- -
- 100%
- +
Одежда никогда не лжет. Люди наивно полагают, что стоит накинуть на плечи итальянскую шерсть, укутаться в непродуваемый кашемир или спрятаться за редким мехом, как их истинная суть надежно скроется от посторонних глаз. Они думают, что покупают себе новый статус, новую непробиваемую кожу. Но изнанка всегда выдает правду. По неравномерному весу пальто, по оторванной петельке, по скоплению мелкого мусора на дне карманов и, главное, по запаху воротника я могу прочитать человека так же легко, как открытую книгу.
Здесь, в цокольном этаже торгового центра «Северное сияние», я - невидимый архивариус чужих тайн. Мое царство пахнет мокрой овечьей шерстью, талым снегом, резиной зимних сапог и пережженным кофе из автомата, стоящего у эскалатора. Это нижний мир нашего северного города, зажатого между черными скалами и вечно дымящимся, незамерзающим морем. Сюда спускаются, чтобы оставить тяжесть зимы на моих стойках и подняться наверх, к неоновому свету бутиков, налегке. А я остаюсь внизу.
Я сижу на высоком рабочем стуле за длинным барьером гардероба. Моя спина выпрямлена, плечи развернуты. Единственная уступка возрасту и стоячей работе - дорогие, массивные ортопедические ботинки на толстой рифленой подошве. Я купила их сама, втайне от мужа, долго выбирая колодку. На Севере экономить на ногах - значит добровольно сдать себя в утиль. Я не жалуюсь на гудящие к вечеру икры. Я просто делаю свою работу.
В минуты затишья, когда поток посетителей иссякает, я вяжу. Аркадий, мой муж, называет это «милым старческим ковырянием», снисходительно похлопывая меня по плечу перед гостями. Если бы он только знал, насколько сильно ошибается. Вязка традиционного поморского свитера - это не бездумное перебирание металлических спиц. Это строгая, безжалостная математика. Лицевая, изнаночная, три петли сбросить на вспомогательную нить, перекрест, накид. Я держу в голове многоуровневую пространственную схему, сложнейший геометрический орнамент, который нельзя нарушить ни на миллиметр. Ошибка в одной петле неизбежно приведет к перекосу всего полотна.
Это вязание - мой способ контролировать реальность. Мой спасательный якорь, доказывающий, что мой разум остер, как и сорок лет назад, вопреки тому, что пытается внушить мне собственный муж.
Ступени эскалатора лязгнули, выплевывая очередную порцию посетителей. В подвал спустилась женщина. Я не раз видела ее в городе, да и здесь, в торговом центре, девчонки из администрации часто шептались о ней. Анастасия Чернова. Аудитор, помогающая местным бизнесменам оптимизировать налоги. Хотя сама она предпочитает, чтобы ее называли Лавандой. Ей немного за сорок, и она совершенно не похожа на карикатурную содержанку с пустыми глазами. В ее движениях есть хищная, просчитанная грация умной женщины, которая знает цену деньгам и умеет их забирать у тех, кто слабее.
Она подошла к барьеру, принеся с собой сквозняк колючего мороза и шлейф удушающе дорогого парфюма с тяжелыми нотами пачули. Никаких пренебрежительных вздохов или хамских реплик. Она просто сняла с плеч эксклюзивную, струящуюся серебром шубу из полярного песца и положила ее на гладкий пластик стойки. Она смотрела не на меня, а сквозь меня. Для нее я была функцией, частью интерьера, бессловесным механизмом по выдаче номерков.
- Пожалуйста, - ровным голосом произнесла я, принимая вещь.
Я протянула ей тяжелый латунный номерок с выбитой цифрой сорок два. Лаванда подхватила его наманикюренными пальцами, развернулась на каблуках и пошла к лестнице.
Я перекинула шубу через руку. Вес оказался внушительным, словно я держала убитого зверя. Настоящий, густой мех всегда тяжел, но здесь было что-то еще. По должностной инструкции мы обязаны проверять карманы тяжелых зимних вещей, прежде чем вешать их на тонкие плечики. Забытые связки ключей или увесистые смартфоны могут оттянуть ткань, порвать нежный шелк подкладки под собственной тяжестью, и тогда скандала с дирекцией не избежать.
Мои пальцы, привыкшие к слепому чтению рельефа, нырнули в правый карман.
Там лежал холодный кусок металла. Я вытащила предмет на тусклый свет подвала. Это была массивная, защищенная от ударов флешка из оружейной стали. А следом за ней на стойку выпал смятый, небрежно скомканный бумажный чек.
