- -
- 100%
- +
Её половина комнаты была стерильна, как лаборатория. Кровать заправлена идеально — уголок к уголку, ни складки, ни морщинки на покрывале. Над изголовьем — карта океанических течений, пришпиленная канцелярскими кнопками. Два голубых потока, Гольфстрим и Лабрадорское, пересекались где-то в северной Атлантике, и Скайлар иногда водила по ним пальцем перед сном. Это было как медитация. Как смотреть на огонь или слушать дождь. Закрываешь глаза — и ты уже там, в толще воды, где всё предсказуемо и подчиняется законам физики.
За окном догорал вечер — калифорнийский, золотистый, тягучий. Солнечный свет падал на скрипучие половицы длинными косыми полосами, и в этих полосах, медленно кружась, танцевала пыль.
Вторая половина комнаты напоминала место преступления.
Кровать Эйвери выглядела так, будто на ней взорвался шкаф. Джинсы — одни, вторые, третьи. Две блузки, скомканные и отброшенные. Шарф, который она не надевала ни разу, но продолжала возить с собой через всю страну. И тёмный топ — виновник всего этого хаоса. Она держала его перед собой уже минуты три, хмурясь в зеркало, стоявшее прямо на полу. Вешать его было некуда — гвоздь, оставшийся от прежних жильцов, торчал из стены криво, и чтобы увидеть себя в полный рост, приходилось выгибать шею под неестественным углом.
— Ты серьёзно собираешься это носить? — Скайлар лежала на животе, поджав ноги, и листала справочник по морским беспозвоночным. Текст — сплошная латынь, мелкий, убористый, без единой картинки. И она ведь реально это читала. С каким-то маньяческим упоением, чуть шевеля губами.
— А что? — Эйвери натянула топ через голову, развернулась к сестре. Ткань обтянула грудь, подчеркнула талию, и даже Скайлар на секунду оторвалась от своих драгоценных моллюсков. Бровь её приподнялась на миллиметр — максимальная степень удивления, доступная Скайлар Рид.
— Выглядит так, будто ты идёшь на кастинг. — Она перевернула страницу. Шорох. — Или на охоту.
— Может, и на охоту. — Эйвери поправила лямку, провела пальцами по ключицам, развернулась в профиль, втянув живот. — Скай, ты не знаешь, где утюг? Мама сказала, он в коробке с надписью «гостиная».
— В коробке с надписью «гостиная», — эхом повторила Скайлар, даже не подняв глаз. — Ты только что сама ответила на свой вопрос.
Эйвери вздохнула, скомкала ненужную блузку, швырнула её в угол и рухнула на кровать. Пружины под ней взвизгнули и затихли. Утюг был не нужен — вещь сидела идеально, — но требовалось чем-то занять руки.
В голове, как заевший трек, крутилась одна и та же картинка: Холден Нокс идёт по аллее, взгляд скользит сквозь неё. Как будто она — пустое место. Как будто её нет.
В голове, как заевшая пластинка, снова и снова прокручивался один и тот же ролик. Солнце. Брусчатка. Он идёт — высокий, невозможный, в этом чёртовом бомбере. Взгляд скользит мимо — холодный, стеклянный, пустой. Как будто она невидимка. Как будто её нет.
Сука.
Она закинула руки за голову и уставилась в потолок. Там, от люстры к окну, тянулась трещина — тонкая, извилистая, похожая на карту несуществующей реки. Или на старый, затянувшийся шрам.
— О чём думаешь? — Скайлар перевернула страницу.
— О завтра.
— А что завтра?
— Разведка.
Скайлар наконец отложила книгу — та легла на подушку с глухим, тяжёлым стуком. Она посмотрела на сестру долгим, изучающим взглядом. Эйвери этот взгляд знала и терпеть не могла. Под ним всегда хотелось то ли оправдываться, то ли огрызаться.
— Ты как на войну собралась, Эйв.
