Разбивая волны

Пролог. Два мира

Коув-Пойнт, Калифорния

Бокал полетел вниз.

Звона Холден не услышал — его сожрал ветер. Только солнечный зайчик резанул по глазам, вспышка — и всё. Чёрная вода у скал, пена, пустота.

Босые ступни прилипали к нагретому камню. Ветер рвал рубашку, забирался под воротник ледяными пальцами, а от плит под ногами всё равно несло жаром — камень держал нагрев с полудня. Холден переступил с ноги на ногу, и сухая хвойная пыльца пристала к пятке. Соль на губах. Приторный жасмин из сада Сибиллы — он лез в ноздри, в глотку, липкий и тошнотворный, а поверх — сухая горечь разогретой хвои. Холден втянул воздух ртом, и желудок сжался в комок. Курить хотелось до ломоты в челюсти, но карманы джинсов были пусты. Он сжал кулак, разжал. Повторил. Пальцы дрожали. Паршивый день. Не вечеринка, а херня.

Снизу, от бассейна, били басы — раз-два, раз-два. Долбили в грудь. В гостиной кто-то орал припев, забыл слова и просто выл на гласных. Панорамную дверь распахнули настежь, и шторы вытянуло наружу, они полоскались на ветру, как припадочные. Тени мельтешили. Кто-то уже плавал в бассейне. Кто-то залез на диван в обуви. Его гости. Его тусовка. Особняк за тридцать два миллиона — отцовский трофей. Лайонел Нокс купил его месяц назад и даже не спросил, хочет ли Холден тут жить. Просто поставил перед фактом: новая клетка с видом на океан. Лайонелу плевать. Ему важен статус — чтобы всё как у людей, красиво.

Возвращаться? Блондинка, которую Лиам откопал специально к вечеру, уже, поди, потекла в джакузи. Ждёт. Высчитывает взглядом: бренд часов, процент алкоголя в бокале, расстояние до его ширинки. Именно в таком порядке. Селфи на фоне перил и его спины. Хештег: #нокс. Нахер ему это? Им не он нужен. Им нужна фамилия. Член. И сторис, чтобы потом выложить и собрать комменты от завистливых подруг.

Холден глянул на ладонь. Пальцы всё ещё выплясывали. Твари. Он сжал кулак — до хруста в костяшках, до боли в сведённом запястье. Подержал. Отпустил. Трясучка вернулась. Алкоголь тут ни при чём. Водка, которую Лиам сунул ему в руку час назад, до сих пор стояла нетронутой. Голод. Нет, не так — ГОЛОД. Зудящий, чистый, ни черта не про еду. Эта тварь скреблась изнутри, точила когти о рёбра и требовала платы. И заткнуть её мог только выброс адреналина. Литр. Вёдра. Но хватало от силы на час. Потом откат. Дрожь и пустота. Ещё гуще, чем до.

Он знал, как с этим бороться. Ночной серпантин, затылок в подголовник, пальцы на холодной коже руля. Газ в пол. Слепой поворот. На сотой доле секунды мозг вырубается к чёртовой матери. Остаётся только тело и инстинкт. Руль. Газ. Тормоз. Пропасть справа — как обещание. И ты живой. Потому что просто дышишь.

Секс на крыше небоскрёба: вжал девку в холодный бетон, кончил, перекатился на спину, а в небе звёзды, и в голове одна мысль — шагнуть бы.

Или проще. Вариант для ленивых. Найти самого пафосного качка в зале. С цепью на шее и компашкой таких же придурков. Выбрать самую силиконовую тёлку из его кортежа. И увести. Молча. Просто глянуть ему в глаза и протянуть ей ладонь. Ждал, когда хоть один вякнет. Когда сломается этот сраный флёр «элитной вежливости» и начнётся мясо. Хоть раз бы. Но нет. Элитка ссыкливая. Все как один. Прячут глаза и делают вид, что ничего не произошло. Жалкое зрелище.

Сзади зашаркали кеды. Запахло дешёвым табаком — горьким, едким, он ввинтился в ноздри, перебивая тошнотворный жасмин.

