Зоо-некромант поневоле, или Фамильяры не умирают

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в лицо дымом.

— Подъём, девочка с искрой, — пророкотал Баргест. Его морда нависала над моей кроватью, занимая всё доступное пространство. — Первый учебный день. Ты должна опоздать, выставить себя дурой и укрепить репутацию семейного позора. Я в тебя верю.

— Спасибо, — сказала я, отмахиваясь от дыма. — Ты умеешь мотивировать.

— Я умею раздражать. Мотивация — это когда тебя раздражают достаточно сильно, чтобы ты начала действовать.

Лиара уже сидела на своей кровати и пыталась расчесать волосы, в которых за ночь проросли маленькие белые цветы — кажется, анемоны.

— Доброе утро! — Она широко улыбнулась. — Ты только посмотри, какие красивые! Это, кажется, из-за того, что я во сне думала о весне. В прошлый раз, когда мне приснился кошмар, выросла крапива. Я неделю не могла лечь на подушку.

— У тебя в волосах сад, — сказала я.

— Знаю! — Она ничуть не смутилась. — Зато пахнет хорошо. И пчёлам нравится.

— Пчёлы? Здесь?

— Одна уже прилетала. Я её попросила уйти. Кажется, она обиделась.

Я села на кровати и оглядела комнату. Вчера я не разглядывала её толком — была слишком вымотана. Теперь же заметила, что стены сложены из серого камня, по которому змеились тонкие трещины, складывавшиеся в узоры, похожие на руны. У окна висела старая гобелена с изображением какого-то некроманта, поднимающего скелет единорога. Окно выходило на внутренний двор, где уже суетились студенты. На подоконнике устроился скелет небольшой птицы — кажется, воробья, — и что-то клевал в щели между камнями. Он был явно поднятый, но без хозяина. Может, чей-то сбежавший проект.

— Это Филипп, — сказала Лиара, перехватив мой взгляд. — Он живёт здесь уже сто лет. Его поднял какой-то студент в незапамятные времена, а потом забыл упокоить. Он безвредный. Иногда приносит мне крошки.

— Зачем?

— Думаю, он думает, что я его мама. — Она пожала плечами. — Я не против.

Баргест покосился на воробья.

— Я мог бы его сожрать, — заметил он. — Но он костлявый. И наглый. Мне нравится.

Я встала, плеснула в лицо водой из кувшина — вода была холодной, колодезной, пахла железом, — и натянула форму. Чёрная мантия с серебряной каймой некромантского факультета сидела хорошо, хотя манжеты были чуть длинноваты. Мама говорила, что я «вырасту». Я не росла с четырнадцати.

— Ладно, — сказала я, закалывая волосы. — Пойдём учиться. Или позориться. Посмотрим, что получится быстрее.

Академия Мортемхолл при свете дня — ну, при том, что здесь заменяло день, — выглядела ещё внушительнее.

Главное здание было построено в форме креста, и каждый луч этого креста принадлежал своему факультету. Северное крыло — некроманты. Восточное — целители. Южное — общая теория магии. Западное — боевые искусства и трансформации. В центре, на пересечении, возвышалась башня ректора — древняя, чёрная, увенчанная куполом, похожим на череп. Студенты называли её «Кумпол», и, по слухам, внутри водились такие секреты, что некоторые выпускники седели раньше времени, просто проходя мимо.

Двор был огромным, вымощенным серыми плитами, между которыми пробивался мох. Вдоль стен тянулись галереи с арками, украшенными горгульями. Горгульи были живые — они лениво шевелились, почёсывались и переговаривались друг с другом на языке, похожем на скрежет камня. Одна из них, с отбитым ухом, подмигнула мне и сказала:

— Первокурсница? Не споткнись на лестнице. Третий пролёт скользкий. Мы там одну в прошлом году неделю отскребали.

— Спасибо за заботу, — сказала я.

— Это не забота. Просто устали смотреть на самоубийц.

Через двор, цокая когтями, прошествовал Баргест. Теперь, при свете дня, он выглядел ещё более внушительно. Его шерсть была не просто чёрной — она была цвета беззвёздной ночи, и в ней, казалось, плавали тени. Глаза горели ровным красным, как угли. Из пасти сочился дым, стелившийся по земле. Лапы с когтями оставляли царапины на камне — настоящие, глубокие, которые не исчезали. Баргест был не просто призраком. Он был поднятым фамильяром — сформированным, осязаемым. Некромантия высшего порядка, пусть и неосознанная. Я поняла это только теперь, глядя, как он проходит сквозь стайку первокурсников, которые в ужасе шарахаются в стороны. Один из них выронил учебник.

