The devil's side: ТОМ I

Часть первая

I

«Ибо наша брань не против крови и плоти,

Но против начальств, против властей,

против миропровителей тьмы века сего,

против духов злобы поднебесной»

(Библия. Эф. 6:12)

Дождь лил вторые сутки.

Он барабанил по черепичным крышам Эвилля — тяжёлыми, круглыми каплями, которые срывались с серых, набухших туч и летели вниз, разбиваясь о кирпичные и бетонные мостовые. Капли были крупными, как виноградины, и холодными, как слёзы. Они падали отвесно, без ветра, и от этого весь город казался запертым в гигантском мутном аквариуме.

Сами тучи, обложившие небо до самого горизонта, напоминали пышные, мягкие тела уснувших великанш. Они наползали друг на друга, сплетались, сливались в одну бесформенную, клубящуюся массу, которая заслонила собой всё — и солнце, и небо. Где-то там, за этой серой пеленой, ещё теплилась красота двух юных дев-красавиц: округлого, яркого солнца с его золотыми косами лучей и бездонного голубого неба, что простиралось на миллионы миль во все стороны. Но теперь их красота была скрыта. Тучи, словно ревнивые соперницы, закутали их в свои серые одеяла и плакали — плакали безутешно, проливая на землю миллиарды, если не триллионы, своих холодных слёз. Никто не знал, о чём они плачут. Может быть, от радости, предвкушая грядущую трагедию. Может быть, от скорби и сожаления. А может быть, им просто было всё равно — они плакали, потому что не могли не плакать, потому что такова была их природа.

Вода стекала по водосточным трубам, переполняла желоба, бурлила в ливнёвках. Она попадала в реку, что протекала через центр города, — широкую, тёмную, маслянистую, над которой дугой выгибался старый каменный мост с чугунными перилами и потускневшими от времени фонарями. Река несла свои воды к промышленным районам, где ныряла в подземные коллекторы — туда, где в эту самую ночь, в сырой и вонючей тьме, заканчивала свою смену рабочая бригада.

Их было четверо. Все в одинаковых серых робах, пропитанных запахом сырости и машинного масла, в касках на головах, скрывавших волосы. На лицах, там, где их не прикрывали налобные фонари, лежала многодневная усталость — та особая, серая усталость, какая бывает только у людей, которые годами работают под землёй, вдали от солнечного света.

Тоннели, по которым они шли, были обширны, как лабиринт Минотавра. Стены из старого, растрескавшегося бетона, кое-где укреплённые ржавыми металлическими балками, сочились влагой. Кое-где на них росла плесень — чёрная, бархатистая, пульсирующая, будто живая. С потолка свисали сосульки извести, с которых то и дело срывались капли и звонко ударялись о водную гладь.

Свет четырёх налобных фонарей выхватывал из тьмы фрагменты этого подземного царства: круглую трубу, покрытую хлопьями ржавчины; решётку водостока, забитую мусором; тень, метнувшуюся в боковой проход — крыса, не иначе.

Первым шёл Рафаэль.

Это был коренастый мужчина лет сорока пяти, с широкими, покатыми плечами и мощной шеей, на которой бугрились вены. Его лицо, покрытое седой щетиной, напоминало карту военных действий — шрам на подбородке (подарок от упавшей трубы), ожог на левой скуле (результат неудачной сварки), россыпь оспин на носу (последствия юношеского акне). Глаза — тёмно-карие, глубоко посаженные, окружённые сеткой мелких морщин — смотрели на мир с тем особым, усталым цинизмом, который приходит только с годами тяжёлой работы. Одет он был в ту же робу, что и остальные, но носил её с какой-то особой небрежностью — ворот расстёгнут, рукава закатаны по локоть, открывая мускулистые предплечья, покрытые выцветшими татуировками. Одна изображала якорь, другая — русалку с неестественно большой грудью, третья — просто надпись «Maria», выведенная корявым готическим шрифтом.

За ним, чуть прихрамывая, ковылял Лео.

Это был молодой парень, которому едва перевалило за двадцать. Худой, как скелет, обтянутый кожей, с узкими, покатыми плечами и впалой грудью. Его спина была сгорблена — не по-стариковски, а как-то по-птичьи, будто он всё время пытался сложиться пополам. У основания шеи, между лопатками, проступал небольшой, но заметный горб — результат многолетней сутулости. Волосы у него были тёмно-русые, сальные, свисающие неопрятными прядями из-под каски. Глаза — бледно-голубые, водянистые, с красными прожилками от недосыпа и хронической усталости. Под ними набрякли сизые мешки. Губы — бледные, потрескавшиеся — постоянно шевелились, будто он беззвучно разговаривал сам с собой. На подбородке красовалась жалкая поросль — ни борода, ни щетина, а так, подростковый пух, который он то ли забывал сбривать, то ли принципиально не трогал.