Обычный мусор, который люди машинально суют в карманы после покупок. Я уже собиралась вернуть всё обратно, но мой взгляд, натренированный выхватывать малейшие нарушения в узорах, зацепился за знакомый логотип на скомканной термобумаге.
«Арктик-Хантер». Сеть магазинов моего мужа.
Я разгладила чек подушечками пальцев. Сервисный центр. Услуга: полное техническое обслуживание снегохода, замена гусеницы. Дата - вчерашний день. И чуть ниже, в графе идентификации, был пропечатан государственный номер техники.
Семь. Четыре. Ноль. Два.
Я помнила эти цифры наизусть. Не потому, что я гений, а потому, что именно я последние двадцать лет оплачиваю все счета, транспортные налоги и страховки на его бесконечные игрушки. Это был личный снегоход Аркадия. Тот самый, на котором он якобы уехал на мужскую охоту с компаньонами три дня назад.
Но страшнее чека было другое. От шелковой подкладки кармана, пробиваясь сквозь душный женский аромат пачули, потянуло едва уловимым, но абсолютно узнаваемым запахом. Резкий, специфический аромат хвои, смешанный с щелочью и сладковатой химией.
Ballistol. Элитная немецкая оружейная смазка.
Аркадий использует только ее. Он часами медитативно чистит свои карабины в домашнем кабинете, и этот запах намертво въедается в кожу его рук, в манжеты его свитеров, в его волосы. Так мог пахнуть только мой муж. И этот запах был здесь, глубоко в кармане чужой женщины.
В дешевых романах пишут, что в такие моменты мир рушится. Что обманутая жена кричит, падает в обморок или бьет посуду. Но Север приучает к совершенно другой реакции на боль. Когда ты проваливаешься под лед в черную, обжигающую воду, кричать нельзя - легкие мгновенно спазмируются от холода, и ты камнем пойдешь ко дну. Нужно плотно сжать челюсти, заморозить панику и искать светлое пятно полыньи.
В моей груди не вспыхнул пожар. Вместо этого я почувствовала, как по венам потек жидкий азот. Сердце сделало один болезненный, тяжелый удар о ребра и перешло на медленный, глухой ритм выживания.
Пазл, который не складывался последние полгода, вдруг собрался в идеальную, ужасающую своей жестокостью картину.
Я вспомнила, как Аркадий смотрел на меня вчера за завтраком. Его бархатный, сочувствующий голос: «Дашенька, ты снова не выключила конфорку. Ну как же так? Совсем память сдает. Тебе нужно больше отдыхать». Я вспомнила, как не могла найти свои очки для чтения, которые точно оставляла на тумбочке, а он вытащил их из холодильника со скорбным вздохом. Я вспомнила его разговоры по телефону с нашей взрослой дочерью Кирой, где он, нарочито понизив голос, рассказывал о моей «прогрессирующей рассеянности и старческой деменции».
Он не заботился обо мне. Он методично, день за днем, выстраивал непроницаемые декорации моего безумия. Он сводил меня с ума.
Измена - это просто грязь. Мужчины изменяют, так бывает. Но Аркадий не просто завел молодую любовницу. Он планировал убрать меня с доски так, чтобы не делить имущество при грядущем разводе. Сорок лет брака. Сорок лет я была его невидимым тылом, отказывала себе в карьере, вела его бухгалтерию в лихие девяностые, когда за ошибку в цифрах могли убить. А теперь я стала старым, отслужившим свое механизмом, который нужно списать на свалку, предварительно сняв все ценные детали.
Я аккуратно свернула чек. Взяла тяжелую стальную флешку.
Мой взгляд метнулся к каморке администратора гардероба. Михалыч ушел на плановый обход этажей, его не будет минут двадцать. На его заваленном бумагами столе гудел старый системный блок, монитор приветливо светился незапароленным рабочим столом.
Я не хакер из шпионских фильмов. Мне шестьдесят пять лет, но я не выжившая из ума старуха, какой меня пытается выставить собственный муж. Я подошла к компьютеру и вставила стальную флешку в свободный разъем. Затем достала из своей сумки ключи от квартиры. На брелоке висела моя личная, дешевая пластиковая флешка - я всегда носила ее с собой, чтобы распечатывать PDF-схемы сложных узоров в копицентре за углом, потому что читать с бумаги мне было удобнее, чем с экрана телефона. Я воткнула ее в соседний порт.
Экран мигнул. Открылось окно с чужими папками.