Лиам замер в дверях. Рыжие волосы горели алым в последних лучах заката, как сигнальный костёр. В зубах — незажжённая сигарета. Подошёл, занял место у перил, плечом прижавшись к плечу Холдена. проводил взглядом то место, где секунду назад исчез бокал.

— Красиво полетел. Прям как в кино. — Голос ленивый, с хрипотцой.

— Ага.

Лиам затянулся, щурясь от ветра, и выпустил дым через нос — две серые, рваные струи, которые воздух изорвал в клочья. Холден скосил взгляд. С четырнадцати лет он терпел этот запах. Лиам был единственным, кто мог вот так просто подойти и встать рядом. Не льстил. Не клянчил бабла. Не заглядывал в рот в ожидании, какая гениальная мысль вылетит из наследного принца Ноксов. Просто был. И курил эту дрянь, хотя у его отца в кабинете целые ящики кубинских сигар пылились. Бунт ради бунта.

— У тебя вид, как у пса, которого забыли выгулять. — Лиам покосился на него. Прищурился, оценивая масштаб трагедии.

— Завали, — бросил Холден беззлобно, почти по инерции.

— Трахаешься как кролик, пьёшь как лошадь, а выглядишь как мертвечина. Может, к мозгоправу? Х-х-х!

— Я в норме.

— Ага, а я Санта. — Сигарета перекочевала в угол рта, Лиам сжал её губами, освобождая руки. — Скучно тебе, Нокс. Как акуле в аквариуме. Жрачка сама в пасть плывёт. Никакого спортивного интереса.

Холден медленно перекатил желваки. Не хотелось признавать, что этот рыжий гад прав.

— К чему ты клонишь?

Лиам не ответил сразу. Стряхнул пепел за перила, долгим, почти театральным жестом. Они оба проследили, как серые хлопья закружились в потоке ветра и канули в сумерках.

— Семестр через два дня. — Тычок сигаретой в сторону города. — Переводы с Восточного побережья, с севера, новенькие. Цирк с заселением. Свежая кровь, Нокс.

Холден фыркнул. Дёрнул уголком рта. Он заставил себя не отреагировать.

— О-о-о! — Лиам оскалился, обнажая зубы в хищной улыбке. — Зашевелился? Или твой инстинкт окончательно сдох?

Холден перевёл взгляд на океан. Солнце ушло. Вода стала свинцовой, тяжёлой, с белёсыми прожилками пены. Никаких красок. Просто грязное зеркало, в котором тонет свет. Далеко, на самой границе видимости, мигал одинокий огонёк — то ли буй, то ли катер.

— Посмотрим.

Он оторвался от перил и пошёл к дому. Не прощаясь. За спиной зашуршала зажигалка — Лиам прикуривал новую. А потом хохотнул. Громко, заливисто, так, что эхо отскочило от скал и унеслось в открытую воду. Холден даже не обернулся. Но спиной чувствовал этот взгляд — довольный, провоцирующий.

Двумя днями ранее. Трасса I-5, между Орегоном и Калифорнией

— Скай, умоляю, выключи эту депрессивную хрень!

Скайлар не шевельнулась. Только пальцы двигались — накручивали тонкий провод на указательный. Виток. Ещё виток. До побелевших подушечек, до лёгкого онемения. Глаза были закрыты.

— Это лекция Хейза. Миграция серых китов, — голос ровный, почти без интонации. Так она говорила, когда не хотела, чтобы заметили — ей больно.

— О боже. — Эйвери закатила глаза так, что остались одни белки — только тонкая голубая каёмка по краю. — Скай... Киты? Ты серьёзно?! Мы едем в Калифорнию, в новую жизнь, а ты слушаешь лекцию про рыб?!

— Млекопитающих. — Скайлар всё ещё не открывала глаз. — Они проходят по двенадцать тысяч миль в год. От Аляски до Калифорнии и обратно. У них семьи. Они узнают друг друга по голосам. И когда рождается детёныш, вся стая...

Шлепок. Звонкий, как пощёчина. Ладонь Эйвери припечаталась к её колену, и по ноге пошла горячая волна.