Третьим шагал Габриэль.

Он был полной противоположностью Лео: толстый, рыхлый, с массивным, выдающимся вперёд животом, который нависал над ремнём, грозя в любой момент вырваться на свободу. Его лицо — круглое, с пухлыми, румяными щеками и маленьким, почти детским ртом — казалось нелепым на таком большом теле. Глаза у него были светло-карие, с длинными, как у девушки, ресницами, и смотрели они на мир с каким-то наивным, почти детским любопытством. Когда он улыбался — а улыбался он часто, — на щеках появлялись ямочки, делавшие его похожим на большого ребёнка. Одежда на нём сидела плохо — роба была на размер меньше, чем нужно, и пуговицы на животе предательски натягивались. Каска, наоборот, болталась, то и дело сползая на глаза.

Четвёртый шёл последним. Он был новеньким — устроился всего двое суток назад, и это было видно по всему. По неуверенной, шаркающей походке. По тому, как он постоянно озирался по сторонам. По тому, как вздрагивал от каждого неожиданного звука. Ему было лет девятнадцать-двадцать. Худощавый, но не болезненно, как Лео, а скорее по-юношески, с ещё не оформившейся мускулатурой и угловатыми движениями. Лицо — простое, незапоминающееся, с мягким, безвольным подбородком и близко посаженными серыми глазами, в которых застыл перманентный испуг. Он ещё не привык к этому месту — к запаху, к темноте, к странным звукам, которые доносились из дальних тоннелей. И он боялся. Боялся до дрожи в коленях, до холодного пота на ладонях. Но работа есть работа, а деньги нужны всем.

Разговор, как обычно, начал Лео.

— А вот моя сегодня сготовила свои фирменные спагетти, — мечтательно протянул он, и его голос, тонкий, почти писклявый, эхом отразился от бетонных стен. — С соусом болоньезе, как я люблю. М-м-м... Горяченькие, только с плиты. Пар от них идёт, сыр сверху плавится, колбаска эта... как её... пепперони, во! Я аж слюной исхожу, мужики. Честное слово.

Он погладил себя по животу. Живот ответил громким урчанием.

Рафаэль закатил глаза так сильно, что на секунду стали видны белки с красными прожилками.

— Ну, Лео, — начал он своим низким, прокуренным голосом, в котором сквозила многолетняя усталость, — задрал ты уже со своей едой. Честное слово, каждый день одно и то же. «Моя сегодня сготовила», «моя вчера напекла», «моя позавчера нажарила». Ты хоть раз можешь о чём-то другом поговорить? О футболе? О политике? О бабах, в конце-то концов?

— Ну а чё? — Лео обиженно шмыгнул носом и вытер его рукавом. — У каждого свои радости, Рафаэль. Тебе вот нравится ворчать на всех, а мне — о еде говорить. Ты когда в последний раз нормально кушал-то? Небось, опять одни бутерброды с колбасой жуёшь, как холостяк. А у меня жена — золото. Готовит, как в ресторане. Даже лучше. В ресторане так не готовят. Вот ты когда-нибудь ел её фирменные спагетти? Нет. А я ел. И тебе не советую — обзавидуешься.

— Я не ворчу. — Рафаэль поправил каску, которая съехала набок. — Я констатирую факты. И факты таковы, что ты уже третий раз за смену заводишь разговор о жратве. Мне от твоих разговоров самому жрать хочется, а жрать нечего. У нас перерыв только через два часа. Два! Ты понимаешь это, нет?

— А я бы сейчас съел пиццу, — мечтательно произнёс Габриэль, и его круглое лицо озарилось блаженной улыбкой. — Большую такую, на толстом тесте, с двойным сыром и ветчиной. И чтобы края хрустящие были. И колы холодной бутылочку.

— Во! — Лео ткнул пальцем в сторону Габриэля. — Слышал? Человек понимает!

— Ну, блин, предлагай тогда! — вспылил Лео, и его водянистые глаза сузились от обиды. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул слюну. — Если ты такой умный, предложи тему для разговора. Тему, от которой у меня желудок не будет к позвоночнику прилипать. Давай, Рафаэль, блесни умом.

