МАСКА ВРЕМЕНИ

Глава 1. Дом, похожий на замок

На самой окраине города, там, где шум улиц постепенно стихал и начинались старые липовые аллеи, стоял необычный дом. Издалека он напоминал маленький замок: с высокими окнами, каменными стенами, резными балконами и башенками, которые особенно красиво темнели на фоне вечернего неба. Летом его стены обвивал плющ, в саду пахло розами и влажной землёй, а по утрам на дорожках блестела роса.

В этом доме жила маленькая Элизабет. Она росла в тишине и достатке, окружённая красивыми вещами, просторными комнатами и ощущением, что её детство похоже на сказку. По вечерам отец возвращался с работы, снимал перчатки, поднимал её на руки и смеялся так тепло, что весь дом сразу становился живым. Вероника, которую Элизабет с детства называла мамой, встречала его у дверей, заботливо поправляла дочери волосы и говорила ласковым голосом, от которого девочке становилось спокойно.

Дни текли ровно и светло. Утром Элизабет занималась уроками, потом бегала по саду, собирала опавшие лепестки роз, рисовала дом с башенками и придумывала для него сказочные истории. Ей казалось, что за толстыми стенами их замка ничего плохого случиться не может: здесь всегда пахло свежей выпечкой, чистыми занавесками и любимыми духами Вероники.

Однажды Элизабет прибежала в гостиную с листом бумаги в руках. На рисунке был их дом, сад, отец, Вероника и она сама — маленькая девочка в голубом платье, стоящая между ними. Внизу, кривоватыми детскими буквами, она старательно вывела: «Моя семья».

— Мама, посмотри, что я нарисовала! — радостно сказала она, подбегая к Веронике.

— Очень красиво, моё солнышко, — ответила Вероника и улыбнулась. Она взяла рисунок, провела пальцем по башенкам дома, потом по маленькой фигурке Элизабет между взрослыми. Улыбка на её лице не исчезла — только стала чуть неподвижной. Пальцы на краю бумаги сжались сильнее, и уголок листа тихо смялся.

Элизабет этого не заметила. Она радостно прижалась к Веронике и снова посмотрела на рисунок, будто проверяла, всё ли в её маленьком мире на месте.

— Я хочу дорисовать ещё бабушку, — сказала она серьёзно. — Только не знаю, какая она. Мама, а почему у всех детей есть бабушки, а у меня нет?

Вероника на миг перестала улыбаться. Это длилось совсем недолго — меньше секунды, — но пальцы снова сжали край рисунка, и бумага едва слышно хрустнула.

— Так бывает, солнышко, — сказала она тем же ласковым голосом. — У тебя нет бабушек.

— Совсем нет? — удивилась Элизабет.

— Совсем, — слишком быстро ответила Вероника и уже мягче добавила: — Не думай об этом. Лучше дорисуй сад, у тебя там не хватает цветов.

Она вернула рисунок Элизабет, но не сразу отпустила лист, будто на мгновение ей захотелось порвать его или спрятать. Потом снова улыбнулась — красиво, спокойно, почти безупречно.

Элизабет послушно вернулась к рисунку, но вопрос не исчез. Он остался где-то глубоко внутри — маленький, тихий, пока ещё нестрашный.

Глава 2. Подслушанный разговор

Когда Элизабет исполнилось двенадцать, её спокойное детство впервые дало глубокую трещину. В ту ночь она проснулась от неясного шума: где-то внизу, за толстыми стенами старого дома, звучали приглушённые голоса. Сначала девочка решила, что ей показалось, но потом различила голос Вероники — резкий, напряжённый, совсем не похожий на тот ласковый голос, которым та обычно говорила при ней.

Элизабет осторожно выбралась из постели, накинула на плечи халат и босиком вышла в коридор. Пол под ногами был холодным, а в доме стояла такая тишина, что каждый её шаг казался слишком громким. Она спустилась на несколько ступеней и остановилась у приоткрытой двери кабинета. Изнутри падала узкая полоска света.

— Ты хоть понимаешь, как я себя чувствую? — голос Вероники дрожал от обиды, но в этой дрожи уже звучала злость. — Почему ты скрывал от меня, что ты граф? Почему я, твоя жена, узнаю об этом от чужих людей? Почему мы живём так, будто у нас ничего нет, если у тебя есть титул, имя, состояние?

