Ключ от мастерской, или Хаос по любви

— Покажите, — повторил он. — Как вы видите это пространство. Возьмите карандаш.

Я посмотрела на него. На чертежи. На него снова.

— Вы... вы серьезно?

— Да, — кивнул он. — Покажите.

Я взяла карандаш. Тот самый, который всегда носила с собой — старый, деревянный, с надкусанным концом. И начала рисовать.

Я не рисовала идеально. Мои линии были не такими ровными, как у него. Но я рисовала то, что видела. Я оставила лепнину — ту самую, с ангелочками, которая была на потолке мастерской. Я сохранила камин — даже если он не работал, он был сердцем этого места. Я наменила паркет — тот самый, старый, с историей. И добавила современные элементы — стеклянные перегородки, но не везде, а только там, где это было нужно. Свет. Воздух. Пространство.

Глеб смотрел. Молча. Внимательно.

— Вот здесь, — сказала я, указывая на угол. — Можно поставить зону отдыха. С мягкими креслами. С книжными полками. Чтобы люди могли приходить не только работать, но и... думать.

— Думать? — переспросил он.

— Да, — кивнула я. — Думать. Разговаривать. Просто быть.

Он посмотрел на меня. И в его глазах было что-то... похожее на восхищение.

— Вы... вы видите то, чего не вижу я, — сказал он тихо.

— Нет, — покачала я головой. — Вы видите. Просто вы привыкли видеть по-другому.

Он молчал. Смотрел на чертежи. На мои наброски. На свои линии.

И в этот момент Наполеон решил, что достаточно.

Кот, который до этого сидел на кресле и делал вид, что его не существует, вдруг встал. Потянулся. И... прыгнул на стол.

— Наполеон, нет, — сказала я. — Нельзя.

Но было поздно.

Наполеон прошелся по столу. По чертежам. Оставив следы своих маленьких, теплых лап. Потом он подошел к банке с водой — той самой, которую я использовала для работы с фарфором, — и... посмотрел на нее.

— Наполеон, — сказала я. — Не надо.

Наполеон посмотрел на меня. Потом на Глеба. Потом на банку.

И опрокинул ее.

Вода растеклась по чертежам. Быстро. Неудержимо. По моим наброскам. По его линиям. По всему, над чем мы только что работали.

— О боже, — выдохнула я.

Глеб смотрел на чертежи. На воду. На Наполеона.

Его лицо... О, его лицо. Это было что-то. Это было выражение человека, который только что увидел, как его мир рушится. Не в смысле апокалипсиса. А в смысле — как если бы кто-то взял его идеальный чертеж и бросил в него ведром воды.

— Это... — начал он.

— Это Наполеон, — сказала я. — И он... он меня ненавидит.

Глеб посмотрел на меня. Потом на кота.

— Ваш кот, — сказал он медленно, — только что уничтожил мои чертежи.

— Я знаю, — вздохнула я. — Простите. Я... я не ожидала.

— Не ожидали? — переспросил он. — Кира, это... это чертежи за три месяца работы. Это... это все.

Наполеон сидел рядом и делал вид, что это не он. Он мыл лапу с таким достоинством, будто только что совершил нечто великое.

— Он... он не специально, — сказала я. — Он просто... он ревнует.

— Ревнует? — Глеб посмотрел на меня так, будто я сказала, что Земля плоская.

— Да, — кивнула я. — Он считает, что это его территория. А вы... вы вторглись.

Глеб посмотрел на Наполеона. Наполеон посмотрел на него.

— Ваш кот, — сказал Глеб медленно, — меня ненавидит.

— Он ненавидит всех, кто нарушает его границы, — сказала я. — Вы нарушили.

Глеб посмотрел на меня. Потом на чертежи. Потом снова на меня.

И вдруг... засмеялся.

Это был не смех. Это был... взрыв. Короткий, неожиданный, искренний. Он закрыл лицо рукой, и его плечи затряслись.

— О боже, — сказал он, наконец отнимая руку. — О боже. Это... это первый раз за три года, когда я сам смеюсь над своей катастрофой.

