- -
- 100%
- +
Алла Горбунова
ДЕВОЧКА ИЗ СОВЕТСКОГО СОЮЗА
Книга 1. Лабиринт памяти
Всем, кто помнит, и всем, кто хочет помнить.
Пролог
Часть первая. Лабиринт памяти.
Глава 1. На пороге вечности.
Глава 2. Февраль.
Глава 3. Кровь.
Глава 4. Одна кровь.
Глава 5. Рождение дочери.
Глава 6. Драгоценный свёрток.
Часть вторая. Посёлок Красный Октябрь.
Глава 1. Точка на карте.
Глава 2. Храм культуры.
Глава3. Красный галстук.
Глава 4. Танцы и индийское кин.о
Глава 5. Первая награда.
Глава 6. Всё своё.
Глава 7. Общаги и киоск.
Глава 8. Наша гордость. Спасательная.
Глава 9. Отец.
Глава 10. Мама.
Глава 11. Три сестры.
Глава 12. На грани сна.
Глава 13. Шкода.
Глава 14. Субботнее сражение.
Глава 15. Мамина броня.
Глава 16. Дворовая ватага.
Глава 17. Пластилиновое царство и игра в школу.
Глава 18. Её собственный самолёт.
Глава 19. Воспоминания о доме.
Глава 20. О том, что дети думают о смерти.
Глава 21. Казнь Емельяна Пугачева.
Часть третья. Школьные годы.
Глава 1. Первый звонок.
Глава 2. Конструктор.
Глава 3. Пионерская жизнь.
Глава 4. Зарница.
Глава 5. День освобождения Донбасса.
Глава 6. Молодая гвардия.
Глава 7. Воспитание.
Глава 8. Взросление.
Глава 9. Последний звонок.
Глава10. Проводы.
Часть четвёртая. На пороге взрослой жизни
Глава 1. Комбинат.
Глава 2. Тростянец.
Глава 3. Белополье.
Глава 4. Старшая пионерская вожатая.
Глава 5. Свадьба сестры.
Глава 6. Письма из армии.
Глава 7. Первый поцелуй.
Глава 8. «А зори здесь тихие...»
Глава 9. Театральная студия.
Часть пятая. Орёл. Студенческие годы
Глава 1. Педагогический институт.
Глава 2. Экзамены.
Глава 3. Верхняя Любовша.
Глава 4. Студенческая дружба.
Глава 5. Первое разочарование.
Глава 6. Общежитие.
Глава 7. Вокзалы, поезда.
Глава 8. Картофельная практика.
Глава 9. Учеба.
Глава 10. Полевая практика.
Глава 11. Мед сестра Гражданской обороны.
Глава 12. Дискотека. Восьмидесятые.
Глава 13. История с продолжением.
Глава 14. Голодные студенты.
Глава 15. Ирония судьбы.
Эпилог
«Автор и героиня — не одно и то же лицо, хотя книга вдохновлена реальными событиями.»
«Посёлок Красный Октябрь. Шахтёрский край, где утро начинается с сирены, а вечер — с долгого воя, от которого замирает сердце. Здесь, среди терриконов и деревянных домов, растёт девочка Алина.
Она смотрит, как отец надевает протез и садится за швейную машинку. Она слушает, как мама по вечерам рассказывает о войне. Она бегает с подругами на чердак за сокровищами, строит халабуды, собирает металлолом и впервые влюбляется — в курсанта военного училища, чьи письма пахнут небом и далью.
Время идёт. Школа, институт, первая роль в театральной студии, студенческие дискотеки, общежитие, экзамены, слёзы и смех. И одна случайная встреча на ледяной дорожке у кинотеатра «Октябрь».
Эта книга — не ностальгия. Это живая, дышащая память о времени, которое ушло. О стране, которой больше нет. О людях, которые остаются с нами навсегда.
«Девочка из Советского Союза» — первая книга дилогии о взрослении, любви и поиске себя. Для тех, кто помнит, и для тех, кто хочет понять».