— Всё, тормози! — Эйвери не убирала руку, сжала пальцы, требуя внимания. — Ты невозможный человек. Сдохнуть можно от скуки. Честное слово. Я сейчас сдохну. Прямо тут. И ты будешь виновата.

Скайлар открыла глаза. Медленно. Стянула наушники одним движением, и мир ворвался внутрь — рёв мотора, шум ветра. Провода смотала туго, до врезавшейся в ладонь красной полосы. Машина тряслась на дорожных швах — каждый стык отдавался в позвоночник. Нагретое боковое стекло обжигало висок, и Скайлар прижалась к нему сильнее. Хотелось заземлиться.

В салоне старого «Форда» не осталось свободного сантиметра. Коробки до самого потолка, набитые пакеты, какие-то свёртки, прижатое коленями мамино рукоделие в деревянной шкатулке с отколотым уголком. Пахло корицей — мама напекла булочек в дорогу, тёплый сладкий запах слоился с бензиновой гарью из приоткрытого окна, лип к нёбу, смешивался с горьковатым кофе из термоса и старой книжной пылью от коробок с учебниками.

За рулём отец фальшиво подвывал старым рок-н-ролльным хитам, и на высоких нотах его голос срывался в смешной петушиный хрип. Он не умел петь. Никогда не умел. Но продолжал — громко, самозабвенно, фальшиво. Его правая ладонь лежала у мамы на колене — большая, с въевшейся под ногти серой краской после вчерашней покраски гаража на прощание. А мама накрыла её своей и гладила большим пальцем — туда-сюда, туда-сюда, в такт стыкам на асфальте. Скайлар отвела взгляд. В горле что-то сжалось. Будто кто-то взял трахею в кулак и медленно сдавливает. Она глотнула раз. Звук получился громким, влажным. Второй — ещё хуже, в ушах зашумело. Сжала челюсти до скрежета на зубах и задвинула это обратно в грудь. Туда, где оно должно было сидеть тихо. Отвернулась к окну.

Поля за стеклом — ровные квадраты, будто землю разрезали и сшили заново из лоскутов. Орегон отматывался назад. И Скайлар перебирала в голове, как чётки:

— Половица в коридоре. Третья от ванной. Скрипит, если не переступить.

— Соседский пёс Такер. Дурак. Но мяч приносил ровно в семь пятнадцать. Клал у калитки и ждал, вывалив розовый язык.

— Морские звёзды в отливе. Оранжевые и пурпурные. Шершавые на ощупь, как наждачная бумага. Прячутся в расщелинах.

— Лужицы после отлива. Тёплая вода, прозрачная до самого дна. В ней отражается небо.

Она знала там каждый камень. Каждую тень в полдень. Каждый звук — скрип калитки, лай Такера, шум прибоя в два часа ночи. Там всё было понятное. Тихое. Измеренное. Её.

А здесь — «Калифорния». Скайлар перекатывала слово на языке, как ледяной камушек. Чужое. Острое. Колется.

— Скай. Скай-Скай-Скай!

Пальцы защёлкали прямо перед носом. Скайлар вздрогнула и моргнула. Эйвери висела над ней и дышала в лицо вишнёвым блеском для губ.

— Ау! Выпала опять! Я тут распинаюсь — океан, солнце, горячие сёрферы с прессом. Новая жизнь, поняла? Пора вылезать из своей ракушки.

— Я не в ракушке.

— Ага, конечно. — Эйвери выгнула идеальную бровь, ту, что левую — та всегда взлетала выше в моменты сарказма. — Ты в неё забралась лет в пять и сама же заколотила вход досками. Крест-накрест. И на гвозди поплевала, чтоб ржавые были. Ты всю жизнь жуёшь одно и то же, Скай. Может, хватит? Просто проглоти и посмотри, что будет.

Скайлар прикусила щёку изнутри. Сильно, до металлического вкуса на языке. Она любила сестру. Правда, любила. Но Эйвери — это когда тебе в ухо орут в мегафон, а через секунду целуют в щёку, и ты стоишь оглушённая, а она уже обижается, что ты не рада. Энергетический вампир. В хорошем смысле. Наверное.