«Аудит 2023». «Реструктуризация». «Офшор - Кипр». «Ликвидация Арктик-Хантер».
Они с Лавандой готовили полное фиктивное банкротство сети. Вывод всех активов в неучтенную наличность и на закрытые зарубежные счета. Черная касса. Внутренние документы, таблицы, сканы поддельных договоров. Все то, что должно было оставить меня с нулем на банковском счету и статусом сумасшедшей бабки в дешевом психоневрологическом интернате.
Мои руки не дрожали. Выделить все. Копировать. Вставить на мой накопитель.
Зеленая полоска загрузки поползла по экрану. Медленно. Слишком медленно для старого компьютера. Каждая секунда казалась вязкой, как холодный мазут. Я смотрела на бегущие цифры процентов, и с каждым скопированным мегабайтом моя слепая, многолетняя преданность мужу сгорала дотла. На ее месте рождалась ледяная, расчетливая ярость.
Девяносто восемь процентов. Сто. Копирование завершено.
Я выдернула свою флешку-брелок и спрятала ее в глубокий внутренний карман, поближе к телу. Флешку из оружейной стали и скомканный чек я вернула в правый карман песцовой шубы Лаванды, положив их точно так же, как они лежали до этого. Я повесила вещь на прочные деревянные плечики в закрытой секции гардероба, аккуратно расправив густой серебристый мех. Ни одной складки. Все идеально.
Остаток смены прошел в глухом вакууме. Я выдавала куртки, принимала номерки, кивала посетителям. Я работала как хорошо смазанный, безотказный механизм, пока внутри меня с грохотом перестраивалась целая вселенная.
За полчаса до закрытия торгового центра появилась она.
Лаванда спустилась по эскалатору, увлеченно печатая что-то в телефоне. Она подошла к стойке и, даже не поднимая глаз, бросила латунный номерок номер сорок два на пластик.
Я принесла ее шубу. Она привычным, хозяйским жестом скользнула в рукава, поправила воротник. И в этот момент она подняла глаза.
Наши взгляды пересеклись всего на секунду. Она ожидала увидеть затертую жизнью пенсионерку, прозрачное стекло, удобный обслуживающий персонал. Но я больше не была прозрачной. Я смотрела на нее с кристальной, пугающей ясностью хищника, который только что обнаружил свежий след добычи. Я знала ее тайну. Я видела ее насквозь, до самого грязного дна.
Лаванда вдруг осеклась. Ее ухоженное лицо на мгновение напряглось, словно она физически почувствовала ледяной сквозняк. Она зябко передернула плечами, плотнее запахивая тяжелый мех на груди, сухо бросила ничего не значащее «до свидания» и торопливо зашагала к выходу, стараясь больше не оборачиваться.
Я дождалась конца смены. Заперла кассу, выключила свет в подвале. Сняла рабочую униформу и надела свое плотное, темно-серое шерстяное пальто прямого кроя. Замотала шею теплым шарфом.
Когда я вышла из стеклянных дверей «Северного сияния» на улицу, город уже окончательно накрыла полярная ночь. Ветер с Баренцева моря швырял в лицо жесткую, колючую снежную крошку. Надвигалась метель. Высокие уличные фонари раскачивались, вырывая из непроглядной темноты рваные белые вихри.
Я стояла на крыльце, полной грудью вдыхая обжигающий воздух. Через час я открою тяжелую дверь своей элитной квартиры с полами с подогревом. Аркадий выйдет мне навстречу из кухни. От него будет пахнуть дорогим табаком и ужином. Он улыбнется своей фирменной, заботливой улыбкой, привычно заберет у меня сумку и мягко, с деланной тревогой спросит: «Как прошел день, Дашенька? Ты не забыла принять свои таблетки?».
И я улыбнусь ему в ответ. Я сыграю роль глупеющей, покорной, медленно угасающей жены так безупречно, как не играла никогда в своей жизни.
Я спустилась по обледенелым ступеням и уверенно шагнула в ревущую темноту. Я возвращалась не домой. Я возвращалась на территорию врага. И Север был на моей стороне.
Глава 2. Мягкие стены
- Как прошел день, Дашенька? - мягко, с деланной тревогой спрашивает Аркадий, выходя мне навстречу в коридор. Он улыбается своей фирменной, заботливой улыбкой и привычным жестом забирает мою тяжелую сумку. - Ты не забыла принять свои таблетки? У нас в прихожей теперь целая лужа от твоих ботинок, ну кто же так стряхивает снег...
