул голову. Его лицо было красным, потным, с капельками влаги на лбу. В глазах не было ужаса. Только тупое, животное недоумение. Как у пойманного в свете фар зверя.
А в воздухе… в воздухе стоял такой аромат ванили, что меня начало подташнивать.
Я стояла и смотрела на них. Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Не плачет, не кричит, а просто превращается в лед. Клетка за клеткой.
Я не была готова к этому. К этой пошлости. К этому столу для химических опытов. К этим ногам Ренаты.
Но я была Аглаей Вернадской. И я знала, что делать, когда ситуация выходит из-под контроля.
— Продолжайте, — сказала я голосом, в котором не было ни капли тепла. — Не хочу мешать техническому обслуживанию гимназии.
Я развернулась, чтобы уйти, но мой взгляд упал на массивную вазу из богемского хрусталя, стоявшую на полке рядом. Подарок выпускников прошлого года. Тяжелая, граненая, она блеснула в полумраке.
Я не думала. Моя рука сама потянулась к ней.
Это был единственный звук, который разорвал тишину второго блока. Звон разбитого хрусталя о стену прямо над их головами. Осколки дождем посыпались на стол, на спину Толи, в волосы Ренаты, которая наконец-то сообразила взвизгнуть.
Я не обернулась. Я вышла из лаборантской, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Глава 3
Мир не рухнул с грохотом. Он начал рассыпаться тихо, с едва слышным шорохом, как осыпается старая побелка в заброшенном классе.
Я замерла в дверном проеме, и время в лаборантской превратилось в густой, липкий кисель. Моё зрение, обычно панорамное, сузилось до крошечного пятна, выхваченного тусклым светом дежурной лампы. Этот свет дрожал, отражаясь в стеклянных пузатых колбах на полках, и рисовал на стенах уродливые, ломаные тени.
Запах ванили здесь был концентрированным, почти осязаемым. Он облеплял горло, мешая дышать, впитывался в ткань моего серого пиджака. К нему примешивался едкий душок формалина и старой пыли — вечных спутников школьных лаборантских.
Толя дернулся. Его потная спина, обычно такая родная и надежная, сейчас казалась чужеродным объектом, каким-то бесформенным куском бледного теста. Он начал нелепо суетиться, пытаясь одновременно прикрыться и натянуть брюки, которые зацепились штаниной за ножку стола.
— Аглая… — выдохнул он, и в этом звуке не было раскаяния. Только вязкая, тяжелая досада. — Черт, ну зачем ты пришла? Вечно ты со своим контролем, даже здесь…
Я смотрела не на его лицо. Мой взгляд прикипел к демонстрационному столу. Там, под лопаткой Ренаты, лежала моя методичка по «Слову о полку Игореве». Синяя обложка, которую я собственноручно обклеила прозрачной пленкой, чтобы не пачкалась. Мой труд, мои бессонные ночи над конспектами теперь служили подстилкой для этой сцены. На обложке виднелся жирный мазок помады и какой-то грязный след от его ладони.
Это ударило сильнее, чем сам факт измены. Моя жизнь, аккуратно разложенная по папкам и параграфам, была использована как ненужный хлам.
Рената Лобанова наконец сообразила прикрыть грудь своей расстегнутой блузкой. Она не выглядела раздавленной. В её глазах, подернутых испугом, я разглядела нечто иное. Торжество. Мелкое, пакостное ликование девчонки, которая сумела увести мужика у «самой Вернадской». Она смотрела на меня, тяжело дыша, и в её растрепанных волосах запутался блик от лампы. Она была молодой. Гладкой. Совершенно пустой. И именно на эту пустоту мой Толя променял двадцать лет нашего «вместе».
— Оденься, — мой голос прозвучал так, будто я читала условия диктанта. Сухо, отчетливо, без единой лишней вибрации. — И ты, Лобанова, тоже. Не заставляй меня вызывать клининговую службу для дезинфекции стола.
Толя наконец справился с брюками. Он стоял, нелепо заправив рубашку лишь наполовину. На его щеке алел свежий след от помады — как клеймо, как насмешка.
— Аглаш, ну ты же взрослая женщина, — начал он, и в его голосе прорезались те самые нотки, которыми он обычно оправдывал свои опоздания с работы. — Ты сама меня довела. Твои правила, твои графики, твои шпильки в пучке… Я здесь задыхаюсь. А с ней… с ней я живой. Понимаешь?
Я не понимала. Я видела перед собой чужого человека. Мужчину с покрасневшим лицом, который за двадцать лет так и не научился достойно проигрывать. В его «я живой» слышалось обычное «я трус».
Мой взгляд переместился на полку за их спинами. Там, среди пыльных справочников, стояла ваза из богемского хрусталя. Тяжелая, с острыми гранями, она была подарком моего первого выпуска. Дети скидывались, выбирали, верили, что их любимая учительница будет ставить в неё самые красивые цветы.