Она резко прошлась по комнате. Элизабет не видела её лица, но по тени на стене поняла: Вероника нервно жестикулирует, то подносит руку к виску, то сжимает пальцы в кулак.

— Десять лет, — продолжала Вероника уже тише, но от этого ещё страшнее. — Десять лет я живу рядом с тобой и ничего не знаю. А теперь оказывается, что всё это время рядом было богатство, власть, наследство… и всё это не моё.

— Вероника, родная, — голос отца звучал устало и мягко. Он явно пытался её успокоить. — Титул ничего не меняет. Я не хотел жить прошлым и не хотел, чтобы имя рода управляло нашей жизнью. Да, наследство есть. Но оно принадлежит не мне и не тебе. Оно принадлежит Элизабет. Всё перейдёт к ней, когда она станет взрослой.

За дверью Элизабет затаила дыхание. Слова отца будто не сразу дошли до неё. Наследство. Граф. Элизабет. Всё это звучало слишком странно, слишком по-взрослому, будто речь шла о ком-то другом, не о ней.

— Значит, я ничего не получу? — спросила Вероника. Теперь её голос стал низким и холодным. — Я воспитывала твою дочь, жила в этом доме, терпела твоё молчание… и в итоге всё достанется ей?

— Она моя дочь, — твёрже сказал отец. — И наследство принадлежит ей по праву. Но ты ведь знаешь: всё, что есть у меня сейчас, — наше. Я никогда не отделял тебя от своей жизни.

— Твоя жизнь меня не интересует! — внезапно сорвалась Вероника. — Меня интересует будущее. Моё будущее. А выходит, что у этой девчонки есть всё, а у меня — только роль заботливой жены и матери.

Эти слова ударили Элизабет сильнее, чем всё остальное. Она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. «Эта девчонка» — так Вероника сказала о ней. Не «дочь», не «наша девочка», не «Элизабет». Просто чужая девчонка, стоящая между ней и желанным богатством.

— Не говори так, — тихо, но строго произнёс отец. — Элизабет ни в чём не виновата. Она ребёнок.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Потом Вероника заговорила снова — уже тише, почти шёпотом, и от этого Элизабет стало ещё страшнее.

— А её мать? — спросила Вероника. — Ты и об этом будешь молчать? Она ведь до сих пор думает, что я её мать.

У Элизабет похолодели руки. Она вцепилась пальцами в край перил. На мгновение ей показалось, что дом качнулся, а тёмный коридор стал длиннее и страшнее.

— Я скажу ей, когда придёт время, — глухо ответил отец. — Не сегодня. Не так. Она ещё ребёнок, Вероника. И если правда должна прозвучать, то не из твоей злости и не в такую ночь.

Больше Элизабет слушать не могла. Мир, в котором она жила до этой ночи, рассыпался бесшумно и страшно. Вероника — не её мама. Отец — граф. У неё есть наследство. Значит, где-то в прошлом была другая женщина. Настоящая. Та, о которой ей никто не рассказывал. Та, чьё место в её жизни заняла Вероника.

Она медленно отступила от двери и вернулась к себе, почти не чувствуя ног. В комнате было темно, но теперь эта темнота казалась иной — не ночной, а внутренней. Элизабет села на край кровати, обняла себя за плечи и долго смотрела в одну точку. Слёзы текли беззвучно. Она не понимала, почему ей лгали, почему от неё скрывали правду и почему голос Вероники, ещё вчера такой ласковый, теперь звучал в памяти холодно и чуждо.

Утром отец, как всегда, поцеловал её на прощание. Его ладонь была тёплой, голос — добрым, и от этого Элизабет стало ещё больнее. Она смотрела ему вслед и впервые не знала, что сказать. Ей хотелось спросить обо всём сразу, но слова застряли в горле.

Когда за ним закрылась дверь, дом будто сразу изменился. Тишина стала холодной, тяжёлой, настороженной. Элизабет стояла посреди комнаты и чувствовала: вчерашняя ночь не закончилась. Она только открыла дверь в то, что должно было начаться теперь.

Глава 3. Маска Вероники

Тишину дома внезапно разорвали быстрые, резкие шаги. Они приближались по коридору так стремительно, что Элизабет вздрогнула ещё до того, как дверь распахнулась. На пороге стояла Вероника. Но это была уже не та женщина, которая вчера улыбалась за завтраком и поправляла ей волосы перед школой. Лицо её исказила злость, глаза горели холодным, недобрым светом, а в движениях появилась такая грубая поспешность, будто она слишком долго сдерживала себя и теперь наконец позволила истинному лицу выйти наружу.