— Это не катастрофа, — сказала я. — Это... это поправимо.

Он посмотрел на меня.

— Поправимо? Кира, это чертежи. Они... они испорчены.

— Нет, — покачала я головой. — Они не испорчены. Они... изменились.

Он посмотрел на меня с выражением «вы серьезно?».

— Да, — сказала я. — Смотрите.

Я взяла салфетку. Аккуратно промокнула воду. Но не вытерла полностью. Оставила следы. Разводы. Узоры.

— Видите? — сказала я. — Это... это акварельный эффект. Это можно использовать.

— Использовать? — переспросил он.

— Да, — кивнула я. — В дизайне. На стенах. В интерьере. Это... это живые линии. Не ваши прямые. А живые.

Он смотрел на меня. На чертежи. На следы воды.

— Вы... вы серьезно? — спросил он.

— Абсолютно, — сказала я. — Глеб Николаевич, вы архитектор. Вы создаете пространства. Но пространство — это не только линии. Это еще и... настроение. Это еще и... история. И эти следы — они тоже история. История того, как кот Наполеон решил, что вы нарушили его границы.

Он смотрел на меня. Долго. Потом посмотрел на Наполеона.

— Ваш кот, — сказал он, — ненормальный.

— Я знаю, — улыбнулась я. — Но он мой.

Глеб посмотрел на чертежи. На следы воды. На мои наброски, которые проступали сквозь влагу.

— Кира, — сказал он тихо. — Вы... вы удивительная.

Я посмотрела на него. И почувствовала, как у меня начинает колотиться сердце.

— Я просто реставратор, — сказала я.

— Нет, — покачал он головой. — Вы... вы видите то, чего не видят другие. Вы видите красоту там, где другие видят катастрофу.

Я смотрела на него. И не знала, что сказать.

— Я... — начала я.

— Я подумаю, — перебил он. — Над вашим предложением. Серьезно подумаю.

Я посмотрела на него. На его лицо. На его глаза. И поняла: что-то изменилось.

Не сильно. Не сразу. Но изменилось.

Он больше не был врагом. Он был... человеком. Который начал видеть. Который начал понимать. Который, может быть, даже... начал чувствовать.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он кивнул. Посмотрел на Наполеона.

— Ваш кот, — сказал он, — все еще меня ненавидит.

— Да, — улыбнулась я. — Но это пройдет.

— Вы думаете?

— Я уверена, — кивнула я. — Наполеон... он привыкает.

Глеб посмотрел на меня. И в его глазах было что-то... похожее на надежду.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я... я пойду.

— Да, — кивнула я. — Вам, наверное, нужно... переодеться.

Он посмотрел на свой костюм. На следы воды. На следы лап Наполеона.

— Да, — вздохнул он. — Наверное.

Он начал собирать чертежи. Аккуратно. Педантично. Даже мокрые. Даже испорченные.

— Глеб Николаевич, — сказала я. — Они... они высохнут. И станут еще интереснее.

Он посмотрел на меня. И улыбнулся.

— Я верю вам, — сказал он. — Вы... вы знаете толк в таких вещах.

Он свернул чертежи. Убрал в тубус. Взял портфель.

— Спасибо за чай, — сказал он.

— Пожалуйста, — улыбнулась я. — Приходите еще.

Он посмотрел на меня. Потом на Наполеона.

— Вы думаете, ваш кот... привыкнет?

— Я уверена, — кивнула я. — Наполеон... он умный. Он поймёт, что вы не враг.

Глеб посмотрел на меня. И в его глазах было что-то... теплое. Настоящее.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда... до свидания, Кира.

— До свидания, Глеб Николаевич, — сказала я.

Он вышел. Колокольчик зазвенел. И я осталась стоять посреди мастерской, держа в руках кружку с остывшим чаем.

Наполеон подошел, потерся о ногу и тихо замурлыкал.

— Ты... ты ненормальный, — сказала я ему. — Ты только что уничтожил его чертежи.