— Именно, — сказала она, даже не обернувшись. Отвернулась лицом к стене, прижалась щекой к прохладной штукатурке и закрыла глаза. Под веками, в багровой темноте, он снова шёл по аллее. И снова её не замечал.
Ничего.
Завтра он её увидит.
Даже если для этого придётся поджечь весь кампус.
На следующее утро Эйвери пришла в кампус на сорок минут раньше.
Солнце ещё не раскалилось до состояния паяльника, трава на газонах блестела от холодной росы, и в воздухе стоял запах влажной земли и эвкалипта. Где-то за административным корпусом нервно гудела газонокосилка. Она села на скамейку у корпуса «Б» — стратегическую точку, с которой просматривался и главный вход, и парковка, и тропинка, по которой подтягивались сонные студенты.
Села. Закинула ногу на ногу. Раскрыла конспект по маркетингу. Спина прямая, лицо — «Я просто учусь. Мне вообще плевать, кто тут ходит».
Врала она отвратительно. Каждого входящего выцеживала боковым зрением, как кошка — птицу в траве. Сиденье под ней было влажным от росы, и холод медленно, противно проступал сквозь джинсы, но она не двигалась. Ждала.
В девять сорок появился он.
Холден вышел из-за угла не с парковки, а со стороны кортов. Утренняя тренировка. Эйвери мысленно поставила галочку в своём досье. Рядом с ним шагал Лиам — рыжий, с жвачкой, которая звучно хлопала у него во рту. Он вещал, размахивая руками, чуть не заехав локтем проходившей мимо девушке. Холден кивал. В руке — телефон, большой палец лениво скользил по экрану.
К ним подошла брюнетка. Юбка-карандаш, волосы убраны в низкий пучок — из тех, кто одевается так, будто уже работает в офисе. Эйвери она была смутно знакома: кажется, с потока финансистов. Брюнетка коснулась локтя Холдена — лёгкое, почти случайное прикосновение, — и что-то сказала, улыбаясь.
Холден поднял глаза от телефона. Посмотрел на неё. Сказал что-то — коротко, буквально пара слов, — и пошёл дальше.
Брюнетка осталась стоять на месте. Рука так и повисла в воздухе — секунда, две, — потом медленно опустилась. Лиам обернулся, кинул какую-то фразу на ходу, и девица вспыхнула красным, ушла быстрым шагом в другую сторону.
Эйвери наклонила голову, делая вид, что перечитывает конспект. А в голове щёлкало.
Прилипчивых — в игнор. Лиам — цербер, отгоняет. Трогать без спроса — нельзя. И главное: он даже не смотрит на тех, кто сам к нему идёт.
Она захлопнула конспект и пошла на пары. Внутри гудело.
День второй. Кафетерий бизнес-школы, час дня.
Воняло разогретым маслом и дешёвым кофе. И чем-то сладким, приторным, от чего першило в горле. Стоял ровный гул: стук подносов, смех, обрывки разговоров, звон ложек о тарелки — звуковой коктейль, от которого хотелось надеть наушники с шумоподавлением. Эйвери взяла двойной эспрессо и села у окна, в общей зоне. Столик шатался, поверхность была липкой — она приклеилась к ней локтем, поморщилась и отодвинулась.
Угол обзора перекрывал всё.
Угловой диван, над которым висела абстрактная картина — красные и чёрные мазки, похожие на синяки, — был занят. Его заняли они. Холден сидел в центре, закинув руку на спинку дивана. Лиам — справа, что-то рассказывал, подкрепляя слова жестами. Слева — ещё двое: один в бейсболке, второй в рубашке поло. Оба смотрели на Холдена так, будто ждали оценки. К ним подсели две девицы — одна в розовом, другая в чёрном. Розовая тараторила без остановки, смеялась, откидывала волосы, трогала Лиама за плечо — и всё время косилась на Холдена. Чёрная молчала. Просто сидела рядом с ним, чуть склонив голову, и иногда подносила к губам стакан с соком.