— Элизабет, хватит лежать! — выкрикнула она. Голос был резким, чужим, будто принадлежал совсем другой женщине. — Твой папаша уехал. Теперь будешь делать по дому всё, что я скажу. Ты же у нас богатенькая наследница, правда? Посмотрим, как быстро у наследниц заканчиваются силы.

Элизабет медленно поднялась с кровати. Сердце билось так громко, что каждый удар отдавался в висках. Она смотрела на Веронику и всё ещё пыталась найти в её лице хоть что-то знакомое: прежнюю мягкую улыбку, ласковый взгляд, ту заботливую «маму», рядом с которой когда-то было спокойно. Но перед ней стояла чужая женщина — злая, холодная, почти торжествующая. Будто добрая Вероника была лишь красивой маской, а под ней всё это время скрывалось совсем другое лицо.

— Мама… что с тобой? — тихо спросила Элизабет. Голос её дрожал, но она всё ещё надеялась, что это ошибка, страшная шутка, плохое утро, которое сейчас закончится. — А школа?

Вероника резко шагнула к ней и схватила за руку так сильно, что Элизабет невольно сжала плечи, стараясь стать меньше и незаметнее.

— Теперь будет так, как я скажу. Ясно тебе? — прошипела Вероника. — До школы будешь работать. После школы — тоже. Не успеешь — получишь. Думаешь, если всё достанется тебе, я буду прислуживать в твоём доме? Ошибаешься. Пока твой отец не видит, ты будешь знать своё место.

Элизабет почувствовала, как по телу прошёл холод. Боль в руке была неприятной, но страшнее было другое: Вероника говорила спокойно, уверенно, словно заранее решила, что теперь имеет право на всё. В её глазах будто прорвалось то, что копилось годами: слишком долго она улыбалась чужому ребёнку, слишком долго жила рядом с домом, именем и наследством, которые никогда не должны были стать её собственными. Девочка смотрела на неё и впервые до конца понимала — вчерашний разговор у кабинета был не просто ссорой взрослых. Он открыл то, что Вероника прятала годами: зависть, жадность и ненависть.

— И запомни, — бросила Вероника, наклоняясь к ней так близко, что Элизабет почувствовала её холодное дыхание. — Больше никогда не называй меня мамой. Я тебе не мать. И никогда ею не была.

С того утра дом изменился окончательно. Днём он больше не был похож на замок из детских рисунков. Он стал ловушкой, где каждый звук шагов заставлял Элизабет вздрагивать, а каждая открывающаяся дверь могла принести новый приказ, новую обиду, новый удар. Вероника заставляла её убирать комнаты, таскать тяжёлые вещи, мыть полы, стирать и делать всё молча, без жалоб. Если девочка уставала или замедлялась, следовал резкий окрик, болезненный толчок или пощёчина.

Глава 4. Правда о матери

Однажды Вероника уехала за покупками, и дом впервые за долгое время показался Элизабет не таким страшным. Тишина, обычно тяжёлая и настороженная, в тот день будто немного отступила, оставив в воздухе хрупкую возможность сказать правду. Девочка долго стояла перед дверью отцовского кабинета, не решаясь войти. Сердце билось так громко, что ей казалось: ещё немного — и этот стук услышат за стенами. Наконец она осторожно нажала на ручку и вошла.

В кабинете пахло бумагой, деревом и чем-то родным — тем спокойным запахом, который всегда ассоциировался у Элизабет с отцом, защитой и теплом. Сквозь высокое окно лился мягкий дневной свет, ложась на письменный стол, раскрытые документы и усталые руки отца. Он работал, но, заметив дочь, сразу поднял голову. Элизабет остановилась у стола — маленькая, напряжённая, с дрожащими пальцами и глазами, в которых уже стояли слёзы.

— Папа, я думала, что Вероника моя мама, — тихо сказала она. Эти слова прозвучали так хрупко, будто могли рассыпаться в воздухе. Отец сразу отложил бумаги. В его лице мелькнуло изумление, почти испуг: тайна, которую он столько лет хранил, вдруг сама вошла в кабинет и встала перед ним глазами его дочери.