Наполеон посмотрел на меня с выражением «я кот, я не уничтожаю, я корректирую».

— Ладно, — вздохнула я. — Может быть, ты и прав. Может быть, это была... корректировка.

Наполеон замурлыкал громче. И я поняла: он доволен собой.

И знаешь что? Я тоже.

Потому что что-то изменилось.

Что-то началось.

И это было только начало.

Глеб уже был у двери, когда я вдруг сказала:

— Подождите.

Он обернулся. Посмотрел на меня с легкой тревогой — видимо, решил, что Наполеон решил добить его, метнув что-то тяжелое.

— Что случилось? — спросил он.

— Чертежи, — сказала я, указывая на тубус в его руке. — Дайте их мне.

— Зачем? — нахмурился он. — Они уже испорчены.

— Ничего не испорчено, — покачала я головой. — Дайте. Пожалуйста.

Он посмотрел на меня. Потом на тубус. Потом снова на меня. И, вздохнув, протянул.

Я взяла тубус, подошла к верстаку, развернула чертежи. Они были мокрые. Местами — сильно. Бумага покоробилась, линии расплылись, мои наброски превратились в какое-то абстрактное пятно.

Глеб стоял за моей спиной и смотрел с выражением человека, который наблюдает за собственной казнью.

— Кира, — сказал он тихо. — Это... это не спасти.

— Посмотрим, — сказала я, не оборачиваясь.

Я достала из ящика стола специальную бумагу — тонкую, прозрачную, которую используют реставраторы для работы с ветхими документами. Разложила ее на столе. Потом взяла фен — тот самый, старый, советский, который гудел как трактор, — и включила.

— Что вы делаете? — спросил Глеб.

— Сушу, — ответила я. — Медленно. Равномерно. Чтобы бумага не покоробилась еще больше.

Он подошел ближе. Смотрел, как я работаю. Как осторожно, движение за движением, я сушу чертежи. Как потом беру мягкую кисть и аккуратно разглаживаю морщины.

— Вы... вы действительно знаете, как это делать, — сказал он.

— Я реставратор, — улыбнулась я, не поднимая головы. — Я чиню вещи. Даже те, которые кажутся безнадежными.

Он молчал. Смотрел. Потом сказал:

— Можно... можно я помогу?

Я подняла голову. Посмотрела на него. На его лицо, которое было сосредоточенным, внимательным. На его руки, которые слегка дрожали — не от страха, а от... волнения.

— Конечно, — кивнула я. — Вот, возьмите эту кисть. Аккуратно разглаживайте вот здесь. Вот так. Да, именно так.

Он взял кисть. Начал работать. И я увидела, что он делает это... правильно. Аккуратно. Внимательно. Как человек, который понимает, что делает.

— Вы... вы раньше так работали? — спросила я.

— Нет, — покачал он головой. — Но мой дедушка... он был реставратором. Книги реставрировал. Я смотрел, как он работает, когда был маленьким.

Я посмотрела на него. И вдруг поняла многое.

Поняла, почему он так бережно относится к чертежам. Почему он архитектор. Почему у него на полке стоят фарфоровые лягушки.

— Ваш дедушка, — сказала я тихо. — Он... научил вас видеть вещи?

Глеб посмотрел на меня. И в его глазах было что-то... уязвимое. Настоящее.

— Да, — сказал он. — Он говорил... он говорил, что у каждой вещи есть душа. Что если ты умеешь слушать, ты можешь ее услышать.

Я улыбнулась.

— Ваш дедушка был прав.

— Да, — кивнул он. — Но он умер, когда мне было двенадцать. И я... я забыл. Забыл, как слушать.

— Вы не забыли, — сказала я. — Вы просто перестали пытаться.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал тихо:

— Может быть, вы правы.

Мы работали молча. Сушили чертежи. Разглаживали морщины. Спасали то, что казалось потерянным. И в этом молчании было что-то... интимное. Не в смысле романтики. А в смысле — два человека, которые делают что-то важное вместе. Которые понимают друг друга без слов.