— Простите, — бросил Баргест, не оборачиваясь. — Я тут прохожу. Не пугайтесь. Я не кусаюсь без причины.

— А с причиной? — пискнул кто-то.

— А с причиной я завтракаю.

Я догнала его у входа в главный корпус. Студенты вокруг перешёптывались: «Это её фамильяр?», «Он что, настоящий?», «Я думала, Баргесты — это миф». Я старалась не обращать внимания. Получалось не очень.

— Ты мог бы быть чуть менее... впечатляющим, — сказала я.

— Мог бы. Но это скучно.

Внутри главный корпус оказался ещё более запутанным, чем снаружи. Коридоры разбегались во все стороны, лестницы вели вверх, вниз и, кажется, куда-то вбок, где не должно было быть измерений. Стены были увешаны портретами бывших ректоров, которые переглядывались и обменивались сплетнями. Одна из картин — дама в тёмно-фиолетовом — проводила меня глазами и тихо сказала соседу: «Помяни моё слово, эта девочка либо прославит академию, либо взорвёт её. Или и то, и другое».

— Я всё слышу! — крикнула я, не оборачиваясь.

— А я и не шепталась, — ответила дама.

Первая лекция проходила в Северной аудитории — огромном зале с амфитеатром и каменной кафедрой, напоминавшей алтарь. Название было: «Основы некромантии: классификация поднятых и призванных существ». В аудитории уже собрались студенты — около тридцати человек, все в чёрных мантиях. Я села в третьем ряду, стараясь не привлекать внимания. Баргест улёгся у моих ног, как гигантский, дымный половик, и прикрыл глаза.

Через минуту в аудиторию вошёл преподаватель.

Он был высок и сух, как скелет, который он, вероятно, мог поднять без подготовки. Чёрная мантия висела на нём, как на вешалке. Лицо — длинное, с заострёнными чертами, бородка клинышком, очки в тонкой оправе. Он двигался резко, отрывисто, будто его дёргали за ниточки. Когда он взошёл на кафедру, в аудитории воцарилась тишина — не уважительная, а настороженная, как перед грозой.

— Меня зовут профессор Грейвз, — произнёс он голосом, который звучал как скрип несмазанной двери. — И нет, я не шучу. Это моя настоящая фамилия. Мои предки были некромантами с двенадцатого века. Они специально выбирали фамилию, чтобы пугать. Получилось. Я пугаю даже себя. Приступим.

Он развернул свиток, который явно был старше всей академии, и начал лекцию.

— Некромантия — это не «поднимать мертвецов». Некромантия — это управление посмертной энергией. Смерть — это не конец. Это дверь. И наша задача — научиться открывать её правильно, а не пинать с разбегу, как это делает большинство из вас. Потому что, если пнуть слишком сильно, дверь может открыться с той стороны. И тогда к вам выйдет такое, что вы сами попроситесь в могилу.

Он обвёл аудиторию взглядом, задержавшись на мне.

— Итак. Поднятые существа делятся на три категории. Первая — бездумные. Скелеты, зомби, големы из костей. Они выполняют команды и не задают вопросов. Вторая — фамильяры. Существа с искрой разума, привязанные к хозяину. Они могут говорить, спорить, обижаться и портить вам жизнь. Третья — призванные духи. Самый сложный класс. Духи помнят всё. Они могут лгать. Они могут мстить. Они могут попросить вас передать привет вашей прабабушке, с которой вы не знакомы. Не ведитесь.

В этот момент Баргест открыл один глаз.

— Это он про меня? — тихо спросил он. — По-моему, он меня только что оскорбил.

— Он про фамильяров вообще.

— А я не вообще. Я конкретно. И я не порчу жизнь. Я её... приправляю.

— Тихо.

Профессор Грейвз между тем продолжал, расхаживая по кафедре.

— Теперь о классификации животных. Многие думают, что некромантия работает только на людях. Глупость. Животные — отличные объекты для поднятия. Особенно те, кто при жизни обладал характером. Чем сильнее характер, тем стабильнее поднятый. Именно поэтому лучшие фамильяры получаются из старых боевых псов, воронов и... — он замялся, — и такс.

— Такс?! — подала голос какая-то девушка с первой парты.

— Да, такс. У них невероятное самомнение. Вы не представляете.

Баргест фыркнул.

— Я бы поспорил.

— Вы что-то сказали? — Грейвз резко обернулся.

— Ничего, — сказала я. — Это мой фамильяр.