— Кто тебе это рассказал? — спросил он, и в голосе его прозвучало беспокойство.

— Я случайно всё слышала, — призналась Элизабет, сжимая край платья. — Что ты граф. Что есть наследство. И что она не моя мама. А кто моя мама?

Отец долго молчал. Казалось, за эти несколько секунд в его глазах промелькнула целая жизнь — любовь, утрата, вина и то сожаление, которое слишком долго не находило слов. Потом он медленно поднялся, подошёл к старому шкафчику, открыл ящик и достал фотографию. Держал он её бережно, почти благоговейно, словно касался не бумаги, а самой памяти.

— У тебя была очень красивая, добрая мама, — тихо начал он. Голос его сразу стал другим — мягче, глубже, печальнее. — Когда тебе было всего два года, она попала в аварию. Мы сделали всё, что могли, но спасти её не удалось.

Он протянул фотографию Элизабет. На снимке была молодая женщина с тёплым, светлым лицом и глазами, полными такой нежности, что у девочки сжалось сердце. Это было странное чувство: будто она смотрела на кого-то родного и совершенно незнакомого одновременно.

— Вот твоя мама, — сказал отец почти шёпотом.

Элизабет взяла фотографию дрожащими руками. Мир вокруг будто замедлился: солнечный свет побледнел, звуки стали глухими, а внутри осталось только страшное осознание — у неё была мама, настоящая, добрая, красивая, но её больше нет. Слёзы хлынули сами собой. Ей было горько и одиноко, но вместе с этой болью поднялось и другое чувство — унизительное и мучительное: она ведь любила Веронику, верила ей, называла её мамой, а в ответ теперь получала только жестокость.

И тогда, будто сломав внутри себя последнюю преграду, Элизабет подняла заплаканные глаза на отца.

— Она меня бьёт, — сказала девочка едва слышно.

Отец резко вскинул голову, словно не сразу понял услышанное. В его взгляде мелькнуло потрясение. Он посмотрел на дочь внимательнее — и только теперь заметил синеватую тень у запястья, тонкую полосу на коже, которую она всё это время пыталась прикрыть рукавом. Лицо его побледнело, но почти тут же в глазах появилась растерянная, мучительная попытка не поверить увиденному.

— Может быть, ты упала? — тихо спросил он, и сам услышал, как слабо, почти жалко звучит это объяснение. — Вероника бывает резкой, я знаю… но она столько лет была рядом, заботилась о тебе. Не может быть, чтобы она… — Он замолчал, потому что договорить не смог. Признать правду значило признать и другое: все эти годы он ошибался, доверяя женщине, которой оставлял самое дорогое.

В кабинете стало невыносимо тихо. Только слёзы девочки падали на фотографию женщины, которая когда-то была её настоящей матерью. Элизабет прижала снимок к груди, словно пыталась найти в нём защиту, которой не нашла в живом человеке перед собой.

Она слабо улыбнулась — той надломленной улыбкой, за которой дети иногда прячут боль, когда уже не хватает сил спорить. Потом молча вышла из кабинета. Коридор показался бесконечным, стены — чужими, а весь дом, ещё недавно полный привычного уюта, теперь казался холодным и равнодушным.

Закрыв за собой дверь комнаты, Элизабет прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Она обняла себя за плечи так, словно пыталась удержать внутри всё, что в ней ломалось. Самым страшным было даже не то, что Вероника причиняла ей боль, а то, что отец — её последняя надежда — не поверил.

После этого разговора в душе девочки будто что-то оборвалось. Мир стал темнее, жёстче, лишённым того последнего света, который ещё теплился в её сердце. А когда Вероника вернулась домой, всё продолжилось — только теперь с новой силой, словно сама попытка Элизабет рассказать правду стала для неё поводом мстить ещё беспощаднее.

Глава 5. Последний разговор с отцом

Отец всё чаще уезжал и порой не возвращался домой неделями. Каждый его отъезд делал дом для Элизабет ещё более пустым и чужим: будто вместе с ним исчезала последняя живая искра, способная согреть эти стены. Вероника становилась смелее в своей жестокости, а девочка всё сильнее привыкала жить настороженно — слушать шаги, угадывать настроение по звуку двери, прятать боль за молчанием.