Наполеон, который до этого сидел на кресле и дел вид, что его не существует, вдруг встал. Подошел к столу. Прыгнул на стул рядом с Глебом. И... начал мурлыкать.

Глеб посмотрел на кота. Потом на меня.

— Он... он меня простил? — спросил он.

— Не совсем, — улыбнулась я. — Но он понял, что вы не враг. Это уже прогресс.

Глеб улыбнулся в ответ. И протянул руку к Наполеону. Кот понюхал его пальцы. И... позволил себя погладить.

— О боже, — выдохнул Глеб. — Это... это первое чудо за сегодня.

— Не первое, — покачала я головой. — Первое — это то, что вы вообще пришли сюда.

Он посмотрел на меня. И в его глазах было что-то... благодарное.

— Да, — сказал он. — Это тоже чудо.

Мы закончили работу через час. Чертежи были спасены. Не идеально — местами остались следы воды, линии были не такими четкими, как раньше. Но они были целы. И, как ни странно, они стали... интереснее. Живее. Как будто вода добавила им чего-то, чего не было раньше.

— Смотрите, — сказала я, указывая на следы воды. — Вот здесь — это похоже на облако. А вот здесь — на реку. Это... это как карта местности. Только фантастической.

Глеб посмотрел. И вдруг засмеялся.

— Вы правы, — сказал он. — Это красиво. Это... это вдохновляет.

— Вот, — кивнула я. — Видите? Катастрофа может стать источником идей.

Он посмотрел на меня. И сказал тихо:

— Кира, я... я хочу изменить проект.

— Что? — не поняла я.

— Проект коворкинга, — сказал он. — Я хочу изменить его. Сохранить исторические детали. Использовать ваши идеи. Я... я хочу показать инвесторам, что это возможно. Что это может быть лучше.

Я смотрела на него. И не верила своим ушам.

— Вы... вы серьезно?

— Абсолютно, — кивнул он. — Вы... вы открыли мне глаза. Вы показали, что я... я забыл. Забыл, зачем стал архитектором.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы создавать пространства, — сказал он. — Где люди чувствуют себя... живыми. Где есть душа. Где есть... история.

Я улыбнулась.

— Вот видите. Вы не забыли. Вы просто... — я запнулась, пытаясь вспомнить испанское слово. — Ну, вы поняли. Толчок.

— Толчок, — кивнул он. — Да. Вы — мой толчок.

Я посмотрела на него. И почувствовала, как у меня начинает колотиться сердце.

— Глеб Николаевич, — сказала я. — Вы... вы комплиментируете мне?

Он посмотрел на меня. И вдруг... покраснел. Легко, едва заметно. Но покраснел.

— Возможно, — сказал он. — Но это правда.

Мы стояли посреди мастерской. Он — в своем мокром костюме. Я — в блузке с брошкой и брюках. Между нами — спасенные чертежи. И Наполеон, который мурлыкал на стуле.

— Кира, — сказал он. — Я... я пойду. Мне нужно... нужно работать. Нужно подготовить новую концепцию.

— Да, — кивнула я. — Конечно.

Он начал собирать вещи. Портфель. Тубус. Потом остановился. Посмотрел на меня.

— Кира, — сказал он. — Можно... можно я приду завтра?

— Приходите, — улыбнулась я. — Я буду здесь.

— И... — он замялся. — Можно... можно я принесу кофе? Хороший кофе? Не из автомата.

— Можно, — кивнула я. — Я люблю кофе.

— Отлично, — он улыбнулся. — Тогда... до завтра.

— До завтра, Глеб Николаевич.

Он вышел. Колокольчик зазвенел. И я осталась стоять посреди мастерской, чувствуя, как у меня кружится голова.

— Ну что, — сказала я Наполеону. — Кажется, у нас будут перемены.

Наполеон посмотрел на меня с выражением «надеюсь, хорошие».

— Я тоже, — вздохнула я. — Я тоже надеюсь.