Эта книга — не ностальгия. Это живая, дышащая память о времени, которое ушло. О стране, которой больше нет. О людях, которые остаются с нами навсегда.
«Девочка из Советского Союза» — первая книга дилогии о взрослении, любви и поиске себя. Для тех, кто помнит, и для тех, кто хочет понять».
БИОГРАФИЯ АВТОРА (для издательства)
Алла Горбунова родилась в шахтёрском посёлке на Донбассе. Окончила педагогический институт в Орле, работала учителем начальных классов. «Девочка из Советского Союза» — её первая книга. Вторая книга дилогии готовится к выходу.
Алла Горбунова
ДЕВОЧКА ИЗ СОВЕТСКОГО СОЮЗА
Книга 1. Лабиринт памяти
Всем, кто помнит, и всем, кто хочет помнить.
Пролог
Сквозь сомкнутые веки Алина увидела свет — и мгновенно пробудилась. Но глаза не открыла. Она не чувствовала утра; этот свет был не солнечным. Он струился из самой ночи — яркое, белое, пульсирующее свечение. Оно не просто било в глаза, оно тянуло к себе, манило нездешней, холодной лаской. И Алина подчинилась, встав с постели и двинувшись на его зов, всё ещё с закрытыми глазами, будто во сне.
Она не ошиблась. За окном царила глубокая, тёплая ночь. Выйдя на балкон, она ощутила, как ночной ветерок, нежный и влажный, коснулся её щёк. И только тогда, с трудом преодолевая невидимую тяжесть, она разомкнула ресницы.
Перед ней не было ни звёзд, ни спящего города — лишь ослепительная, безбрежная белизна, выжигающая всё вокруг. Она вобрала в себя мир, не оставив ни формы, ни тени. Сердце Алины сжалось в странном порыве — не страха, но жгучего, неодолимого желания шагнуть в этот свет, раствориться в нём.
И в тот же миг всё исчезло. Ровно, тихо, словно кто-то щёлкнул выключателем в мироздании. Свет испарился, не оставив после себя даже воспоминания о сиянии. И сознание Алины, сорвавшись в пустоту, погрузилось обратно в беспробудную, густую тьму.
Часть первая. Лабиринт памяти
Глава 1. На пороге вечности
Алине исполнилось шестьдесят. Она была уже бабушкой, носила в сумочке фотографии внучки и внука, но частенько в магазине или в автобусе к ней обращались: «Девушка, передайте за проезд». Она ловила эти слова, как ловят первые лучи солнца после долгой зимы, — с благодарной и мгновенной улыбкой. Иллюзия была тонкой и хрупкой, как паутина: она держалась лишь на первом, беглом взгляде — на стрижке, скрывающей седину, на модном бежевом пальто, на всегда безупречном макияже, который она наносила по утрам с привычной, почти спортивной точностью. И в душе она и правда чувствовала себя прежней — той самой Алиной, что бегала босиком по пыльной поселковой улице.
Но вечером, когда суета дня стихала, на неё накатывало иное. Тоска подступала тихо, как туман с реки: начиналась с воспоминания о запахе разнотравья в полях за поселком или о том, как вечерами мама рассказывала о своём детстве. Потом в памяти всплывали лица — отец, ещё молодой и сильный, мама на кухне, сёстры, их давно разъехавшиеся голоса. И тогда в горле вставал ком, а на глаза, вопреки всей туши для ресниц, предательски наворачивались слёзы. Наверное, в её возрасте люди и начинают это путешествие — возвращаться. Не в прошлое, а в то измерение, где время течёт вспять, но дверь в него навсегда заперта.
Свой возраст она по-настоящему осознавала, не глядя в зеркало, а в разговорах с молодёжью. Слышала их стремительный, усыпанный странными словечками язык, видела их спокойную уверенность в вечности завтрашнего дня. И тогда, не без горечи, понимала: за её плечами — не просто годы. Там лежал тяжелый, но драгоценный груз — жизненная мудрость, сотканная из ошибок, потерь и маленьких побед, опыт, который уже не спутаешь с наивностью.