— Да хорош уже сраться по всякой ерунде, парни, — вмешался Габриэль своим мягким, обволакивающим голосом. Он говорил медленно, с лёгкой одышкой — сказывался лишний вес. — Работать надо. Смена почти закончилась, ещё пятый ряд проверим — и по домам. Там и поедите. А ты, Лео, кстати, зря на Рафаэля обижаешься. Он дело говорит. Разнообразие — оно, как это... ну, в общем, полезно.

Новенький молчал. Он вообще всё время молчал. Может, от робости. Может, от страха. Может, от того и другого вместе. Он просто шёл позади всех, стараясь не отставать, и смотрел под ноги — на мутную воду, на скользкий бетон, на тени, пляшущие в свете фонарей. Его налобный фонарь то и дело мигал — контакт барахлил, — и он каждый раз вздрагивал, когда свет на секунду гас.

Они прошли ещё метров сто. Тоннель сужался, потолок опускался ниже, и теперь им приходилось идти, слегка пригибая головы. Вода здесь стояла выше — почти по щиколотку, — и каждый шаг отдавался гулким эхом.

— Так, — Рафаэль остановился и поднял руку, давая знак остальным замереть, — где-то здесь должен быть тот свищ, о котором говорил диспетчер. На горизонтальной трубе, у пятого ряда. Видите?

Он посветил фонарём вправо. В луче света блеснула металлическая труба, с которой широкой, пенной струёй хлестала вода, образуя под собой глубокую лужу, расползавшуюся во все стороны.

— Вот она, родимая. Лео, Габриэль — хомут тащите. Новенький — свети. А ты, Лео, помалкивай о еде, пока я работаю. У меня от твоих разговоров руки трясутся.

Лео хотел что-то возразить, но осёкся под суровым взглядом Рафаэля. Через десять минут — мокрые, злые, но довольные собой — они закончили. Свищ был устранён. Вода больше не хлестала. Только капала — мерно, ритмично, отсчитывая секунды, как метроном.

— Ну вот, — Рафаэль вытер мокрое лицо рукавом, размазывая грязь по щекам. — А ты боялся.

— Я не боялся, — возразил Лео. — Я просто замёрз.

— Замёрз он... Ладно, парни. Смена почти закончилась. Сейчас выходим на пятый ряд, сворачиваем направо — и там лестница. Через пятнадцать минут будем на поверхности. Кто последний — ставит пиво.

— Отлично! — оживился Лео, и его горб, казалось, даже немного распрямился. — Ноги уже все стёр, пока шли. Чувствуешь, Рафаэль? Это не просто усталость. Это мозоли на мозолях. У меня там, наверное, уже копыто скоро вырастет.

— А ты меньше о еде думай, больше о работе, — усмехнулся Рафаэль, похлопав его по плечу. — Глядишь, и ноги бы не стирались. И горб бы прошёл. И жена бы тебя, может, даже зауважала.

Они двинулись дальше. Тоннели здесь были шире — настоящие подземные проспекты, по которым мог бы проехать грузовик. Вода доходила до щиколотки, и каждый шаг поднимал фонтан брызг, сверкавших в свете фонарей, как алмазная пыль. Стены здесь были покрыты какими-то старыми надписями — граффити восьмидесятых, облупившаяся краска, чьи-то имена, выведенные баллончиком: «Здесь был Марко», «Лиза + Жан», «Смерть капитализму».

— Так, проходим пятый ряд, направо, а там лестница, — повторил Рафаэль, и в его голосе звучало облегчение. — Я этот маршрут наизусть знаю. Двадцать лет здесь работаю. Двадцать лет, мать его. Если меня разбудить посреди ночи, я с закрытыми глазами отсюда выход найду.

— Двадцать лет? — присвистнул Лео. — И не надоело?

— Надоело. Но платят хорошо. И пенсия скоро. Ещё пять лет — и всё. Куплю домик на юге Франции, буду рыбу ловить и плевать на весь этот бетон.

— Ага, — хмыкнул Лео, — размечтался. Домик на юге Франции. Ты, Рафаэль, на свою зарплату даже сарай в захолустье не купишь.

— Я же говорю — пенсия. За двадцать лет под землёй надбавки знаешь какие? Плюс льготный стаж, плюс вредность, плюс...

Он не договорил. Потому что вода начала прибывать.