Я подошла к окну. Посмотрела на улицу. Глеб уже уходил. Он шел быстро, но не так, как вчера — не как человек-угольник, а как... человек. Живой. Настоящий.

И вдруг он остановился. Обернулся. Посмотрел на окно — на меня, хотя не мог меня видеть. И... помахал рукой.

Я помахала в ответ. И улыбнулась.

А потом он ушел. И я осталась стоять у окна, чувствуя, что что-то изменилось.

Не сильно. Не сразу. Но изменилось.

Мой мир — пыльный, хаотичный, живой — вдруг стал немного больше. В него вошел человек с прямыми линиями. Но эти линии уже не казались такими прямыми. Они стали... мягче. Теплее.

И я... я была рада этому.

— Наполеон, — сказала я, поворачиваясь к коту. — Кажется, у нас будет новый друг.

Наполеон посмотрел на меня с выражением «посмотрим».

— Да, — улыбнулась я. — Посмотрим.

И в этот момент я поняла: я не боюсь. Я не боюсь перемен. Я не боюсь будущего.

Потому что будущее — оно как старая мебель. Его можно реставрировать. Его можно сделать лучше. Его можно... сохранить.

И, может быть, именно это я и делаю. Не просто чиню вещи. А сохраняю истории. Сохраняю людей. Сохраняю... себя.

— Ну что, — сказала я Наполеону. — Идем спать?

Наполеон мурлыкнул в ответ. И пошел к своему креслу.

А я осталась стоять посреди мастерской. Смотрела на потолок. На ангелочков. И думала о завтрашнем дне.

О кофе. О чертежах. О человеке с фарфоровыми лягушками.

И улыбалась.

Глава 4

Я проснулась в своей квартире. Да-да, вы не ослышались. У меня есть квартира. Настоящая. С кроватью, с ванной, с кухней, на которой можно готовить (хотя я это делаю редко). Однокомнатная, в обычном доме на Патриарших, доставшаяся мне от бабушки — маминой мамы, которая была когда-то известной пианисткой и которая, как говорили в семье, играла Шопена так, что даже соседи плакали.

Квартира была небольшая — сорок два квадратных метра, если быть точной. Но уютная. С высокими потолками, с лепниной (которую я, разумеется, отреставрировала сама), с паркетом, который скрипел так мелодично, что я иногда думала: а не записать ли мне это для какого-нибудь авангардного альбома?

Я проснулась с ощущением, которого не чувствовала давно. Легкости. Как будто кто-то снял с моих плеч невидимый груз. Как будто мир вдруг стал... шире.

Я лежала в кровати — в своей настоящей кровати, с настоящим матрасом, с настоящим одеялом — и смотрела в потолок. На лепнину. На ангелочков, которые были почти такими же, как в мастерской.

И улыбалась.

Потому что вчера произошло что-то странное. Что-то, чего я не ожидала. Я пришла к Глебу Волкову воевать. А ушла... ну, не скажу, что с победой. Но с чем-то большим. С пониманием. С... надеждой?

Я встала, пошла в ванную. Посмотрела в зеркало. Из зеркала на меня смотрела женщина, которая, надо сказать, выглядела неплохо. Не идеально — под глазами все еще были тени (я спала всего часов шесть), волосы топорщились. Но в целом — нормально. Даже, осмелюсь сказать, симпатично.

— Ну что, — сказала я своему отражению. — Сегодня важный день.

Отражение согласно кивнуло.

— Сегодня, — продолжила я, — к нам придет человек. Архитектор. С кофе. И, возможно, с чертежами.

Отражение снова кивнуло. Но в этом кивке было что-то... настороженное. Типа: «Ты уверена, что хочешь, чтобы этот человек приходил? С кофе? И чертежами?»

— Уверена, — сказала я. — Абсолютно.

Я приняла душ — горячий, долгий, с тем самым гелем для душа, который пах лавандой и который мне подарила мама. Оделась. Выбрала джинсы, легкую тонкую кофточку. Волосы собрала в хвост — на этот раз резинка нашлась, и хвост даже держался.

