Зоо-некромант на тропе войны, или Сердце Пустоши #2

Первый месяц после битвы за Мортемхолл был тихим. Слишком тихим. Тишина висела над академией, как саван, и даже горгульи на карнизах не решались её нарушать. Они сидели, нахохлившись, и только изредка перешёптывались о том, что «девчонка с искрой теперь сама не своя».

Я и правда была сама не своя.

Каждую ночь я просыпалась от одного и того же сна: чёрное перо, парящее над озером, и голос — низкий, утробный, полный дыма. Он звал меня. Не по имени — по искре. «Девочка с искрой. Я ещё здесь. Не забывай».

И каждый раз, просыпаясь, я садилась на кровати и смотрела в темноту. Пепел поднимал голову и тихо скулил. Он тоже слышал. Он тоже помнил.

Баргест ушёл не до конца. Я знала это. Знала так же твёрдо, как то, что Анима течёт в моей крови. Адские гончие не умирают — он сам говорил мне это. Они просто иногда уходят очень далеко.

И я собиралась пойти за ним.

Даже если для этого придётся спуститься в самое сердце тьмы.

Глава 1. Месяц тишины, или Призраки не умеют врать

Завтрак в Мортемхолле был таким же, как всегда: големы путали кашу с чаем, магический хлеб пытался сбежать, а студенты делали вид, что всё в порядке. Только вот «в порядке» больше не было.

Я сидела за нашим столом и ковыряла ложкой овсянку, которая сегодня была цвета тревоги — серо-зелёной, с вкраплениями чего-то, что, кажется, шевелилось. Баргест, будь он здесь, сказал бы: «Это не каша, это некромантский эксперимент. Ешь давай, а то исчезнет». Но Баргеста здесь не было. И от этого каша была просто кашей.

— Ты опять не спала, — сказала Лиара, садясь напротив. Из её волос сегодня росли мелкие белые цветы — кажется, анемоны. Они всегда появлялись, когда она волновалась.

— Я спала, — ответила я. — Просто не выспалась.

— Это разные вещи.

— Спасибо, что объяснила.

Вален, как всегда, сидел с краю, сжимая свою серебряную флягу. Его бархатный сюртук был заштопан на локте — следы недавнего боя всё ещё напоминали о себе.

— Ты хоть понимаешь, — сказал он, — что если ты будешь ходить с таким лицом, то даже вампиры начнут тебя бояться? А мы, вообще-то, страшные. Ну, кроме меня.

— Ты не страшный, — согласилась я. — Ты смешной.

— Я аристократично-смешной. Это другое.

Грон, сидевший рядом с Лиарой, медленно жевал хлеб. Его левое плечо, где раньше рос мох, теперь покрывал тонкий слой изумрудного лишайника — результат побочного эффекта от недавнего ранения. Лиара сказала, что это «временная флора», и Грон уже смирился.

— У тебя опять круги под глазами, — заметил он, глядя на меня. — Темнее, чем вчера.

— Я в трауре, — ответила я. — Мне можно.

— Ты в трауре уже месяц. Это не траур. Это... застревание.

Ксафа, появившаяся из тени колонны — она всё ещё любила так делать, — поставила поднос на стол и села. Её демонические рога были аккуратно подпилены, а в глазах горел знакомый жёлтый огонёк.

— Я слышала, ректор снова вызывал тебя вчера, — сказала она без предисловий.

— Вызывал.

— И что?

— Спрашивал, как я себя чувствую.

— А ты?

— Сказала, что нормально.

— Ты соврала.

— Конечно.

Элис, которая сидела чуть поодаль с неизменным блокнотом, подняла голову:

— Ложь ректору — это не преступление. Но если ты врёшь себе, это другое.

— Я не вру себе, — отрезала я. — Я просто... жду.

— Чего?

Я помолчала. Потом достала из кармана маленькое чёрное перо. То самое, что осталось от Баргеста после финальной битвы. Оно было тёплым. Всегда. Даже когда вокруг был холод.

— Я жду знака. Он где-то там. Я слышу его.

За столом повисла тишина. Даже хлеб перестал уворачиваться от ножа.

— Ты хочешь идти в Пустошь, — тихо сказал Грон.

— Да.

— Это безумие.

— Возможно.