Я переступаю порог нашей элитной квартиры, и тяжелая бронированная дверь с глухим щелчком отсекает вой полярной пурги. Я оказываюсь в идеальном, душном аквариуме. Здесь всегда плюс двадцать четыре градуса. Подогрев полов из светлого керамогранита мгновенно начинает печь ступни.
На Аркадии уютный, дорогой джемпер из бельгийской шерсти жемчужного цвета, на талии повязан темный кухонный фартук. Мой муж никогда не был бытовым инвалидом. Он терпеть не может чужих людей в доме, поэтому мы не держим прислугу, и Аркадий блестяще умеет обслуживать себя сам. Более того, он любит готовить. По квартире плывет густой, плотный аромат запеченной свиной шеи с розмарином.
- Я не забыла про таблетки, Аркаша. Просто отвлеклась, - покорно отвечаю я, снимая пальто.
- Значит, забыла, - сочувственно вздыхает он. - Иди мой руки. Я сам принесу тебе лекарство после ужина. Тебе нужен строгий режим.
Он проходит мимо, и я замираю. Сквозь запах жареного мяса, розмарина и дорогого трубочного табака я улавливаю это. Едва заметный, маслянистый, едкий химический след. Ballistol. Тот самый запах, которым насквозь пропиталась подкладка эксклюзивной песцовой шубы Лаванды. Запах чужого кармана. Запах измены.
Я прохожу в гостиную. На стене, прямо над массивным кожаным диваном, висит гордость Аркадия - искусно сделанное чучело канадской рыси. Аркадий подстрелил ее пятнадцать лет назад. Таксидермист вставил зверю блестящие, желтые стеклянные глаза, которые всегда кажутся влажными. Рысь застыла в вечном, мертвом оскале. Раньше я старалась не смотреть на нее, мне было физически неприятно. Сегодня я смотрю ей прямо в стеклянные зрачки и понимаю: для мужа я ничем не отличаюсь от этого трофея. Просто шкура на каркасе, которая начала портиться, пылиться и занимать слишком много места.
Мы садимся ужинать за кухонный остров, покрытый слэбом из черного мрамора. Аркадий накладывает мне порцию мяса, наливает горячий чай в мою любимую прозрачную кружку из тонкого стекла. Он рассказывает о том, как прошел его день в офисе, сетует на задержки поставок зимней экипировки из-за штормового предупреждения. Его нож с тихим, выверенным скрипом режет волокна мяса по фарфоровой тарелке. Его речь плавная, логичная. Он идеален. И в этом заключается абсолютный ужас.
- Соус забыл, - вдруг спохватывается он и встает к холодильнику.
Я тянусь к салфетнице. В этот момент мое боковое зрение, десятилетиями натренированное выхватывать малейшие неровности в узоре сложной вязки, фиксирует едва уловимое движение. Проходя мимо меня, Аркадий неуловимым, текучим движением запястья сдвигает мою кружку с чаем. Ровно на пару сантиметров. Теперь стеклянное дно наполовину висит над пропастью черного мраморного края.
Он возвращается с соусником и садится напротив, подпирая подбородок рукой. Ждет.
Вот как это работает. Механика безумия, собранная вручную, деталь к детали. Если я сейчас потянусь за чаем и не замечу подвоха, кружка упадет. Если я замечу и испуганно отодвину ее на место, он скажет, что я сама поставила ее на край и забыла. В любом случае я окажусь старой, неуклюжей дурой с прогрессирующим склерозом.
Мой пульс замедляется. В груди разливается знакомое, спокойное чувство ледяной воды.
Я не буду оправдываться. Я не буду спорить. Я дам ему то, чего он ждет.
Я заношу руку над столом, чтобы взять солонку, и с силой, точно рассчитанным движением предплечьябью по стеклянному боку кружки.
Хруст. Звон. Горячий чай разлетается по столешнице, осколки брызгают на пол.
- Ох, Даша! - Аркадий мгновенно вскакивает. В его голосе нет злости, только густое, приторное сочувствие. Он обходит стол, берет меня за плечи и мягко отодвигает от лужи. - Координация совсем ни к черту стала. Ну как же так? Ничего не трогай, не дай бог порежешься. Тебе нужно больше отдыхать. Иди в спальню, я сам все уберу.
Я опускаю голову. Мои плечи покорно поникают. Я смотрю на лужу чая на полу и прячу за этой навязанной слабостью жесткую, циничную усмешку. Он думает, что дрессирует меня. Он не понимает, что с этой секунды я наблюдаю за ним из темноты капкана, который он сам же расставил.