И вот однажды вечером он вернулся. Элизабет сразу почувствовала: что-то изменилось. В доме горели приглушённые лампы, коридоры тонули в полутьме, а воздух казался необычно тяжёлым, словно сам старый дом затаил дыхание. Преодолевая тревогу, девочка тихо подошла к комнате отца, осторожно приоткрыла дверь и вошла.

Отец лежал на диване с закрытыми глазами. Лицо его было бледным, осунувшимся, а в чертах проступила такая усталость, какой Элизабет прежде никогда не видела. Казалось, за время последней поездки он постарел сразу на много лет. Она замерла у порога, испугавшись не его молчания, а той странной неподвижности, в которой было что-то пугающе окончательное.

— Папа… всё хорошо? — тихо спросила она.

Он медленно открыл глаза и попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой, но такой нежной, что у Элизабет сразу защемило сердце.

На маленьком столике рядом с диваном стоял стакан воды, несколько пузырьков с лекарствами и смятая салфетка. Отец попытался приподняться, но тут же закашлялся — сухо, болезненно, прикрывая рот ладонью. Он быстро отвернулся, будто не хотел, чтобы Элизабет увидела, как тяжело ему даётся даже это короткое движение.

Элизабет подошла ближе. Отец взял её ладонь в свою и долго держал, будто хотел запомнить это прикосновение. Потом осторожно погладил её по волосам — медленно, бережно, с той особенной нежностью, которая бывает у людей, прощающихся ещё до того, как они произнесли последнее слово.

— Я давно должен был сказать тебе одну важную вещь, — начал он после паузы. — Ты не одна на этом свете, слышишь? У тебя есть бабушка. Моя мама.

Элизабет вздрогнула. Слово «бабушка» прозвучало для неё почти невероятно — как ответ на тот давний вопрос, который однажды так испугал Веронику.

— Бабушка?.. А где она живёт? — спросила девочка, и в её голосе впервые за долгое время мелькнула робкая надежда.

— По ту сторону леса, — ответил отец. — Она настоящая графиня. Мы с ней очень сильно поссорились, когда я женился на Веронике, и с тех пор между нами выросла стена молчания. Я был упрям, слишком горд… и, может быть, слишком поздно понял, как много у тебя отнял своим молчанием.

Он закашлялся, на мгновение прикрыл глаза и снова сжал её руку.

— Если когда-нибудь тебе станет совсем тяжело, ищи её. Она сильная. Она сможет защитить тебя лучше, чем я… — Последние слова он произнёс почти шёпотом, и от этой тихой горечи Элизабет стало страшно.

— Папа, не говори так, — прошептала она, придвигаясь ближе. — Ты сам меня защитишь.

Отец посмотрел на неё долго и печально. В его взгляде было столько любви, вины и невысказанной боли, что Элизабет вдруг захотелось расплакаться, хотя она ещё не понимала почему.

— Я очень тебя люблю, — сказал он. — Больше всего на свете. Помни это всегда, солнце моё.

Он притянул её к себе и обнял крепко-крепко — так, будто хотел закрыть от всего мира, от Вероники, от будущего, от самой судьбы. Элизабет прижалась к нему, чувствуя слабое биение его сердца, и вдруг испугалась этой слабости сильнее всего.

— А теперь иди спать, моя маленькая девочка, — едва слышно сказал отец. — Завтра всё будет лучше.

Элизабет вышла из его комнаты медленно, всё ещё ощущая на плечах тепло его рук. Ночь казалась бесконечной. Она долго лежала без сна, глядя в темноту, и почему-то не могла избавиться от чувства, что этот разговор был не просто разговором, а прощанием.

Утром её разбудил странный шум: торопливые шаги, глухие голоса, скрип дверей, приглушённые команды. Дом, ещё ночью такой тихий, теперь был полон чужих людей. Элизабет выбежала в коридор и увидела внизу врачей, полицейских. У ворот стояла скорая, а воздух был пропитан страхом и чем-то необратимым.

Вероника кричала и плакала так громко, что её голос резал слух, но Элизабет почти не слышала этих звуков. Внутри неё всё уже стало ледяным и пустым, будто сердце заранее поняло то, что разум ещё отказывался принять.

Когда ей сказали, что отец умер, мир не просто рухнул — он рассыпался на тысячи острых, беззвучных осколков. Всё, что ещё держало её в этом доме, исчезло в одно мгновение. Отец был её последней опорой, последним светом, последним человеком, к которому она могла мысленно тянуться сквозь страх. Теперь и этот свет погас.