— Там нет ничего, кроме смерти.

— Там есть Баргест. Или его след. Мне этого достаточно.

Рейнар, который всё это время стоял у окна, скрестив руки на груди, наконец заговорил. Его голос был, как всегда, ровным, но я слышала в нём напряжение.

— Пустошь — это не просто территория. Это другое измерение. Магия там работает иначе. Анима, возможно, вообще не будет действовать.

— Значит, пойду без неё.

— Ты умрёшь.

— Я уже частично мертва. С тех пор, как он ушёл.

Он отлепился от окна и подошёл к столу. Сел напротив меня и впервые за долгое время посмотрел прямо в глаза.

— Тогда я иду с тобой.

— Я не просила.

— А я не спрашивал.

Вален картинно вздохнул и отхлебнул томатного сока.

— Ну конечно. Мы все пойдём. Потому что мы — команда неудачников, и у нас нет инстинкта самосохранения. Я вампир, я бессмертен, но даже я понимаю, что это самоубийство.

— Ты можешь остаться, — сказала я.

— Нет, не могу. Если вы все умрёте, кто будет рассказывать о моём героизме? Я должен быть там. Для хроник.

— Для хроник, — повторила Ксафа с усмешкой. — Конечно.

Грон посмотрел на Лиару. Лиара посмотрела на Грона. Потом она кивнула.

— Мы с тобой, — сказала она. — Мы всегда с тобой.

Пепел, который лежал под столом, тихо тявкнул:

— Я тоже. Я сторож. Я охраняю.

Я опустила руку и погладила его по голове.

— Знаю, Пепел. Знаю.

Вечером того же дня мы собрались в библиотеке. Рейнар разложил на столе карту — старую, потрёпанную, с выцветшими рунами. Он добыл её из запретной секции, и она пахла так, будто её сто лет не открывали. Пахла пылью, временем и чем-то ещё — чем-то, что я не могла опознать, но что заставляло сердце биться чаще.

— Это карта Пустоши, — сказал он, водя пальцем по рваным краям. — То, что осталось от империи Анимантов. Здесь, — он указал на центр, где руны складывались в подобие города, — Элизий. Или то, что от него осталось.

— Что нам там искать? — спросил Грон.

— Ответы. Если Баргест жив, его след ведёт туда. Если нет... — Рейнар помолчал. — Тогда там мы найдём тех, кто за это ответит.

— То есть и то и другое — повод для драки, — подытожила Ксафа.

— Да.

— Мне нравится.

Лиара склонилась над картой и провела пальцем по линии, обозначавшей, видимо, путь.

— А что это за тёмная полоса? — спросила она.

— Мёртвый лес, — ответил Рейнар. — Первое препятствие. Там тени живут своей жизнью. Они говорят голосами тех, кого ты потерял. Если ты не готов их слышать — они сведут тебя с ума.

— Чудесно, — сказал Вален. — Мы идём в лес, где нас будут дразнить мёртвые. Лучший план. Я в восторге.

— Ты всегда в восторге, — заметила Элис.

— Это сарказм. Я вампир. У нас сарказм вместо пульса.

Я не слушала их перепалку. Я смотрела на карту и чувствовала, как перо в кармане становится теплее. Оно пульсировало в такт моему сердцу. Или это сердце пульсировало в такт ему? Я уже не различала.

— Когда выдвигаемся? — спросила я.

— Через три дня, — ответил Рейнар. — Нужно подготовиться. Артефакты, припасы, разрешение ректора.

— Он даст?

— Он не может нас удерживать. Мы не пленники.

— Мы студенты.

— Мы — солдаты. После битвы — официально. А солдаты имеют право выбирать, где им умирать.

— Я не собираюсь умирать.

— Я знаю. — Он чуть улыбнулся — почти незаметно, но я заметила. — Поэтому ты и ведёшь нас.

Ночью я снова проснулась от голоса. Он был тише, чем обычно, почти шёпот.

«Девочка с искрой. Ты собираешься в путь. Не забудь меня. Я здесь. Я жду».

Я села на кровати. Пепел поднял голову.

— Я не забуду, — сказала я в темноту. — Никогда.

И где-то далеко, в сердце Пустоши, тень с красными глазами шевельнулась и удовлетворённо вздохнула.