Спустя полчаса я сижу на кровати. Аркадий заходит в комнату, неся в руке стакан воды и капсулу.
- Держи, дорогая. Выпей при мне, - он ласково подает мне лекарство.
Я беру капсулу подушечками указательного и большого пальцев. Мои руки - это мой главный инструмент. Я могу вслепую, на ощупь определить толщину овечьей шерсти, найти микроскопический узелок на пряже, отличить дешевый акрил от дорогого мериноса. Кожа на моих пальцах помнит всё.
Оболочка этой капсулы чуть более глянцевая. Она на долю миллиметра толще моих обычных сердечных таблеток, а ее вес распределен иначе. Внутри не рыхлый порошок, а что-то более плотное.
Он подменил препарат. Пустышка? Или легкое седативное, чтобы завтра у меня кружилась голова на эскалаторе в торговом центре, и наша дочь Кира, которой он наверняка позвонит утром, выслушала очередную порцию его вздохов о моей неадекватности?
- Спасибо, Аркаша, - бесцветным голосом говорю я.
Я кладу капсулу в рот. Делаю большой глоток воды, запрокидываю голову, правдоподобно имитируя глотательное движение. Но таблетка плотно зажата между десной и внутренней стороной щеки.
- Спокойной ночи, - он гладит меня по седым волосам, заботливо укрывая одеялом.
Я жду пять минут, слушая, как он включает воду в душевой. Затем тихо встаю, иду в гостевой санузел и выплевываю размокшую, липкую капсулу в фаянсовую раковину. Включаю холодную воду и смотрю, как она исчезает в сливе. Я поднимаю глаза на зеркало. Оттуда на меня смотрит женщина шестидесяти пяти лет. Никаких чудес не произошло - у меня все те же глубокие морщины у рта, все та же сухая кожа. Но в глазах больше нет мутной пелены смирения. Там горит расчетливый, северный лед.
Полярная ночь за окном глушит все звуки. В нашей квартире установлена тотальная шумоизоляция, поэтому тишина здесь имеет физический вес, она давит на барабанные перепонки.
Три часа ночи. Аркадий спит. Его дыхание ровное, глубокое. Человек, лишенный совести, всегда спит младенческим сном.
Я бесшумно ступаю по паркету в темноте. Прохожу на кухню и подсвечиваю пространство только тусклой желтой лампой над вытяжкой. Достаю из комода свой старенький, тяжелый ноутбук, который использую для поиска схем вязания.
Из внутреннего кармана сумки я достаю дешевую пластиковую флешку. Разъем щелкает. На экране всплывает окно с чужими тайнами.
Я пролистываю скопированные днем папки: «Аудит 2023», «Офшор - Кипр», «Ликвидация». Эти бухгалтерские махинации Лаванды меня сейчас мало интересуют. Но среди них мой взгляд цепляется за скрытую директорию с невинным названием «Архив_личное_Д».
Дважды кликаю по тачпаду.
Внутри лежат отсканированные документы в формате PDF. Я открываю первый. Это глянцевая рекламная брошюра. «Закрытый психоневрологический интернат "Сосновый бор", Ленинградская область. Профессиональный уход за пациентами с тяжелыми формами деменции». Ниже прикреплен прайс-лист на VIP-размещение в изолированной палате с решетками на окнах.
Я открываю следующий файл.
Черновик искового заявления. «Об установлении опеки и признании недееспособной Наумовой Дарьи Сергеевны, в связи с прогрессирующей сосудистой деменцией и неспособностью отдавать отчет своим действиям». В самом низу - контактные данные адвоката, специализирующегося на лишении дееспособности без согласия пациента.
Текст на экране расплывается, но не от слез. Мои зрачки расширяются, пытаясь впитать масштаб этого предательства.
Значит, простого развода не будет. При разводе ему пришлось бы отдать мне половину своей империи - половину сети «Арктик-Хантер», которую мы начинали строить вместе в бандитские девяностые, когда я вела его черную кассу в тетрадке. Половину счетов. Половину этой роскошной квартиры.
Чтобы не делиться, он решил меня стереть. Вычеркнуть из реестра живых людей. В таком интернате, накачанная дешевыми транквилизаторами, я не проживу и двух лет. Я превращусь в овощ, пускающий слюни на клеенку, а он станет моим законным опекуном. Он будет жить с молодой Лавандой, тратить наши общие деньги, настраивать против меня Киру и принимать соболезнования от друзей семьи.