Это случилось мгновенно — без предупреждения, без звука, без какой-либо видимой причины. Только что они шли по щиколотку в воде — и вот уже вода поднялась до колена, потом до пояса, и прибывала, прибывала, словно где-то открылись невидимые шлюзы.

— Какого хера?! — выдохнул Рафаэль, озираясь по сторонам. Его фонарь метался из стороны в сторону, выхватывая из тьмы то стену, то трубу, то испуганное лицо Лео. — Откуда?! Тут нет притоков! Я знаю этот тоннель! Здесь ей неоткуда взяться воде!

Вода хлынула из боковых проходов — мощным, пенным потоком, будто кто-то спустил гигантский унитаз. Она была холодной, ледяной, и от неё пахло — не обычной канализационной вонью, а чем-то другим. Чем-то сладковатым и тошнотворным, как запах гниющего мяса.

— Ну нихуя себе натекло! — заорал Габриэль, пятясь назад. Его лицо, обычно добродушное и румяное, побелело, как мел. Живот колыхался, ударяясь о поверхность воды. — Откуда?! Откуда это, мать вашу?!

Он споткнулся обо что-то. Фонарь сорвался с его головы и с тихим плеском ушёл под воду. Тьма сомкнулась вокруг Габриэля, и в этой тьме он что-то почувствовал — что-то твёрдое, скользкое, что коснулось его лодыжки и тут же отдёрнулось, проскользнув мимо, как огромная рыба.

— Бля! — завопил он. — Ебаный, сука, фонарь! Там что-то есть! Там, в воде, что-то есть! Я чувствовал!

— Фонарь проебал? — с иронией спросил Рафаэль, но голос его дрожал. — Так руки говном надо было смазать, чтоб прилипло, раз такой криворукий. Сколько раз тебе говорил — держи фонарь крепче, береги его, как яйца свои. А ты что? Растяпа.

— Да иди-ка ты нахуй, Рафаэль! — уже в истерике закричал Габриэль. Его голос сорвался на визг. — Я тебе не шучу! Там реально что-то было! Оно коснулось моей ноги! Оно скользкое! И твёрдое! Как... как не знаю что!

Вода перестала прибывать так же внезапно, как и начала. Теперь они стояли по грудь в ледяной, мутной жиже. Фонари Рафаэля, Лео и новенького всё ещё работали. Фонарь Габриэля исчез.

— Сука, ну и вонь, — процедил Лео, морщась и зажимая нос пальцами. — Как будто всё говно сюда скопилось. Серьёзно. Я на фронте был — и то так не воняло. Что это за запах? Это не канализация. Это... это как на скотобойне.

Молчаливый новенький стоял позади всех, вжавшись спиной в холодную бетонную стену. Его серые глаза были расширены до предела, и в них, отражаясь от воды, плясали огоньки фонарей. Он не говорил ни слова. Он даже дышать, кажется, перестал.

Габриэль не успокаивался. Он всё повторял, что в воде что-то есть, что он чувствовал это собственными ногами, что нужно выбираться отсюда, и побыстрее. Рафаэль попытался его утихомирить, но не успел.

— Да как будто всё говно сюда скопилось... — повторил Габриэль.

И ушёл под воду.

Это произошло мгновенно — никакого всплеска, никакого крика, только брызги, полетевшие в лица его товарищей. Там, где только что стоял Габриэль, теперь была лишь тёмная, маслянистая вода, расходящаяся кругами.

— Габриэль! — заорал Рафаэль, бросаясь вперёд. Вода сопротивлялась, тормозила движения. — Габриэль, твою мать! Это не смешно! Вылезай!

Тишина. Только плеск воды и их собственное дыхание — хриплое, надрывное.

— Габриэль!

Они ждали минуту. Две. Три. Пять. Габриэль не появлялся. Вода была неподвижна, как чёрное зеркало. Только круги от того места, где он исчез, постепенно затухали.

— Нет, ну это не смешно, Габриэль! — Рафаэль почти срывался на крик. Его прокуренный голос эхом разносился под бетонными сводами. — Появишься — я тебе твою же голову в жопу запихну! Слышишь меня?! Я не шучу! Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю!

Ответа не было. Они двинулись дальше — втроём, — и с каждым шагом страх сгущался, как туман. Никто не произносил ни слова. Лео больше не говорил о еде. Рафаэль больше не отпускал шуток. Новенький вообще, кажется, перестал моргать.