Эйвери уже забыла про неё. Уткнулась в телефон и листала ленту с той скоростью, с какой нормальные люди моргают. Большой палец мелькал по экрану, картинки сменялись одна за другой — пляж, пальма, смуглый парень с доской, сёрф, закат, чей-то смузи.

— Блин, смотри, какие пляжи. Офигеть... А это кампус нашего колледжа. Там бассейн. На крыше! На крыше, Скай! Ты вообще слышишь?! И библиотека размером с наш старый торговый центр. Там, наверное, книги стеллажами до потолка. Как в Хогвартсе. Так... стоп.

Щелчок. Тишина. Только что восторженный ребёнок — и вдруг что-то острое проступило в линии скул, в прищуре. Эйвери замерла. Увеличила картинку двумя пальцами. Губы беззвучно зашевелились, перечитывая текст. Хмыкнула. И сунула телефон в карман джинсов.

— Что там? — спросила Скайлар без особого интереса. Просто чтобы разбить эту внезапную, звенящую тишину.

— Потом. — Эйвери откинулась на сиденье и улыбнулась. Слишком широко для простой улыбки. — Сначала заселение, потом разведка боем. У нас, сестрёнка, большие планы. Очень. Большие.

Скайлар не стала допытываться. Она узнала этот блеск. Так глядела Эйвери на капитана школьной команды по плаванию — тот ходил за ней три месяца, носил рюкзак до машины, а потом она его бросила, потому что он «скучно дышал». Охотница. Сейчас начнётся.

Скайлар снова отвернулась к окну. Переезд дался тяжело. Но кому говорить? Эйвери бы не поняла — она жила в режиме вечного сквозняка, для неё бросить всё и умчаться за горизонт было как вдохнуть. Родителей расстраивать нельзя. Отец получил место главного инженера в «Хейс Индастриз» — и светился изнутри, как лампочка в сто ватт. За ужином он объявил новость, и голос его звенел от гордости, а мама заплакала, прижав ладони к щекам — счастливые слёзы. Эйвери заорала «Калифорния!» так, что вздрогнули вилки на столе, и принялась строчить друзьям, сияя экраном в полутьме кухни. А Скайлар молча ковыряла вилкой остывшее пюре и пыталась не разреветься. Бросить всё, что любила. Ради семьи. Всё ради них.

Эту мантру она гоняла по кругу всю последнюю неделю. Как заевшую пластинку. Когда заклеивали скотчем картонные коробки — липкая лента намертво приставала к пальцам, оставляя серые следы клея под ногтями. Когда грузчики выносили из её комнаты письменный стол — тот самый, с облупленным краем и следами от фломастеров на нижней полке: синий домик, оранжевое солнце с лучами-палками, кривая подпись «СКАЙ». Когда отец в последний раз повернул ключ в замке старого дома, и звук этот — металлический щелчок, сухой и окончательный, — поставил точку в целой главе её жизни.

— Девочки, ну-ка гляньте туда!

Звонкий мамин голос выдернул её из мыслей, как рыболовным крючком под ребро. Скайлар нехотя подняла голову от коленей — и дыхание перехватило.

Дорога сделала поворот. Холмы расступились. И открылся океан.

Тёмно-зелёный, почти чёрный у горизонта, где вода сливалась с небом в мутную полосу. Солнце низко висело, тяжёлое, налитое апельсиновым соком, и волны отливали металлом — живым, дышащим, страшным. Слишком много воды. Она накатывала на берег и отступала, оставляя белую пену, шипящую, как раскалённая сковорода. Далеко-далеко белые точки парусов — крошечные, как клочки бумаги, разбросанные по серой стали горизонта. У Скайлар свело живот. Мышцы сжались в тугой комок. Спину обдало холодом. Плечи сами собой сжались, она втянула голову. Слишком много пространства. Слишком ярко. Слишком громко. Не её. Всё это было чужое, враждебное, оно наступало на неё со всех сторон, требовало дышать в такт, а она не умела.