Холден не смотрел ни на одну.
Эйвери отпила эспрессо — горький, обжигающий нёбо, — и продолжила наблюдать. Пальцы свободной руки отбивали дробь по столу. Быстро. Нервно.
Розовая — переигрывает. Слишком громкая, слишком резкая. Чёрная — умнее. Но обе мимо.
Лиам заговорил про вчерашний баскетбольный матч, и Холден вдруг оживился. Выпрямился, снял руку со спинки дивана, начал спорить — впервые за всё время.
Значит, спорт. Или Лиам. Или и то, и другое.
Чёрная поправила прядь волос и что-то шепнула ему на ухо. Холден даже не повернул головы — только плечами пожал. Коротко, лениво.
Эйвери допила остывший кофе, смяла стаканчик — пластик хрустнул, — и выбросила в урну у выхода. Второй день слит. Но не впустую.
День третий. Библиотека, после четырёх.
Эйвери шла за ними через весь кампус. На расстоянии — метров двадцать, не меньше. В одной руке телефон, в другой — незажжённая сигарета, одолженная у Джес для конспирации. В наушниках ничего не играло, но она делала вид, что слушает музыку: беззвучно шевелила губами, будто подпевает, и даже пару раз мотнула головой в такт воображаемому биту.
Холден свернул к библиотеке. Эйвери едва не споткнулась на ровном месте.
В библиотеку?
Её Холден Нокс — тот самый, который выглядел так, будто книга в его руках рассыплется от одного прикосновения, — шёл в библиотеку. Она замедлила шаг, пропуская его вперёд, подождала, пока за ним закроется тяжёлая дубовая дверь, и скользнула внутрь.
С уличной духоты её окатило ледяным воздухом. Кондиционеры работали на полную. В нос ударил запах старой бумаги, книжной пыли и чего-то кисловатого — типографская краска, наверное, или старый клей. Под ногами — тёмный паркет, и каждый шаг отдавался гулким эхом под высокими сводами. Эйвери сбросила кеды, оставшись в одних носках, и двинулась бесшумно. В боковой проход, между стеллажами.
Отсюда просматривался центральный зал.
Холден стоял у стойки с финансовыми журналами. Вытащил один — на обложке сплошные графики, — раскрыл и начал листать. Не пролистывал, а именно читал: задерживался на страницах, хмурился, покусывал нижнюю губу. Челюсть сжата. Палец скользил по строчкам, губы беззвучно шевелились — он проговаривал про себя цифры.
Эйвери смотрела на него сквозь просвет между книгами. В висках застучало, и она затаила дыхание, чтобы не выдать себя. В этом свете — тусклом, желтоватом, падающем из-под высоких потолков, — он выглядел иначе. Просто парень, который в тишине читает финансовый отчёт и даже не подозревает, что за ним наблюдают.
Она попятилась, бесшумно вернулась к выходу, обулась и выскользнула за дверь.
В четверг.
Эйвери психанула. Три дня наблюдений, блокнот с пометками, которые теперь казались детским лепетом, — и ноль результата. Холден Нокс смотрел сквозь неё, как сквозь стекло. Не с вызовом. Не с интересом. Просто — никак. И это «никак» жгло сильнее самого грязного оскорбления.
Она нашла его на парковке после занятий. Чёрный «Мазерати» стоял в тени эвкалиптов, и Холден как раз садился за руль — одна рука на дверце, вторая уже на ключе зажигания. Лиам привалился к капоту и говорил что-то про вечеринку.
Эйвери подошла быстро, пока внутренний голос не успел заорать «стой, дура, не позорься». Встала так, чтобы закатное солнце падало на скулы, — она сто раз репетировала этот ракурс перед зеркалом.
— Привет, — сказала она. Голос ровный. Чуть ниже, чем обычно. Она знала, как это звучит. — Я Эйвери.