Глава 2. Сборы, или Что берут с собой в Пустошь

Утро третьего дня подготовки началось с того, что я проснулась от запаха гари.

Не той гари, что остаётся после битвы, и не той, что исходит от Баргеста, когда он не в духе, а совсем другой — едкой, химической, с примесью жжёного сахара и чего-то, что я не могла опознать. Запах шёл из коридора.

Я натянула мантию и вышла. Пепел, уже стоявший у двери, насторожил уши.

— Там что-то горит, — сообщил он.

— Я чувствую.

— Это не опасно. Но пахнет странно.

— Ты можешь определить, что именно горит?

— Кажется, чей-то завтрак.

Мы спустились в общую гостиную. Там, у камина, стоял Грон и держал в руках сковороду, из которой валил дым. Лиара, сидевшая на подоконнике, прижимала к носу платок. Вален, напротив, стоял в опасной близости от огня и что-то помешивал во фляге.

— Что здесь происходит? — спросила я.

— Я готовил яичницу, — сказал Грон.

— Ты тролль. Тролли едят минералы.

— Я решил расширить рацион. Кажется, зря.

— Кажется, — согласилась я, глядя на сковороду. Яичница была не просто подгоревшей — она была какого-то неестественного фиолетового цвета и тихо шипела.

— Это потому что он добавил магический стабилизатор, — пояснила Лиара. — Он думал, что это соль.

— Я думал, это соль, — подтвердил Грон. — Она была белая. И в банке. С надписью «Соль».

— Надпись была зачёркнута, — уточнила Лиара. — А ниже было написано «Стабилизатор магической структуры. Не употреблять внутрь».

— Я не заметил.

— Ты тролль. Ты вообще редко что-то замечаешь, кроме опасности.

— Это неправда. Я ещё замечаю, когда мне грустно.

Вален, который всё это время молчал, наконец оторвался от своей фляги и произнёс:

— Если вы закончили, у меня важное объявление. Я изобрёл новый напиток.

— Томатный сок с добавлением томатного сока? — предположила я.

— Нет. Томатный сок с антимагическим фильтром. Если выпить это перед входом в Пустошь, можно временно приглушить магический фон. На час. Может, на два.

— Ты это серьёзно?

— Я вампир без клыков. Я всё делаю серьёзно. Кроме охоты. И светских бесед. И танцев.

— Ты вчера танцевал с Ксафой, — напомнила Лиара.

— Это был не танец. Это был тактический манёвр.

— Тактический манёвр под вальс?

— Вальс тоже может быть тактикой.

Я оставила их спорить и пошла искать Рейнара. Он, как всегда, был в башне. На столе перед ним лежали разложенные артефакты: защитные амулеты, светильники на некроэнергии, маленький компас, который показывал не на север, а на источник ближайшей магии.

— Ты не спал? — спросила я, садясь напротив.

— Я вампир. Мы спим, когда можем. Сейчас не могу.

— Из-за меня?

— Из-за всего. — Он отложил компас. — Пустошь — это не шутка, Ирма. Я читал старые дневники. Те, кто туда входил, либо не возвращались, либо возвращались другими. Изменёнными.

— Ты боишься?

— Я боюсь не за себя.

— За меня?

— За всех. Но за тебя — особенно.

Я взяла его за руку. Холодную, как всегда, но пальцы чуть дрогнули.

— Мы вернёмся, — сказала я. — И Баргеста вернём. Или хотя бы узнаем, что с ним.

— А если узнаем то, что не захотим знать?

— Тогда я хотя бы перестану просыпаться по ночам от его голоса. Или, наоборот, начну просыпаться, чтобы его услышать. Я ещё не решила.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:

— Ты стала жёстче.

— Я стала честнее. Это разные вещи.

— Нет. Одно и то же.

День прошёл в сборах. Лиара упаковывала целебные травы и училась сворачивать бинты заклинанием — у неё получалось через раз, и один бинт улетел в окно. Грон тренировался поглощать магию без побочных эффектов — теперь он мог не просто отражать, но и накапливать её в ладонях, чтобы потом выплеснуть коротким импульсом. Мастер Драган назвал это «прогрессом». Грон назвал это «больше не светиться». Ксафа точила свой нож с чёрным лезвием и медитировала — из её комнаты доносился низкий гул, от которого дрожали стёкла. Вален варил свою антимагическую настойку и утверждал, что она «почти готова, только цвет подкачал». Элис составляла подробный план маршрута, сверяясь с картой Рейнара и своими заметками. Она сказала, что Пустошь — это «задача с неизвестными переменными», и это было самое страшное, что я от неё слышала.