Глава 6. Наследница в ловушке

Она плакала долго — так, будто вместе со слезами из неё уходили последние силы, последняя надежда, последнее детское ощущение, что мир всё ещё может быть добрым. После похорон дом на несколько дней наполнился чужими голосами, приглушёнными разговорами, шорохом траурной одежды и запахом увядших цветов. В этом скорбном людском присутствии Вероника снова надела свою привычную маску: говорила тихо, смотрела печально, касалась Элизабет почти бережно, будто и вправду разделяла её утрату. Целую неделю она была милой, внимательной и удивительно спокойной, и со стороны могло показаться, что горе сделало её мягче.

Но однажды вечером последние гости уехали. За воротами стих шум машины, в прихожей погасли чужие голоса, и дом впервые после похорон остался совсем пустым. Элизабет стояла у лестницы, сжимая в руках чёрную ленту от траурного венка, когда Вероника медленно подошла к входной двери и повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал сухо и громко, будто дом окончательно захлопнулся изнутри.

Вероника постояла спиной к ней несколько секунд, потом сняла с головы траурную вуаль и небрежно бросила её на кресло. Вместе с тонкой чёрной тканью с её лица будто исчезла и скорбь. Плечи расправились, губы тронула холодная усмешка, а глаза стали сухими, внимательными и жестокими.

— Ну вот, — сказала она тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Теперь нас никто не видит.

Элизабет не сразу поняла смысл этих слов, но тело отозвалось раньше разума: внутри всё сжалось, пальцы онемели, а чёрная лента выпала из рук и бесшумно легла на пол. Вероника медленно обернулась к ней — уже без слёз, без мягкости, без той скорбной кротости, которую так убедительно показывала перед посторонними.

— А значит, — добавила Вероника, делая шаг ближе, — ты наконец будешь жить так, как должна была жить с самого начала. Молча. Послушно. И без надежды, что кто-то придёт тебя жалеть.

Она продолжала бить Элизабет и издеваться над ней с какой-то пугающей, почти холодной методичностью, словно боль ребёнка больше не вызывала в ней даже вспышки гнева — только привычное, жестокое удовлетворение. Тело девочки всё было покрыто синяками: тёмными, багровыми, желтеющими по краям пятнами, будто сама кожа уже не выдерживала того, что приходилось ей переживать. Однажды Вероника избила её так сильно, что Элизабет едва дошла до своей комнаты. Каждый шаг отзывался болью, ноги подкашивались, перед глазами плыло, а в ушах стоял глухой шум. Закрыв за собой дверь, она медленно опустилась на пол и долго плакала — тихо, безнадёжно, уткнувшись лицом в дрожащие ладони. Но в этом доме некому было услышать её слёзы, некому было пожалеть, прижать к себе, сказать, что всё это когда-нибудь закончится.

Глава 7. Первый побег

Ночью, когда дом погрузился в тягостную тишину, Элизабет из последних сил собрала немного вещей и ушла. Руки дрожали, каждое движение причиняло боль, но внутри неё уже не осталось ничего, кроме одной отчаянной мысли: бежать. Папа когда-то сказал, что на окраине, по ту сторону леса, живёт её бабушка, и теперь эти слова вспыхнули в памяти, как слабый огонёк среди полной темноты. Девочка тихо вышла из дома и побрела вперёд, почти не чувствуя ног. Ночь была густой, сырой, лес казался бесконечным и чужим: ветви царапали лицо, под ногами хрустели ветки, где-то в темноте шевелились тени, а холодный ветер пробирал до костей. Но Элизабет почти не помнила, как шла. Она не думала о страхе, не слышала собственных шагов — она просто шла, ведомая одной-единственной надеждой не погибнуть в том доме. И вдруг вдали вспыхнул свет. Он показался ей спасением. Собрав последние силы, она побежала туда, спотыкаясь, задыхаясь, цепляясь за кусты и корни. Когда Элизабет выбежала на свет, оказалось, что это была полиция, которая искала её.

— Я не пойду домой, не трогайте меня, я не вернусь к ней!.. — закричала Элизабет, вырываясь из чужих рук с такой силой, словно от этого зависела сама её жизнь. Голос её сорвался на хрип, в нём было столько ужаса, что даже ночной воздух будто дрогнул. — Она меня убьёт!.. Пожалуйста, не отдавайте меня ей!..