Тело стало её тихим, но настойчивым собеседником. Оно посылало сигналы — то тупой ломотой в колене при смене погоды, то непонятной тяжестью в спине к концу дня. «Здесь болит, — будто говорило оно, — а здесь уже просто ноет. Прими к сведению». Но принимать не хотелось. Ведь в душе-то всё пело и рвалось вперёд, как в двадцать лет.
И потому по вечерам, когда сон не шёл, а мысли путались, Алина придумывала себе снотворное иное. Лежа в темноте, она закрывала глаза и рисовала картины. Не просто вспоминала — творила. Вот она снова девочка, и дом её родителей стоит не снесённый, а целый, и в печке трещит огонь. А вот она — молодая, и у неё иная судьба, иная дорога, уходящая в сияющую даль. Эти истории уносили её далеко. Они были яркими, невероятными, порой фантастическими. В них можно было всё: остановить время, вернуть ушедших, выбрать другую дверь. Они занимали её до самого рассвета, пока наконец усталость не смешивала краски вымысла с серым светом нового дня, принося короткое, забывчивое забвение.
Путешествуя по лабиринту своего воображения, Алина открывала всё новые двери — в комнаты, где она никогда не была. Но внезапно упиралась в стены абсолютной, кристальной ясности. Это были не комнаты вымысла, а камеры хранения, где воздух густ от пыли реальности, и нельзя придумать ничего лишнего — только чёткие, почти тактильные воспоминания.
Вези меня, ледянка, в детство,
Где мне ещё не больно падать,
Где «Чур» от всех напастей средство,
Где каждая снежинка — радость!
Где папа — молодой и сильный,
Где плакать хочется без мамы,
Где лес и розовый, и синий,
А Дед Мороз такой румяный.
Где ничего вкусней сосульки,
Где сам себе игрушки клеишь,
Где каша манная в кастрюльке,
А апельсин, когда болеешь.
Где горькая микстура в ложке,
Где с пенкой молоко в стакане,
Где в плед завернутая кошка,
Где тётя Валя на экране.
Где мандарины пахнут ёлкой,
Где под столами новоселье,
Где нос укутан в шарфик колкий,
Где угол — плата за веселье.
Где кубики «Гематогенки»
Ещё вкуснее шоколадки,
Где вечно сбитые коленки,
Где с промокашками тетрадки.
Где счастье — если мама дома,
Где горе — если спать ложиться,
И ничего ценней альбома,
И ничего страшнее «Мыться!»
Где примерзают руки к санкам,
И где ещё не стыдно плакать...
Вези меня вперёд, ледянка!
Ты знаешь, я умею падать!
Автор слов: Любовь Сердечная
Однажды её рука, привыкшая отворять лёгкие двери фантазий, наткнулась на одну такую. Она вспомнила.
Ей семь лет. Мамин ремень. Удар. Но в памяти, странным образом, не вспыхнула детская обида. Даже тогда, сквозь жгучий стыд и слёзы, она понимала: это заслужено. А сейчас, спустя десятилетия, сквозь прожитые годы, она чувствовала не боль от удара, а то, что чувствовала её мама. Тот сковывающий ужас, леденящую пустоту за часами безумного ожидания, когда исчезает твой ребёнок. Потому что она теперь тоже мать. И бабушка. И этот опыт стал переводчиком, расшифровавшим старую боль на новый лад.
В те далёкие, пахнущие пылью и тополиным пухом годы, летние дни растягивались, как резинка. Дворовая детвора носилась с утра до вечера: играла в «казаков-разбойников», в лапту, в «вышибалу». На столбе посреди двора висел засаленный листок — священный список всех возможных игр. По нему жили, как по расписанию. Вот и она, Аля, носилась как угорелая, в пыльных сбитых колготках, вся в царапинах и восторге.