А я сидела у окна в нашей комнате и смотрела на восточную стену. Пепел лежал рядом, положив голову на лапы.

— Ты боишься? — спросил он.

— Боюсь. Но не так, как раньше. Раньше я боялась, что не справлюсь. Теперь я боюсь, что справлюсь, но не так.

— Это мудрость?

— Это усталость.

— Усталость и мудрость — сёстры. Как тоска и надежда.

— Ты сегодня философ.

— Я всегда философ. Просто обычно молчу.

Я погладила его по голове.

— Мы найдём его?

— Я сторож. Я нахожу то, что потеряно. Это моя работа.

— А если он не хочет, чтобы его нашли?

— Тогда я буду лаять, пока не захочет.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — не через силу, а по-настоящему.

Вечером мы собрались в гостиной. Рейнар расстелил карту и отметил три точки:

— Мёртвый лес — здесь. Равнина Шепчущих Камней — здесь. Руины Элизия — здесь. Если идти быстро, доберёмся за неделю. Если идти осторожно — за две.

— А если идти с Гроном? — спросил Вален.

— Что с Гроном?

— Он тролль. Они медленные.

— Я не медленный, — возразил Грон. — Я обстоятельный. Это разные вещи.

— Ты ползёшь, как сытая черепаха.

— Я экономлю силы. Для битвы.

— Для битвы с кем? С улиткой?

— С улиткой я бы справился за секунду. Улитки не колдуют.

Ксафа расхохоталась. Лиара прыснула. Даже Элис улыбнулась — что было редкостью. Я смотрела на них и чувствовала, как что-то внутри — маленькое, тёплое — разгорается снова.

— Мы выдвигаемся завтра на рассвете, — сказал Рейнар. — Если кто-то хочет остаться — ещё не поздно.

Никто не ответил. Потому что никто не хотел оставаться.

Ночью я долго не могла уснуть. Вышла во двор, к «Луже Скорби», где когда-то мы сидели все вместе. Вода была чёрной и неподвижной, как зеркало, в котором отражались звёзды. И где-то в этой воде, в тенях, в глубине, я увидела знакомый красный отблеск. Он мелькнул и исчез.

— Я иду, — прошептала я. — Жди.

Завтра на рассвете мы отправлялись в Пустошь. Впервые за долгое время я не боялась будущего. Я ждала его.

И где-то там, за гранью, адский пёс ждал меня.

Глава 3. Врата, которых нет, или Первый шаг в никуда

Рассвет над Мортемхоллом был серым и тихим. Даже горгульи на карнизах не пели — сидели, нахохлившись, и провожали нас взглядами. Одна из них, та самая, с отбитым ухом, негромко каркнула: «Вернитесь, дураки». Я не обернулась.

У восточных ворот нас ждали. Ректор Арктурус Мортем стоял, опираясь на посох, и выглядел так, будто не спал всю ночь. Рядом с ним переминался профессор Грейвз — сегодня без вязания, но с тем самым полосатым шарфом на шее, который он, кажется, наконец закончил. Шарф был длинным и явно тёплым, и концы его волочились по земле.

— Значит, всё-таки идёте, — сказал ректор, когда мы приблизились.

— Идём, — ответила я.

— Я мог бы приказать вам остаться.

— Могли бы. Но вы не стали.

— Потому что приказы не работают на тех, кто уже всё решил. — Он помолчал. — Я помню времена, когда Аниманты ещё не были легендой. Тогда Пустошь не была Пустошью. Она была садом. Помните об этом. Там, под слоем пепла, всё ещё лежит жизнь. Не дайте ей умереть окончательно.

— Мы постараемся, — сказал Рейнар.

— Я не вам, Морвейн. Я ей. — Ректор посмотрел на меня. — Ты — Анима. Ты можешь не только отнимать жизнь у смерти, но и возвращать жизнь туда, где её не было. Это твой истинный дар. Не поднятие мёртвых. Возрождение.