— Вот такой я люблю Калифорнию! — Эйвери уже наполовину высунулась в окно, снимая видео на айфон. Волосы разметались, ветер хлестал прядями по щекам, но она только смеялась. — Ждите нас, горячие мальчики! Сёстры Рид едут!

Машина пошла под уклон, к побережью. Замелькали пальмы, белые ограды, вывески. Город наплывал, как цветной сон, от которого нельзя проснуться. Скайлар прижалась виском к стеклу и собиралась уже закрыть глаза, чтобы переждать эту атаку красок, но сестра вдруг пихнула её локтем в ребро.

— Смотри! — Эйвери тыкала пальцем в экран, и ноготь её стучал по стеклу айфона. — Читай. Читай, Скай!

Скайлар пробежала глазами заголовок: «Наследник империи Нокс снова в центре скандала». Под ним — фото: парень в расстёгнутой рубашке выходит из ночного клуба. Вокруг него — толпа, вспышки камер, но он не щурится. Взгляд пустой, надменный.

— И зачем мне это? — Скайлар хотела отодвинуться, но сестра держала экран.

Эйвери медленно растянула губы. Скайлар узнала эту улыбку. Так сестра улыбалась, когда уже всё решила и никакие доводы не помогут.

— Это, сестрёнка, наш ключ. Я его себе наметила.

У Скайлар кожа на руках покрылась мурашками. Диафрагма сжалась, не давая вдохнуть полной грудью.

— Ты с ума сошла.

— Ни капли. — Эйвери свернула новость и убрала телефон. — Увидишь.

Машина въехала в город. Замелькали витрины с неоновой подсветкой, хотя до сумерек было ещё далеко. Скайлар обхватила себя руками за плечи — пальцы впились в предплечья до лёгкой боли — и смотрела, как чужая Калифорния разворачивается перед ней. Где-то там, за этими особняками с идеально подстриженными газонами, жил парень со снимка. А её сестра уже нацелилась на него.

Глава 1. Понедельник

Солнце долбануло прямо в глаз. Холден дёрнул головой, зарываясь носом в подушку, но поздно. Свет уже пробился сквозь незашторенное окно и рассыпался по смятым простыням, белый, режущий. В висках — вчерашний виски. Тяжёлый. Вязкий. Он пульсировал в такт сердцу, и каждый удар отдавался тупой болью в затылке. Во рту — мерзкий привкус, как после дешёвого пойла. Он сглотнул, и горло обожгло сухостью.

Рядом завозилось тело.

Рядом завозилось тело. Голое бедро прижалось к его ноге — тёплое, липкое от сна, — чужая ладонь скользнула по животу вниз. Ногти с алым облупленным лаком царапнули кожу — не больно, но Холден почувствовал этот след.

— М-м-м… Куда ты? Рано ещё.

Голос хриплый, сонный, с ноткой каприза. От неё несло перегаром, приторными духами и кислятиной — потом, что ли, или лаком для волос. Или ещё чем похуже. Коктейль из запахов ударил в ноздри, и к горлу подкатила тошнота. Холден сбросил её руку быстрее, чем собирался.

Сел. Локти в колени, ладони к лицу. Выдох сквозь зубы — долгий, свистящий. От пальцев воняло ванилью и мускусом. Дрянь. Захотелось вымыть руки. С мылом. Дважды. Трижды.

Имя? Он попытался вспомнить — мозг выдал белый шум. Что-то сладкое. Типа Кэнди. Или Бренди. Или Мэнди. Неважно. Грасиела выпроводит её к полудню: вежливая улыбка, стакан апельсинового фреша и купюра на такси. Отработанный ритуал. Очередная ночь, очередное тело, очередной провал в памяти.

Из гостиной тянуло застарелым сигаретным дымом. Вечеринка выдохлась ещё в три ночи, но запах остался. Впитался в шторы, в ковёр, в обивку диванов, смешался с пролитым где-то пивом и чьими-то сладкими духами. Скоро придут уборщики, выскребут всё до стерильности — химия, пылесосы, тряпки. А пока дыши этой кислятиной. Дыши и не блюй.