Грейвз посмотрел на Баргеста. Баргест посмотрел на Грейвза. Между ними повисло молчание — такое, какое бывает, когда два хищника оценивают друг друга.

— Баргест, — произнёс профессор. — Живой. В смысле — поднятый. Осязаемый. С речью. Полное формирование. Я видел такое только однажды. Тогда это плохо кончилось.

— Для кого? — уточнил Баргест.

— Для всех, кто стоял рядом.

— Отлично. Мне нравится этот предмет.

Грейвз поправил очки.

— Ван Дарк, ваш фамильяр будет либо вашим дипломным проектом, либо вашим отчислением. Третьего не дано.

— Я в курсе, — сказала я.

— Тогда продолжим.

Лекция длилась два часа. Грейвз рассказывал о видах некроэнергии, о стабилизации поднятых, о том, почему нельзя поднимать кур (они начинают нести тухлые яйца, и это проклятие) и почему кошки, даже поднятые, игнорируют хозяев. Последнее, по его словам, не было магическим эффектом. «Кошки просто такие. Даже мёртвые».

Я записывала. Баргест дремал. Где-то сзади кто-то хихикал — по-моему, над моей фамилией.

После лекции я вышла в коридор и столкнулась с Валеном.

При свете дня он выглядел ещё более вампирически: бледная кожа с голубоватым отливом, тёмные волосы, уложенные волосок к волоску, и та самая серебряная фляга в руке. Одет он был в безупречный чёрный сюртук, бархатный, с серебряными запонками. Манжеты — идеально белые. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на проходящих студентов с выражением человека, который случайно попал на ярмарку и теперь не знает, куда деваться от вульгарности.

— Ван Дарк, — поприветствовал он. — Твой пёс всё ещё производит впечатление.

— Он старается, — ответила я.

— У него получается. Пол-академии уже обсуждает «адскую гончую первокурсницы». Ты стала локальной знаменитостью. Поздравляю. Или сочувствую. Я пока не решил.

— Спасибо. Ты что здесь делаешь? У вампиров разве нет своих лекций?

— У вампиров есть «История ночной магии» через час. А пока я жду Грона. Мы договорились вместе идти на «Защиту от света». Это обязательный предмет для всех нелюдей. Нас учат не воспламеняться от солнечных лучей и не обращаться в камень от святой воды. Очень познавательно.

— А Грон?

— Застрял на «Основах стихий». Буквально застрял. Его аудитория заблокирована, потому что он случайно поглотил чьё-то заклинание, и теперь дверь поёт арию из какой-то оперы. Преподаватель пытается её успокоить.

— Дверь или преподавателя?

— Обоих.

Из коридора появился Грон. Он выглядел ещё более усталым, чем вчера. Его серая кожа отливала зеленоватым, а вокруг головы мерцал слабый фиолетовый ореол.

— Я поглотил заклинание, — сообщил он без предисловий. — Опять. Там была практическая работа с огненными шарами, и один шар полетел не туда. В меня. Теперь я свечусь.

— Это пройдёт? — спросила я.

— Да. Через пару часов. Или дней. В прошлый раз я светился неделю. — Он вздохнул. — Зато меня видно в темноте.

— Практично, — заметил Вален. — Ты теперь живой фонарь.

— Я теперь живой позор, — поправил Грон. — Но я привык.

Мы вместе двинулись к столовой — потому что обед в Мортемхолле был не просто приёмом пищи, а стратегической операцией. Столовая располагалась в центральной части замка, и я только теперь разглядела её как следует.

Это был зал размером с бальный. Высоченные своды терялись в полумраке. Вдоль стен тянулись длинные столы с лавками, а над ними висели люстры из костей — настоящие, поднятые, скелетные конструкции, которые медленно вращались и тихо постукивали фалангами. Витражи на окнах изображали... ну, в общем, витражи как витражи. На одном кто-то кого-то упокаивал. На другом кто-то поднимал кого-то, кого, видимо, упокоили на предыдущем витраже. Целая эпопея в стекле.

У раздачи стояла очередь. За прилавком суетились големы — неуклюжие, серые, с глазами-угольками. Они разливали суп, раскладывали кашу и иногда роняли тарелки, которые тут же поднимали другие големы. Один из них, видимо, перепутал команды и накладывал кашу в чай. Никто не жаловался — это был Мортемхолл, тут каждый выживал как мог.

Я взяла поднос и села за стол, где уже устроились Лиара, Вален и Грон. Баргест лёг рядом, положив морду на лапы, но даже так его голова доставала до столешницы.