Я хотела ответить, но не нашлась. Вместо этого кивнула.

Грейвз шагнул вперёд и сунул мне в руку маленький стеклянный флакон. Внутри переливалась серебристая жидкость, похожая на ртуть, но теплее.

— Это концентрат стабилизации, — сказал он своим обычным сухим голосом. — Если твоя искра начнёт угасать — выпьешь. Хватит на один раз. И пожалуйста, Ван Дарк, не вздумайте использовать это для оживления каких-нибудь доисторических тварей. Я делал его три недели.

— Вы делали его сами?

— А кто ещё? У нас в академии только я умею варить стабилизаторы. И вязать.

— Я заметила.

— Это был не комплимент.

— Это был не сарказм.

Он хмыкнул и отступил.

Мы вышли за ворота. Семь фигур в серых походных плащах: я, Рейнар, Лиара, Грон, Вален, Ксафа, Элис. И Пепел, бегущий рядом. За спиной остался Мортемхолл — мрачный, родной, пахнущий формалином и старыми книгами. Впереди лежала дорога на восток. Сначала — обычная, вымощенная камнем, с указателями. Потом — грунтовая, с колеями от телег. А дальше — то, чего не было ни на одной карте, кроме той, что Рейнар добыл в запретной секции.

— Ну что, — сказал Вален, поправляя капюшон, — идём умирать?

— Идём искать, — поправила я.

— Искать и умирать. Одно другому не мешает.

— Ты сегодня оптимист.

— Я вампир. У нас оптимизм заменяет пульс.

Первые часы пути были почти обычными. Лес редел, поля сменялись пустошами, и где-то вдалеке паслись дикие лошади — не магические, просто кони, которые подняли головы и проводили нас взглядами. Пепел иногда убегал вперёд и возвращался, докладывая: «Впереди чисто. Птицы молчат. Это странно».

К полудню начало меняться небо. Сначала оно просто затянулось облаками — серыми, тяжёлыми, неестественно низкими. Потом облака стали зеленоватыми, и в них замерцали сполохи — не молнии, а что-то другое, медленное, текучее, как подводные течения.

— Это граница, — сказал Рейнар, останавливаясь. — Дальше — Пустошь.

— А где стена? — спросила Лиара. — Где врата? Где стража?

— Нет стены. Нет врат. Пустошь — это не место. Это состояние. Когда-то здесь была империя. Теперь — то, что от неё осталось.

— И как мы поймём, что пересекли границу? — спросил Грон.

— Поймёшь, — коротко ответил Рейнар.

Мы двинулись дальше. И через сотню шагов я поняла.

Воздух стал гуще. Не холоднее — именно гуще, как будто в него подмешали что-то вязкое, невидимое. Звуки изменились: шаги стали глуше, голоса — тише, даже дыхание — будто через вату. И магия — моя искра, которая всегда теплилась внутри, — вдруг задрожала и сжалась, как испуганный зверёк.

— Я чувствую, — сказала я, останавливаясь.

— Что? — спросила Ксафа.

— Здесь магия работает иначе. Моя искра... она прячется.

— Моя тоже, — призналась Ксафа. — Демоническая кровь обычно горячая, а сейчас — как остывший чай.

— А у меня цветы вянут, — тихо сказала Лиара. Из её волос действительно осыпались лепестки, и новые не росли.

— У меня иммунитет молчит, — добавил Грон. — Впервые за месяцы. Я даже не знаю, радоваться или бояться.

— Бояться, — сказала Элис, не отрываясь от блокнота. — Это значит, что Пустошь подавляет активную магию. Мы входим в зону нулевого фона.

— И что это значит для нас? — спросил Вален.

— Это значит, что заклинания будут слабее. Или не сработают вообще. А те, что сработают, могут иметь неожиданные последствия.

— Прекрасно. Мы — команда магов, которые не могут колдовать. Идём в сердце проклятых земель. Лучший план.

— У тебя есть другой? — спросила я.

— Нет. Поэтому я и жалуюсь. Жалобы — это мой способ принимать неизбежное.