Холден поднял голову. Медленно. Без спешки. Свет бил ему прямо в лицо, и он сощурился — не от интереса, а просто потому, что мешало. Взгляд скользнул по ней: лицо, шея, плечи, — и упёрся обратно в глаза. Оценивающе. Равнодушно.
— Поздравляю, — сказал он без единой интонации. — А я занят.
— Я вижу. — Эйвери не двинулась с места. Солнце грело затылок, капля пота медленно ползла по позвоночнику, но она не шелохнулась. — Но ты мог бы освободиться. Для меня.
Лиам присвистнул. Коротко, одобрительно — как свистят на матче, когда игрок делает красивый финт.
Холден даже не улыбнулся. Он выпрямился.
— Слушай, — сказал он, и в голосе прорезалась усталость. Не злая. Просто констатация факта. — Ты красивая, окей? Я это заметил. Ты довольна? А теперь дай мне уехать.
— Я...
— Может, как-нибудь потом.
Он захлопнул дверь. Глухо, тяжело. Мотор взревел, и машина вылетела с парковки, оставив за собой запах нагретого асфальта и бензина.
Эйвери стояла на месте. Тишина после рёва мотора была оглушительной — звон в ушах, и к горлу подкатил горячий ком. Щёки горели. Не от смущения — от злости. Чистой, бешеной.
— Не переживай, детка. — Лиам проходил мимо, закидывая рюкзак на плечо. Голос почти сочувственный, но в уголках губ пряталась та самая раздражающая усмешка. — Он со всеми такой. Реально. Ты ещё легко отделалась.
Он подмигнул и пошёл прочь, насвистывая что-то до отвращения весёлое.
Эйвери сжала кулаки. Ногти впились в ладони — до полумесяцев, до красных отметин. Боль отрезвила. Сдаваться она не собиралась. Ни за что. Не заметил?
Запомнит.
В пятницу вечером Скайлар сидела в гостиной, поджав под себя ноги, и разбирала фотографии на ноутбуке. Экран был единственным источником света в комнате — холодный, голубоватый. Морские звёзды, актинии, какой-то краб, который улепётывал боком, смешно задирая клешни. Она улыбнулась, кадрируя снимок: краба решила оставить, а своё отражение в луже — обрезать. Слишком серьёзное лицо. Слишком нахмуренное. Не для архива.
В доме было тихо. Только ветка эвкалипта скреблась в окно, как просилась внутрь, да в соседней комнате гудел телевизор. Родители собирались в кино, и мама уже третий раз переспрашивала, где ключи. Папа шутил что-то про то, что они у неё в руке. Эйвери опять где-то шлялась.
В дверь позвонили.
Скайлар подняла голову, поморгала, прогоняя резь в глазах. Родители возились в прихожей — она слышала мамин смех и папино покашливание, — но они, видимо, не услышали звонка за собственными разговорами. Она пожала плечами, спустила ноги с дивана и пошла открывать.
На пороге стоял Тео.
Вид у него был слегка запыхавшийся — дышал глубоко, но старался делать это бесшумно, будто боялся, что его дыхание выдаст спешку. В одной руке — бумажный пакет, в другой — телефон с открытой картой, на которой маршрут до их дома был проложен жирной синей линией. За его спиной сгущались сумерки, и на улице, моргнув, загорался первый фонарь.
— Привет, — выпалил он, чуть громче, чем собирался. — Я тут мимо проходил. Ну, не совсем мимо. Если честно, я специально пришёл.
Он замолчал, переложил пакет из руки в руку. Бумага шуршала, и от пакета пахло корицей. Кажется, булочки.
— Это не страшно?
— Привет, Тео. — Скайлар прислонилась плечом к дверному косяку и скрестила руки на груди. Уголки губ дрогнули. — Ты пришёл, чтобы сказать, что ты специально пришёл?