Я посмотрела на себя в зеркало. Нормально. Не «королева пыльного подвала», как вчера. А просто... я. Кира. Реставратор. Женщина, которая знает себе цену.

— Пошли, — сказала я.

Я вышла из квартиры, закрыла дверь, спустилась по лестнице (лестница в моем доме тоже была старая, но скрипела как-то по-другому — мелодичнее, что ли). Вышла на улицу.

Утро было прекрасным. Июльское, теплое, с запахом нагретого асфальта и где-то далекого кофе. Я шла по Патриаршим, смотрела на пруд, на людей, которые гуляли с собаками, на детей, которые бегали за голубями. И чувствовала себя... счастливой.

Нет, не счастливой. Это было слишком сильное слово. Но... довольной. Умиротворенной. Как будто все в моей жизни встало на свои места. Хотя, конечно, это было иллюзией. Потому что через месяц меня все равно могли выселить. Но сегодня — сегодня я не хотела об этом думать.

Я дошла до мастерской, поднялась по лестнице (первая ступенька — бас, вторая — тенор, третью обошла), открыла дверь. Колокольчик зазвенел.

— Наполеон, — позвала я. — Я дома.

Наполеон сидел на своем кресле. Посмотрел на меня. И... медленно моргнул. Этот жест означал: «Ну наконец-то. Я уж думал, ты решила переехать в свою квартиру окончательно. Что ж, это было бы... логично».

— Не дождешься, — сказала я, подходя к нему. — Ты мой. Навсегда.

Наполеон фыркнул, что означало: «Посмотрим».

Я поставила сумку, и огляделась. Мастерская выглядела... нормально. Не идеально, конечно. Но нормально. Комод стоял в углу. Чашка из севрского фарфора — на верстаке. Инструменты — на своих местах. Банки с морилкой — в шкафу.

Но что-то было не так.

Я почувствовала это сразу. Как будто воздух стал... другим. Не хуже. Не лучше. Просто другим.

— Странно, — сказала я вслух.

Наполеон посмотрел на меня с выражением «ты всегда говоришь странные вещи, женщина».

— Нет, ты не понимаешь, — сказала я. — Воздух. Он... он другой. Как будто что-то изменилось.

Наполеон не ответил. Он просто закрыл глаза и начал делать вид, что спит.

— Ладно, — вздохнула я. — Может быть, мне просто кажется.

Я решила навести порядок. Не потому что нужно было. А потому что... ну, потому что придет Глеб. С кофе. И, возможно, с чертежами. И я хотела, чтобы... ну, чтобы все было нормально. Чтобы он не подумал, что я живу в свинарнике.

Я начала с верстака. Сдвинула инструменты влево. Потом вправо. Потом снова влево. Получилось... так же, как было. Но я почувствовала, что это не то. Я перешла к банкам с морилкой. Вытащила их из шкафа. Посмотрела. Поставила обратно. Потом снова вытащила. Переставила. Посмотрела. Снова переставила.

Наполеон открыл один глаз. Посмотрел на меня. Закрыл глаз.

— Я знаю, — сказала я. — Я нервничаю.

Я перешла к комоду. Протерла пыль. Хотя пыли на нем не было — я протирала его вчера. Но я все равно протерла. Потом протерла еще раз.

Наполеон открыл оба глаза. Посмотрел на меня с выражением «женщина, ты серьезно?».

— Да, — сказала я. — Я серьезно. Я нервничаю. И это нормально. Потому что... ну, потому что придет Глеб.

Наполеон фыркнул.

— Не фыркай, — сказала я. — Ты не понимаешь. Он... он интересный.

Наполеон посмотрел на меня с выражением «все они интересные, пока не начнут требовать, чтобы я не царапал мебель».

— Ладно, — вздохнула я. — Ты прав. Может быть, я снова попадаюсь на удочку. Может быть, он просто... архитектор. Который хочет снести мой дом. Я села на оттоманку — ту самую, на которой спала. Посмотрела на потолок. На ангелочков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.