— Можно ему тут находиться? — спросила Лиара, кивая на пса.

— А кто ему запретит? — резонно спросила я.

— Логично.

В этот момент к нашему столу подошла девушка.

Она была невысокой, но что-то в её осанке заставляло выпрямиться. Кожа — тёмно-алая, с лёгким глянцем. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками. Волосы — чёрные с красными прядями, собранные в высокий хвост, из которого выглядывали два небольших рога. Острых, загнутых назад. На ней была тёмно-бордовая мантия с золотой каймой — форма факультета демонологии.

Она оглядела наш стол и сказала:

— Так и знала. Самые проблемные всегда сидят вместе.

— Простите? — сказала я.

— Я — Ксафан, — представилась она, ставя поднос. — Демон. Наполовину. По матери. Можно просто Ксафа.

— Ты учишься на демонолога? — уточнил Вален.

— Нет, я учусь на боевого мага. Но форма демонологическая, потому что там учат контролировать демоническую кровь. Боевых магов с моей родословной не бывает. Я буду первой.

— Или мёртвой, — заметил Грон с обычной своей мрачностью.

— Или мёртвой, — легко согласилась Ксафа. — Но скучно не будет.

Она села, и я заметила, что от неё исходит слабый жар. Баргест приоткрыл глаз.

— Полукровка, — сказал он. — Я таких не видел лет сто. Твоя мать, случайно, не из клана Асмодеевых?

Ксафа посмотрела на него с интересом.

— Ты разбираешься в демонологии, пёс?

— Я разбираюсь во всём, что горит и кричит. Профессиональный интерес.

— Моя мать из дома Баалет, — сказала Ксафа. — Асмодеевы — наши кузены. Мы с ними не общаемся. Семейная драма.

— Драма демонов, — прокомментировал Вален. — Звучит как название пьесы.

— Звучит как моя жизнь, — поправила Ксафа. — А ты, вампир, что скрываешь под своей бархатной бронёй?

— Отсутствие клыков и разбитые мечты.

Ксафа хмыкнула.

— Ну, компания у нас — как на подбор. Бракованные, проклятые и просто неудачники.

— Ты забыла цветочницу, — заметил Баргест, кивая на Лиару.

— А что с ней? — Ксафа обернулась.

— Я выращиваю плющ в волосах, — с готовностью доложила Лиара. — И маргаритки. И однажды — морковь, хотя не знаю, как она туда попала. Я не специализируюсь на овощах.

— Чудесно, — сказала Ксафа. — У нас в команде есть сельское хозяйство.

— Я не специально!

— Это-то и весело.

После обеда у нас была лекция по «Основам магической этики» — предмет, который вёл профессор Харроу, пожилой маг с пушистыми белыми бакенбардами и лицом человека, который видел всё и остался глубоко, непоколебимо скучающим. Он читал лекцию монотонно, как заведённый:

— Некромантия — это ответственность. Поднятое существо не игрушка. Его нельзя использовать для личной выгоды. Его нельзя заставлять делать то, что оно не хочет. Особенно если оно говорит «я не хочу». Если оно говорит «я не хочу» — это уже не поднятое существо, это фамильяр. И тогда у вас проблемы.

Баргест, услышав это, довольно фыркнул и выпустил колечко дыма.

Потом была «Анатомия мёртвого тела» — предмет, который вёл профессор Морт (и да, это была его настоящая фамилия, и да, он находил это смешным). Морт был низеньким, лысым и невероятно энергичным. Он носился по аудитории, размахивая берцовой костью, и кричал:

— Кости! Кости — это основа! Если вы не знаете, как устроен скелет, вы не можете его поднять! Вы поднимете его неправильно, и он будет ходить задом наперёд! Это позор! Это антинаучно! Это происходит каждый год!

К концу лекции у меня голова шла кругом, но я запомнила главное: поднимать скелет нужно с головы, а не с ног. Иначе он будет спотыкаться.

На семинар по «Стабилизации поднятых» нас разбили на группы, и здесь я впервые столкнулась с Рейнаром не в тёмном коридоре, а при свете — ну, при том свете, который давали магические светильники в аудитории.

Он стоял у доски и что-то чертил мелом — схемы заклинаний. Та же чёрная мантия, те же волосы, падающие на лицо, тот же шрам на руке. Но теперь я могла разглядеть его лицо подробнее. Он был красив — это раздражало. Не той слащавой, кукольной красотой, которая бывает у эльфийских бардов, а тяжёлой, резкой, высеченной из тёмного камня. Скулы острые, челюсть жёсткая, брови всегда чуть нахмурены. А глаза — серые, почти бесцветные, — смотрели так, будто он постоянно что-то вычислял.