— Нет. — Он выдохнул, и пар от дыхания — вечер был прохладным — на секунду завис в воздухе белым облачком. — Я хотел спросить: ты завтра на экскурсию идёшь? К Пойнт-Лома? Моррисон сказал, будет открытая группа для всех желающих. Я подумал — вдруг ты собираешься. Это, кстати, уникальное место с точки зрения приливной экосистемы, там такие бассейны, которые...
Он осёкся, поняв, что снова уходит в лекцию.
— Собиралась, — кивнула Скайлар, не дожидаясь, пока он оправдается.
— Отлично. Супер. — Он переложил пакет обратно. — Потому что у меня машина. И я знаю короткую дорогу. И вообще могу заехать за тобой. А ещё я взял новый объектив для камеры. Макро. Можно будет нормально поснимать. Ты не представляешь, какие там актинии — ярко-зелёные, с розовыми кончиками щупалец. Они как инопланетные цветы...
Скайлар смотрела на него, и подушечки пальцев вдруг потеплели. Плечи, опустились. Он нервничал. Запинался, перекладывал пакет, забывал дышать. И от этого был каким-то... настоящим. Не как все.
— Тео, — сказала она медленно, — ты меня зовёшь на экскурсию или на свидание?
Он моргнул. Замер. Телефон в его руке погас, и карта с синей линией исчезла. Потом он усмехнулся — кривовато, но открыто, — и Скайлар вдруг стало очень легко.
— А можно и так, и так?
Губы Скайлар дрогнули. Она опустила взгляд, чтобы спрятать улыбку, но та всё равно просочилась в голос.
— Давай так, — сказала она. — Мы едем на экскурсию. А свидание — посмотрим.
— Идёт. — Тео просиял. — Я заеду в восемь утра. Будет круто, обещаю. И булочки. Я взял булочки. Они ещё тёплые. Держи.
Он сунул ей в руки пакет, попятился, чуть не споткнулся о порожек, развернулся и пошёл к калитке — быстрым, почти подпрыгивающим шагом. Скайлар смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и только потом закрыла дверь.
Прислонилась к ней спиной. Прижала пакет с булочками к груди. От бумаги шёл жар, и запах корицы смешивался с вечерней прохладой.
Из прихожей раздался мамин голос:
— Скай, кто там был?
— Никто, — сказала она, и на этот раз даже уши не покраснели.
В субботу утром «Субару» Тео тарахтел на подъёмах, но ехал. Мотор старательно гудел, вибрация отдавалась в сиденье, и Скайлар чувствовала, как этот шум и эта тряска странным образом успокаивают. Тео опустил все окна, и в салон ворвался ветер — тёплый, солёный, пахнущий сухой травой с холмов и далёким океаном. Скайлар положила руку на раму и высунула ладонь наружу — ловила воздух, как делала в детстве, когда они с отцом ездили на побережье.
Она покосилась на Тео. Тот улыбался всю дорогу — не натянуто, а так, будто улыбка сама приклеилась и забыла отклеиться. Уголки губ — вверх, глаза — сощурены от солнца.
— Ты чего такой довольный? — спросила она, опираясь подбородком на сгиб локтя.
— Потому что день хороший, — ответил он. — И компания.
— Ты всем девушкам это говоришь?
— Нет. — Он на секунду оторвал взгляд от дороги — серпантин требовал внимания — и посмотрел на неё. Быстро, на долю секунды. Но достаточно, чтобы Скайлар заметила: его глаза были медовые. — Только тем, которые знают латынь.
Она рассмеялась. Негромко, но искренне, и смех этот унесло ветром в открытое окно, в холмы, в небо.
Внизу, у самой воды, мир был другим.
Скалы уходили в океан, и волны разбивались о камни с глухим, утробным рокотом — звук был такой низкий, что Скайлар чувствовала его грудью. Воздух стал плотным, солёным до горечи на губах, настоянным на йоде и мокрых водорослях. Брызги долетали даже сюда — она чувствовала их на щеках, но не вытирала. Зачем? Это же океан.