Совершенный план. План человека, который окончательно списал меня в утиль.
Я аккуратно закрываю окна. Нажимаю «Безопасное извлечение устройства». Вытаскиваю флешку и сжимаю ее в кулаке так сильно, что пластиковые края впиваются в кожу, оставляя глубокие полулунные следы.
Я не плачу. Боль, которая должна была разорвать мне грудную клетку, трансформируется в нечто иное. В холодную, структурированную энергию. На Севере выживает не тот, кто громче кричит о помощи, а тот, кто умеет экономить тепло и бить точно в цель.
Я убираю ноутбук. Иду в коридор и бесшумно выдвигаю встроенную гладильную доску. Открываю шкаф и достаю свою запасную рабочую униформу гардеробщицы - плотную темно-серую блузку из жесткой ткани.
Включаю утюг. Вода в резервуаре закипает.
Я ставлю раскаленную подошву на ткань, нажимаю на кнопку подачи пара. Короткий, агрессивный пшик разрывает ночную тишину. Я методично, с нажимом веду утюгом по ткани, выглаживая идеальные, острые стрелки на рукавах.
Я глажу свою броню. Завтра я спущусь в подвал торгового центра, приму тяжелые пальто у десятков людей и продолжу плести узор своей собственной реальности. Аркадий хочет признать меня недееспособной? Он хочет сыграть в сумасшествие?
Я дам ему такое безумие, от которого он захлебнется.
Утюг шипит во второй раз, оставляя на серой ткани безупречно ровный след. Я готова.
Глава 3. Крыса в подвале
Резкий грохот отскочившего от кафеля пластикового ведра перекрыл монотонный гул старой вытяжки.
- Твою же мать, а! Чуть с ног не сбил, придурок дерганый! - Нэля ввалилась в подсобку за гардеробом, тяжело дыша и изрыгая цветистые, совершенно непечатные проклятия.
От нее, как всегда, несло едкой хлоркой, дешевым яблочным мылом и ядреным цветочным дезодорантом, которым она пыталась перебить запах пота. Нэля стянула с рук желтые резиновые перчатки и швырнула их на гладильную доску. Ее крупное лицо пошло красными пятнами, а грудь под выцветшим синим халатом ходила ходуном.
Я не вздрогнула. Мои пальцы продолжали методично, один за другим, нанизывать тяжелые латунные номерки на металлический штырь стойки. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок.
- Что случилось, Нэля? - ровным, тихим голосом спросила я, не поднимая глаз от своей работы.
- Да наркоман какой-то! Или ворюга! - Нэля всплеснула руками, едва не смахнув стопку забытых посетителями шарфов. - Я полы намываю у запасного выхода, где разгрузка. А там дверь приоткрыта. Смотрю - у мусорных баков какие-то хмурые мордовороты трутся. И тут этот выскакивает, прямо из-за коробок, глаза по пятаку, бледный как поганка. Шмыг в дверь - и по коридору! Я ему ору: «Куда прешь по намытому!», а он ничего не соображает, метался-метался, ну я его шваброй-то и шуганула прямо в инвентарную кладовку. Ту, что глухая, в самом конце. И задвижку снаружи хрясь!
Она торжествующе уперла руки в широкие бока, но тут же ее пыл немного угас, сменившись тревогой.
- Сидит там теперь, скребется. Даш, я пойду Тамаре наверх звякну. Или сразу кнопку нажму, пусть охрана разбирается. Нам тут уголовники не нужны.
Мой мозг мгновенно оценил переменные. Охрана торгового центра - это суета, полиция, протоколы. Это камеры видеонаблюдения, которые будут отсматривать. Это директор Тамара, которая воспользуется малейшим поводом, чтобы вычесть из наших зарплат штраф за нарушение периметра безопасности. Но самое главное - это неизвестность. На Севере нельзя отдавать чужим то, что само упало тебе в руки, пока ты не проверишь, нет ли в этом ценности.
Я аккуратно положила сорок первый номерок. Включила режим уставшей, миролюбивой и немного пугливой старушки - ту самую маску, которую я годами носила перед мужем, и которая теперь стала моим идеальным камуфляжем.
- Нэлечка, побойся бога, - я мягко коснулась ее напряженного локтя. - Какая кнопка? Тамара с нас обеих три шкуры спустит. Скажет, сами дверь на разгрузке не заперли, пустили постороннего в служебную зону. Лишит премии перед праздниками, и будешь ты со своими кредитами лапу сосать.