— Эй.

Девушка приподнялась на локте. Простыня сползла, обнажив грудь — движение вышло ленивым, наигранно-соблазнительным. Заученный жест. Номер три в списке «как удержать богатого парня». Холден заметил, как она покосилась на его часы на тумбочке — быстрый, оценивающий взгляд.

— Ты вообще помнишь, как меня зовут?

Он встал и, не оборачиваясь, пошёл в ванную.

— Нет.

Дверь закрылась с глухим щелчком. За спиной обиженно фыркнули, но он уже не слушал.

Ванная встретила холодным кафелем под босыми ступнями и запахом хлорки. Грасиела накануне драила здесь всё до блеска — ни пятнышка, ни волоска. В зеркале мелькнуло отражение: взлохмаченные тёмные волосы, тени под глазами, ссадины на костяшках — свежие, вчерашние, обо что-то приложился, уже не вспомнить. Холден отвёл взгляд раньше, чем успел себя рассмотреть.

Душ включил ледяной. До упора. Без перехода.

Вода хлестнула по плечам, перехватила дыхание, заставила стиснуть зубы. Упёрся ладонями в стену, стоял минуту, две, три — пока мозг не прояснился, пока туман из виски и чужих запахов не вымыло в слив. Поток барабанил по затылку, стекал по позвоночнику ледяными ручейками, вымывал чужой запах. Остался только гель — резкий, мятный. Отпустило. Уже легче.

Вытерся жёстким полотенцем насухо, до красных полос на коже. Оделся на автомате. Джинсы. Чёрная футболка. Бомбер. Никаких зеркал.

Дом ещё спал, когда он вышел в коридор. Где-то внизу гремела посудой Грасиела — звон тарелок доносился приглушённо, как из другого мира. Солнечный свет пробивался сквозь витраж над лестницей — старая работа, ещё мать выбирала. Синие, алые, золотые пятна раскрашивали ступеньки, дрожали, живые. Холден замедлил шаг. Перешагивал через красное. Как в детстве. Тогда он верил: наступишь — быть беде. Глупость. Суеверие. Но он всё равно перешагивал. Каждый раз.

На верхней площадке уже ждали.

Её духи вползли в коридор раньше неё — тяжёлые, с гнилостной сладостью, от которой свербило в носу и хотелось чихнуть. Сибилла стояла у перил, поправляя жемчужную нитку на шее — длинные пальцы с идеальным маникюром перебирали бусины одну за другой. Сорок лет, выглядит на тридцать — спасибо хирургам Беверли-Хиллз. Утренний свет безжалостно обрисовывал тонкую сеточку вокруг глаз, но она умело маскировала её тональником. Холден помнил эту историю наизусть: десять лет назад обошла двадцатидвухлетнюю модельку из рекламы купальников, увела отца — и теперь до дрожи боялась, что какая-нибудь новая девица с более упругой задницей провернёт тот же фокус с ней самой.

— Холден, дорогой. Твоя… — пауза, слово она выплюнула с недовольной интонацией, — …подруга в три ночи искала кухню. Перебудила персонал. Я уж решила — грабители.

Холден не остановился. Только бросил через плечо:

— Грабители в твою спальню не сунутся, Сибилла. Там сигнализация на каждый бриллиант. Если камушек сдвинут — полиция выезжает.

Она улыбнулась — уголки губ дёрнулись ровно на ту высоту, что позволял ботокс.

— Как грубо. Твой отец будет разочарован.

— Мой отец в Сингапуре. — Холден уже спускался, и голос его гулко отдавался в пролёте. — И ему плевать.

— Он звонил, кстати.

Пауза. Тишина — такая плотная, что слышно, как внизу, на кухне, Грасиела перекладывает ложки. Сибилла перестала теребить жемчуг. Замерла. Впилась взглядом в его спину — проверяла, попадёт ли.