Она присела у кромки воды и начала рассказывать — про местные виды ламинарий, про Macrocystis pyrifera, которая растёт на полметра в день. Про то, как теплеет вода и меняется вся экосистема, и как миграционные пути смещаются, и что будет с приливными бассейнами через десять лет, если ничего не делать. Голос уже чуть охрип, но внутри ещё кипело — столько всего нужно было рассказать, — и она не могла остановиться.
Тео стоял рядом с камерой в руках. И даже не щёлкал затвором. Просто слушал. Камера висела на ремне, объектив смотрел в землю.
— Эй, Тео. — Она вдруг спохватилась и обернулась. — Ты меня вообще слушаешь?
— Ага. — Он опустил взгляд на камеру, будто только что вспомнил, что она у него есть. В глазах плясали чёртики. — Ты милая, когда рассказываешь про водоросли.
— Ага, значит, всё-таки не слушал!
— Честное слово, слушал! — Он поднял руки, сдаваясь. — Ты говорила про Macrocystis pyrifera. И что эта штука умудряется расти чуть ли не на полметра в день. Я даже запомнил.
Скайлар моргнула. Медленно выгнула бровь.
— Ого... — Она покачала головой, но улыбка уже расползалась, предательская. — Ладно. Беру свои слова обратно. Ты реально слушал.
— Ну я же говорил. — Тео довольно улыбнулся и наконец поднёс камеру к глазам, делая вид, что снимает её удивлённое лицо.
Солнце поднималось, тени от скал становились короче, а они всё не уходили. Тео нащёлкал кучу кадров: волны, крабов, которые боком улепётывали от прибоя, цокая клешнями по мокрому камню, и Скайлар, которая корчила ему рожи, когда он слишком долго целился объективом. Один раз она попыталась отобрать камеру — он поднял её над головой, и они оба поскользнулись на водорослях. Ледяная вода хлынула в кроссовки, Скайлар взвизгнула и вцепилась в его рукав, но они устояли — каким-то чудом.
Скайлар хохотала, запрокинув голову. Чайки над скалами вторили ей — пронзительно, хрипло, как будто тоже смеялись. Тео смеялся в ответ, и его смех был похож на лай — отрывистый, громкий, заразительный.
Вокруг не было ни души.
Только океан. Только чайки. Только они двое и мокрые кроссовки, которые теперь сохли на солнце.
А в это время Эйвери и Джессика валялись на лежаках у бассейна. Вернее, Джессика валялась — одна рука в банке с чипсами, вторая держит сигарету, — а Эйвери прожигала небо взглядом. Снова и снова прокручивала в голове одну и ту же сцену: парковка, «может, как-нибудь потом». Вода в бассейне лениво плескалась о бортик, пахло хлоркой и разогретым пластиком, и от этого химического запаха першило в горле. Откуда-то доносился чей-то смех — лёгкий, девчачий, — и он бесил её особенно сильно.
Джессика потягивала что-то из банки — газировка шипела, — стряхивала пепел в пустую бутылку из-под воды и рассказывала про бывшего, который оказался козлом. Эйвери кивала, но не слушала.
— ...и он заявил, что нам нужно «время подумать», а сам через два дня выложил фото с какой-то блондинкой. Ты вообще меня слышишь?
— Ага.
— Врёшь.
— Вру. — Эйвери вздохнула и перевернулась на живот. Пластик лежака обжёг плечо, и она отдёрнулась, зашипев. — Джес, вся неделя. Вся чёртова неделя коту под хвост. Я хожу за ним, как приклеенная, собираю данные и всё в пустую.
— Ну, ты не просто ходишь. — Джессика затушила сигарету и повернулась к ней, поджав под себя ногу. — Ты ведёшь разведку. Это другое.
— Ага, и данные я собрала просто потрясающие. Выяснила, что наш мальчик обожает чёрный цвет, глушит виски, уважает только Лиама и бесится, когда к нему липнут. И что мне прикажешь делать с этой бесценной информацией?