Мы шли ещё час. Ландшафт менялся: трава исчезла, уступив место серой, потрескавшейся земле. Деревья — те, что ещё стояли, — были мёртвыми, скрюченными, с ветвями, похожими на пальцы. Иногда среди камней попадались кости — мелкие, звериные, но чем дальше, тем крупнее. Один раз мне показалось, что я видела человеческий череп, но я не стала присматриваться.

Пепел остановился и зарычал. Низко, утробно, как никогда раньше.

— Я чую, — сказал он. — Впереди. Кто-то есть.

— Живой? — спросил Рейнар.

— Не знаю. Но он смотрит.

Мы замерли. Впереди, метрах в пятидесяти, из серой дымки выступила фигура. Высокая, тощая, закутанная в лохмотья. Лица не было видно — только горящие зелёным глаза. Фигура стояла и смотрела на нас. Не двигалась. Не угрожала. Просто стояла.

— Это кочевник-тень, — тихо сказал Рейнар. — Они живут на границе. Иногда нападают, иногда нет.

— А сейчас? — спросила я.

— Сейчас — смотрит. Значит, оценивает.

— И что нам делать?

— Идти. Медленно. Не показывая страха.

Мы двинулись вперёд. Фигура проводила нас взглядом, но не шелохнулась. Когда мы поравнялись с ней, я услышала звук — тихий, похожий на скрежет. Это был голос. Она говорила. Я не разобрала слов, но тон был не угрожающим. Скорее... печальным.

— Что она сказала? — шёпотом спросила Лиара.

— Не знаю, — ответила я. — Но, кажется, она нас предупредила.

— О чём?

— О том, что дальше будет хуже.

К вечеру мы вышли к Мёртвому лесу. Он начинался внезапно — не как обычный лес, с подлеском и постепенным сгущением, а как стена. Огромные чёрные стволы уходили в небо, и кроны их терялись в зеленоватом тумане. От леса веяло холодом и чем-то ещё — тишиной, которая была глубже любой тишины. Ни ветра, ни шороха, ни птичьего крика.

— Здесь заночуем, — сказал Рейнар. — Входить в лес ночью — самоубийство.

— А днём? — спросил Вален.

— Днём — просто опасность.

Мы разбили лагерь у кромки леса. Грон разжёг костёр — обычный, не магический, просто сухие ветки и огниво. Лиара сварила чай из трав, которые, по её словам, «ещё не до конца завяли». Ксафа сидела на камне и точила свой нож. Элис делала записи в блокноте.

Я сидела у костра и смотрела в темноту. Пепел лежал рядом, положив голову на лапы. Рейнар сидел напротив и молча глядел на пламя.

— Ты слышишь его? — спросил он вдруг.

— Кого?

— Баргеста.

Я помолчала.

— Слышу. Не голос. Что-то другое. Как эхо. Как будто он где-то рядом, но очень далеко.

— Здесь, в Пустоши, расстояния — не то, чем кажутся. Если он жив, он может быть ближе, чем мы думаем. Или дальше, чем можно представить.

— Ты веришь, что он жив?

— Я верю, что адские гончие не умирают. Он сам так говорил.

— Он много чего говорил.

— И почти всё было правдой.

Я улыбнулась.

— Почти, — повторила я. — Он любил это слово.

Ночью, когда все уснули, я вытащила из кармана чёрное перо. Оно было тёплым. И пульсировало — не в такт моему сердцу, а в своём собственном ритме. Как будто где-то далеко билось другое сердце. И ждало.

— Я здесь, — прошептала я. — Я иду.

И в тишине Мёртвого леса что-то шевельнулось. Не враг. Не тень. Что-то, что слышало меня. И отвечало.

Глава 4. Мёртвый лес, или То, что приходит в тишине

Мёртвый лес встретил нас тишиной. Не той тишиной, что бывает в обычных лесах перед грозой, когда птицы замолкают, а звери прячутся по норам. Здесь не было ни птиц, ни зверей. Не было ветра в кронах, хотя ветви качались. Не было шороха листьев под ногами, хотя мы наступали на сухую хвою. Всё тонуло в вязком, непроглядном покое, и от этого звенело в ушах.

— Жутко, — прошептала Лиара, поправляя капюшон. Из её волос сегодня не росло ничего — впервые за всё время, что я её знала. Цветы увяли ещё вчера, и она выглядела без них почти незнакомой: бледнее, тоньше, старше.