Вода постепенно спадала, и вскоре они вышли к лестнице. Она вела на сухой бетонный пол — старый, обшарпанный, покрытый многолетней пылью и какими-то тёмными, засохшими пятнами. Поднялись. Огляделись.

— Слава Богу, — выдохнул Лео, переводя дух. Его горб, казалось, стал ещё заметнее — он весь сжался, как пружина. — Слава Богу, мы выбрались. Я думал, нам хана. Я реально думал, что...

И тут сверху, из верхнего тоннеля, прямо перед его лицом рухнуло нечто огромное.

Звук был такой, будто на пол швырнули мешок с мокрым мясом — тяжёлый, влажный шмяк, от которого пол завибрировал. Во все стороны полетели тёплые, липкие брызги. Что-то попало Лео на губу — и на вкус это было солёное, медное, отвратительное. Кровь.

Лео отдёрнулся, вскинул фонарь. И пожалел.

Тело Габриэля лежало перед ним — обезображенное, искорёженное, разорванное. Его горло было перерезано так глубоко, что голову от туловища отделяла лишь тонкая полоска кожи на затылке. Рот был раскрыт, и внутри зияла чёрная, кровавая пустота — язык отсутствовал. Его вырвали с корнем, и по краям рта запеклась чёрная кровь. Глазные впадины — пустые, влажные, с остатками разорванных зрительных нервов, свисавших наружу, как спагетти. Глаза лежали рядом, на бетоне, — два аккуратных, блестящих шарика, которые смотрели в потолок с выражением невыразимого ужаса, застывшего в них навсегда.

Брюхо было вспорото — длинный, рваный разрез от груди до паха, из которого вывалились внутренности. Синие, блестящие петли кишечника, багровая, студенистая печень, розоватый, опавший желудок — всё это лежало вокруг тела Габриэля, как содержимое выпотрошенного чемодана. Левая рука отсутствовала вовсе — оторвана вместе с плечом, и на месте раны белела кость, окружённая рваными ошмётками мышц. Обе ноги были сломаны в нескольких местах — открытые переломы, из которых торчали острые осколки берцовых костей. Пальцы на правой руке были вывернуты под неестественными углами, ногти сорваны.

— Вот же ебаный пиздец, — прошептал Лео одними губами. Его лицо, и без того бледное, стало белым, как бумага. Руки затряслись. Фонарь заплясал, выхватывая из тьмы новые, ещё более жуткие детали.

— Бля! — заорал Рафаэль, отшатываясь назад. Его карий глаз задёргался. — Что за хуйня такая?! Кто это сделал?! Где эта тварь?!

Он выхватил из-за пояса разводной ключ — единственное, что было под рукой, — и выставил его перед собой, как меч. Жалкое оружие против того, что скрывалось во тьме.

И тут Лео увидел его.

Краем глаза, случайно поведя фонарём в сторону, он заметил движение. Оно происходило прямо за спиной Рафаэля. Из воды, из самого центра тоннеля, поднималось нечто.

Огромное. Серое. Худое. Вытянутое, как человек, которого растянули на дыбе. Кожа его была гладкой, но какой-то неправильной, болезненной — сквозь неё просвечивали кости, белея матовым светом. Живот твари свисал вниз, до самых колен — отвратительный, дряблый мешок, набитый чем-то тёмным и влажным, что перекатывалось внутри при каждом движении. Пасть была открыта так широко, что нижняя челюсть доставала до груди, а верхняя уходила куда-то к затылку, и в этой пасти, в несколько рядов, росли зубы — тонкие, игольчатые, загнутые внутрь. Из горла твари вырывался сдавленный, булькающий крик — она будто захлёбывалась собственной болью, не в силах ни выплюнуть её, ни проглотить.

Пальцы — длинные, тонкие, как спицы, с острыми, загнутыми когтями на концах — метнулись к плечам Рафаэля. Тот даже не успел обернуться. Только вскрикнул — коротко, испуганно: «Что за...» — и исчез под водой, утянутый тварью в глубину.

— Рафаэль! — заорал Лео, но было поздно.

Вода забурлила, окрасилась алым. Из глубины донёсся крик — долгий, истошный, полный такой нечеловеческой, запредельной муки, что у Лео волосы встали дыбом. А потом на поверхность вылетело тело — то, что от него осталось. Лица не было. Вместо лица — кровавое месиво из раздробленных костей, разорванных мышц и клочьев кожи. Один глаз уцелел — и он смотрел прямо на Лео.

Лео и новенький побежали.