— Сегодня разбираем стабилизацию костной структуры, — сказал он, не оборачиваясь. — У кого есть опыт поднятия скелетов? Не просто «поднял и забыл», а стабильного удержания?

Несколько человек подняли руки. Я — нет.

Рейнар повернулся и посмотрел прямо на меня.

— Ван Дарк. У вас есть фамильяр. Это высшая форма стабилизации, даже если вы этого не понимаете. Расскажите группе, как вы его удерживаете.

Я замерла. Вся группа уставилась на меня. Баргест, лежавший в тени за моим стулом, приоткрыл глаз.

— Я... — я запнулась. — Я не знаю. Это произошло само.

— Само, — повторил Рейнар. — Интересно. Баргесты не поднимаются «сами». Нужна искра. Вы знаете, что такое искра, Ван Дарк?

— Это некромантский потенциал, — сказала я, вспоминая лекцию Грейвза.

— Это больше, чем потенциал. — Рейнар отошёл от доски и остановился в двух шагах от меня. — Искра — это ваша способность отдавать часть своей силы поднятому существу. Чем больше вы отдаёте, тем стабильнее форма. Ваш Баргест осязаем, говорит, имеет собственное сознание. Вы отдали ему много. Слишком много для первокурсницы. Это либо глупость, либо...

— Либо что?

— Либо у вас другая природа дара. — Он помолчал. — Мы это выясним.

Он вернулся к доске, а я осталась сидеть с ощущением, что меня только что препарировали. Баргест тихо фыркнул:

— Он мне нравится, — сказал пёс. — Он тебя разобрал, как скелет на уроке анатомии. И ты даже не заметила.

— Заткнись, — прошипела я.

— Не затыкай меня. Я твой дипломный проект.

После семинара я вышла во двор и впервые за день выдохнула. Солнце — вернее, то серое пятно, которое заменяло здесь солнце, — клонилось к горизонту. Горгульи на карнизах переругивались. Где-то вдалеке ухала невидимая птица.

Ко мне подошли Лиара, Вален и Грон. Ксафа возникла из тени колонны — буквально из тени, потому что демоны так умеют.

— Ну, — сказала она, — первый учебный день позади. И ты ещё жива. Для некроманта с твоей родословной это уже достижение.

— Это только начало, — ответила я.

Вечером мы сидели у озера — небольшого, чёрного, с водой, которая никогда не замерзала. Студенты называли его «Лужей Скорби». На берегу горел костёр, и вокруг него собирались те, кто не хотел сидеть в душных гостиных.

Я смотрела на чёрную воду и думала о словах Рейнара. «Другая природа дара». Что это значит? Почему он так смотрит на меня? И почему я не могу перестать об этом думать?

Баргест лежал рядом, положив морду на лапы. От его шерсти поднимался дым, смешиваясь с туманом от озера. Он был тёплым и осязаемым. Настоящим. Я могла запустить пальцы в его шерсть, и она была плотной, жёсткой, пахнущей серой и ночью. Он был не призраком. Он был созданием.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что я ничего не понимаю.

— Это нормальное состояние для студента. Я прожил сто лет и до сих пор не всё понимаю. Например, зачем ты взяла вторую порцию каши. Она была цвета тревоги.

— Я была голодная.

— Это не оправдание.

Я улыбнулась. Где-то в темноте, на другом берегу, кто-то запел — низким, гортанным голосом, на неизвестном мне языке. Может, орк. Может, тролль. Может, кто-то, кого я ещё не знала.

— Баргест, — сказала я, — что такое Анима?

Пёс повернул голову. Его глаза сверкнули.

— Где ты слышала это слово?

— Нигде. Просто... вопрос.

Он долго молчал. Потом ответил:

— Анима — это магия жизни. Древняя. Запретная. Некроманты о ней не говорят. Боятся. Потому что Анима не поднимает мёртвых. Она возвращает жизнь. А это — нарушение всех законов.

— Но почему...

— Спи, девочка с искрой. Завтра будет тяжёлый день. А послезавтра — ещё тяжелее. В Мортемхолле лёгких дней не бывает.

Я не стала спорить. Но слово «Анима» звучало во мне до самого утра.

А в одной из старых башен Рейнар Морвейн сидел над раскрытым дневником и смотрел в темноту.

— Она начала спрашивать, — произнёс он вслух. — Это быстрее, чем я думал.

На странице дневника горела одна строка:

«Анима пробуждается. Начало положено».