— Ну так и не липни. — Джессика безразлично пожала плечами. — Сделай так, чтобы он сам за тобой побегал.
— Легко сказать. Как? Написать ему список моих достоинств? Снять рекламный ролик?
— Слушай сюда, горе-стратег. — Джессика постучала пальцем по подбородку и прищурилась. — Ему нужна встряска. Что-то, чего он не ждёт. Ты перед ним танцевала с бубном: «Ах, посмотри на меня, я красивая». А надо — тишину. Попробуй быть непонятной. Или найди то, чего у него ещё не было.
Эйвери замолчала. Перевернулась на спину и уставилась в небо. А ведь Джессика права. Её первоначальный план «быть яркой и заметной» с треском провалился. Холдена этим не удивишь — у него таких пруд пруди. Значит, оставался только один путь. Нужно выкинуть что-то по-настоящему безумное.
В воскресенье вечером Эйвери лежала на кровати и тупо листала ленту инстаграма. Телефон светился в темноте, выхватывая из полумрака её лицо — сосредоточенное, чуть раздражённое. Скайлар сидела за столом у окна и что-то чертила в блокноте. Судя по высунутому кончику языка и тому, как она хмурилась, — очередной конспект по зоологии беспозвоночных. В родительской спальне скрипнула половица, потом шаги стихли. В доме было тихо.
Телефон пиликнул. Джес.
«Короче, план Капкан“. Он сегодня точно будет в Инферно“. Моя знакомая там на баре сидит, говорит, он обычно по выходным зависает в випке один. Типа бумажки отцовские проверяет или типа того. Твой шанс, детка. Действуй».
Эйвери аж подскочила. Пружины кровати взвизгнули. Внутри что-то ёкнуло — не сердце, а диафрагма. Так бывает перед прыжком в воду: замираешь, а потом летишь.
— Скай. — Она повернулась к сестре. — Как я выгляжу?
— Как обычно. — Скайлар подняла голову, прищурилась. — А что?
— А если я сделаю вот так?
Эйвери проигнорировала вопрос. Схватила помаду, одним движением провела по губам — тёмно-вишнёвую, почти чёрную в вечернем свете. Потом распустила волосы — они рассыпались по плечам, — стянула домашнюю футболку и натянула чёрное платье. Облегающее. Без бретелек. Держалось на честном слове и силе трения. Каблуки — десять сантиметров, шпилька. Она нанесла последний штрих — короткий взмах кисточкой с хайлайтером по скулам — и развернулась к сестре.
— Мама убьёт тебя за этот наряд, — спокойно заметила Скайлар, отложив ручку.
— Мама не узнает. Скажешь, я у Джессики. Если что, ок?
— Эйв. — Скайлар нахмурилась. — Ты куда?
— В клуб.
— В какой?
— «Инферно». Это в Коув-Пойнт.
Скайлар помолчала. Про «Инферно» говорили в кампусе — кажется, его держала семья того самого Нокса. Она запомнила это, потому что Тео как-то упомянул название с отвращением, пробормотав что-то про «капиталистический ад». Но сейчас, глядя на сестру, она подумала о другом. Сейчас Эйвери смотрелась так, будто всю жизнь только и делала, что ходила по таким местам.
— С кем ты идёшь? — спросила Скайлар.
— Одна.
— Одна в клуб? В таком платье?
— А что? — Эйвери развернулась, уперев руки в бока. В глазах блеснул вызов. — Выгляжу как шлюха?
— Ты выглядишь сногсшибательно, — ровно ответила Скайлар. — Поэтому я и спрашиваю.
Эйвери смягчилась. Подошла, наклонилась и чмокнула сестру в макушку — прямо в пробор, от которого пахло шампунем с лавандой.
— Не волнуйся, мамочка. Я умею за себя постоять. Вернусь к полуночи.
Скайлар выдохнула и кивнула. Спорить с Эйвери, когда у той в глазах этот блеск, — бесполезно. Она давно это усвоила.