Они не думали, куда бегут. Не думали о лестнице, о выходе, о спасении. Просто неслись по тоннелям, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. Слёзы текли по их лицам, смешиваясь с грязью и кровью Габриэля и Рафаэля. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Они слышали только топот собственных ног и собственное дыхание — хриплое, надрывное, как у загнанных зверей.

— Это пиздец какой-то! — орал Лео, и его голос эхом разносился по тоннелям. — Они все мертвы! Они все, сука, мертвы! Господи, помоги! Кто-нибудь, помогите!

Но никто не пришёл на помощь. И Господь, если он и слышал эти крики, предпочёл не вмешиваться.

Они выскочили в другой тоннель. Вода здесь была по колено. И тут из воды, прямо перед ними, выпрыгнула вторая тварь.

Она была меньше первой, но не менее ужасной. Скрюченная, изломанная, с головой, вывернутой под неестественным углом — левое ухо почти касалось правого плеча. Её тело было покрыто какой-то слизью, поблёскивавшей в свете фонарей, и от неё исходил запах — удушающий, гнилостный, как из вскрытой могилы.

Она метнулась к Лео. Её пальцы — длинные, костлявые, с острыми, обломанными ногтями — вонзились в его глаза. Лео закричал. Это был не просто крик боли — это был крик существа, которое уже поняло, что умрёт. Крик, полный ужаса, отчаяния и какого-то последнего, звериного протеста против неизбежного. Тварь давила, проталкивая пальцы всё глубже, пробивая глазные яблоки, глазницы, проникая в мозг. Крик Лео оборвался на середине — так резко, будто кто-то выключил звук. Его тело обмякло и рухнуло в воду, подняв фонтан кровавых брызг.

Новенький остался один.

Он попятился, скользя по мокрому бетону. Ноги не слушались. Он упал — неловко, по-детски, шлёпнувшись задом в холодную, грязную воду, — и замер, глядя на приближающуюся тварь. Слёзы градом текли по его щекам, губы дрожали, а из горла вырывались какие-то нечленораздельные, животные звуки.

— Пожалуйста, — прошептал он, и голос его был тихим, как шелест листвы. — Пожалуйста... не надо... я ведь ничего не сделал... прошу вас...

Тварь не слушала. Да и слышала ли она вообще? Она просто надвигалась — молча, неотвратимо, как сама смерть, — и её пасть, жуткая, бездонная дыра, усеянная рядами игольчатых зубов, раскрывалась всё шире. Из горла твари вырвался звук — низкий, клокочущий, похожий на довольное урчание.

Парень закричал. Он кричал так громко, что надорвал голосовые связки, и крик его сорвался на хрип, а потом на сипение. Тварь схватила его за воротник робы — когти проткнули ткань и слегка царапнули кожу — и приподняла над водой, поднося к своей пасти. Парень почувствовал её дыхание — горячее, смрадное, пахнущее гнилым мясом. Он закрыл глаза. И стал молиться. Истово, как не молился никогда в жизни, — Отче наш, сущий на небесах...

А потом раздался влажный хруст.

Горячая, густая кровь брызнула ему в лицо — залила глаза, рот, нос. Парень закашлялся, замотал головой, ничего не понимая. Хватка на воротнике исчезла. Он рухнул в воду и, отплёвываясь, поднял голову.

Голова твари лежала в метре от него, отделённая от туловища. Чёрная кровь толчками вытекала из обрубка шеи, смешиваясь с канализационной водой. Тело, лишённое головы, постояло секунду — и с громким всплеском рухнуло ниц.

Парень замер. Он не мог пошевелиться. Он даже дышать перестал. Перед ним, в темноте, стояла фигура.

Человеческая. Мужская. Рост — около метра восьмидесяти пяти. Одет в длинное, до колен, тёмное пальто из плотной, грубой ткани, с большим, надвинутым на лицо капюшоном. Плечи широкие, развёрнутые, как у пловца или атлета. Талия узкая, перехваченная ремнём. На ногах — тяжёлые армейские сапоги на толстой, рифлёной подошве, забрызганные чёрной кровью. В правой руке незнакомец держал нечто огромное и увесистое — с первого взгляда не разберёшь, но, кажется, топор или секиру. С лезвия стекала кровь — медленно, капля за каплей.

— Кто это? — прошептал парень, дрожа всем телом. — Пожалуйста, отпустите меня. Я ни о чём не расскажу. Клянусь. Я вообще ничего не видел. Я немой. Я слепой. Я...