— Задерживается ещё на неделю. Проблемы с подрядчиками. Просил передать, что перевёл деньги на твой счёт. — Она растягивала слова, смаковала их, как дорогое вино. — На новую машину. В качестве извинения. За пропущенный день рождения.

Холден замер у входной двери.

Ладонь сжалась на холодном металле ручки так, что побелели костяшки. Где-то в глубине дома хлопнула дверь — Грасиела вышла во внутренний двор

Деньги. Отцовские отступные. Опять.

Золотой мальчик — так его называли в прессе. Заголовки, рейтинги, фото в полный рост на фоне яхты. Вот только никто из репортёров не знал, что у этого мальчика внутри.

Десять лет. Мама. Рак яичников — нашли поздно, лечили неправильно, а потом просто развели руками, когда уже ничего нельзя было сделать. Лайонел в это время открывал казино в Вегасе. На похороны прилетел за три часа до начала — и всё равно опоздал, застрял в пробке. Стоял у гроба и сжимал плечо сына так, что остались отметины. Маленькие фиолетовые полумесяцы. Пять штук. Холден запомнил запах лилий у гроба — приторный, удушающий, сладкий до тошноты. Такой же, как духи Сибиллы. Лилии. Она душилась лилиями. И священник фальшивил на одной ноте — тонкой, высокой, раздражающей. После этого — няньки, гувернантки, частные школы. Яхта на пятнадцать. «Порше» в шестнадцать. Собственный пентхаус в восемнадцать.

Лайонел правда верил, что чек решает всё. Что ребёнок, заваленный подарками, сыт, одет и счастлив по умолчанию. Холден усвоил другое: откупаются — значит, не нужен. Если тебе платят — тебя не любят. К тринадцати годам он уже не ждал. Просто знал: внутри пусто. И эта пустота не заполняется ни виски, ни скоростью, ни случайными тёлками.

Он усмехнулся — беззвучно, одними губами.

— Передай ему спасибо, — сказал, открывая дверь.

— Холден, я не закончила…

Дверь захлопнулась. Громко. Наотмашь. Так, что у Сибиллы зазвенело в ушах, а стеклянная вставка в двери жалобно задребезжала, но устояла — в этом доме всё делали на совесть, даже стёкла.

В гараже пахло кожей и бензином. Мужской запах. Чистый. «Мазерати» заурчал низко, утробно, вибрация прошла по рулю и отдалась в ладонях, возвращая его в тело. Сцепление. Газ. Он вылетел на подъездную дорожку, разбрасывая гравий, и камешки забарабанили по днищу, как градины.

Всю дорогу до кампуса он думал только о словах Лиама.

«Свежая кровь».

Пошло. Банально. Пиздец как тупо. Но где-то там, под рёбрами, что-то шевельнулось.

С кухни доносился звон посуды и голос отца — он вполголоса ругал сковороду, называл её «бессовестной железкой» и грозил выбросить на помойку. Пахло кофе и чем-то подгоревшим — сладковатый, горьковатый дымок поднимался по лестнице, просачивался в каждую щель, и Скайлар почувствовала, как желудок сжался в тугой комок. Не от голода. От волнения. Первый день. Новый колледж.

Она спускалась медленно, заплетая на ходу влажные после душа волосы. Пальцы работали на автомате — прядь за прядью, в тугую французскую косу, плотно, чтобы ничего не выбивалось. Деревянные ступеньки под босыми ногами были прохладными, чуть шершавыми от старого лака, а из кухни уже тянуло жаром — отец, судя по грохоту и сдавленным проклятиям, вёл неравный бой с блинным тестом.

— Кэти, этот опять комом!

Томас Рид виновато поддел лопаткой бесформенный блин и шлёпнул его на тарелку. Фартук съехал набок, открывая клетчатую рубашку, на щеке красовалось пятно муки.

— Потому что ты снова забыл смазать сковороду, милый. — Кэтрин подошла, встала на цыпочки — она была ему ровно до плеча — и поцеловала мужа в плечо. От неё пахло ванилью и тем самым кремом для рук, который она использовала годами, с лёгким ароматом ромашки. — Ничего. Этот будет мой. Я люблю подгоревшие.