Мимо их шумного царства по тропинке шли две фигуры — тётя Валя и двоюродная сестра Ольга.
— Аля! — крикнула тётя. — Пойдёшь с нами на хутор, к нашей бабушке?
Как забилось тогда её сердце! На хутор! Это была мечта — река, другой дом, свобода и бабушка...
У Алины не было бабушек, это была бабушка только Олина по маминой линии, а двоюродной сестрой она была по папиному родству. Отцы Алины и Ольги были родными братьями.
— Беги, спроси у своей мамы, отпустит ли.
Мамы дома не было. А идти хотелось до слёз, до боли в животе. И тогда в ней родилось решение — маленькое, страшное, необратимое. Вернувшись к ждущим родственницам, она, не глядя им в глаза, выдохнула:
— Мама разрешила.
На хуторе, в нескольких километрах от поселка, время потеряло счёт. Они пробыли до позднего вечера, до первых сумерек. А в это время в её дворе поднялась тихая паника, которая к полудню переросла в настоящий шторм. Соседи, вся детвора — все искали её. Обшарили чердаки и подвалы, облазили ближайшие пустыри. И только к вечеру, когда солнце уже клонилось к лесу, какой-то мальчишка, запыхавшись, сказал: «Кажется, её видели... она с тётей Валей ушла в сторону реки».
Как бы она ни возвращалась к этому воспоминанию, самым ясным, выжженным в сознании кадром было не хуторское веселье, а лицо матери. Она встретила их на просёлочной дороге, когда они возвращались. Мама стояла неподвижно, как столб, в наступающих сумерках. На её лице не было гнева. Там было что-то гораздо страшнее — смесь ледяного облегчения, смертельной усталости и такой бездонной боли, что детское сердце Алины сжалось в комок.
Дома мама не сказала ни слова. Молча схватила ремень. Удар был жёстким, отчётливым. Но боль, которую Алина помнила до сих пор, шла не от кожи. Она прорывалась из самой глубины, от осознания того, какую рану, какую бездну страха она, своим побегом, причинила этому самому дорогому на свете человеку.
Это воспоминание стало одной из тех тяжёлых, но фундаментальных комнат в её лабиринте. Комнат, где хранится не вина, а понимание. Где боль прошлого, пропущенная через сердце взрослого человека, превращается не в шрам, а в урок любви, страшной в своей беззащитности.
Глава 2. Февраль
Самые сладкие воспоминания — те, что с запахом первой минуты.
Рождение детей. Для каждой матери это не просто дата в паспорте, не запись в карточке. Это разлом, после которого время делится на «до» и «после». И чем дальше уходят годы, тем чаще хочется возвращаться туда, где ты ещё не мать, но уже ею становишься.
Где воздух был другим. Где сердце билось за двоих.
Алина ловила себя на том, что прокручивает эти часы снова и снова. Как старую плёнку, где каждый кадр уже выцвел по краям, но середина — всё ещё горячая, живая, пульсирующая. Не отпускает.
Потому что это не просто воспоминания. Это места силы. Колодцы, из которых она пьёт, когда устаёт. Когда дети вырастают и уходят в свою жизнь, а она остаётся здесь — с их первым криком, первым вздохом, первым мгновением, когда они стали отдельно.
И она всё помнит. До минуты. До звука. До того, как дрогнули ресницы…
Февраль держал районный центр за горло.
За окном лежали сугробы — в пол человеческого роста, плотные, синеватые по краям, будто нарезанные ломтями. Железнодорожная станция гремела гружёными составами, а здесь, в тесной квартирке с печным отоплением и титаном в ванной, время спрессовалось в ожидание.
Алина сидела на краю дивана, положив ладони на живот. Внутри, девять месяцев подряд, жил боец. Она знала это ещё до того, как врачи пытались по своим замысловатым графикам вычислить пол ребёнка. Мальчик. Она просто знала. Он толкался локтями, выпячивал колено так, что живот вставал бугром, — соседки отводили глаза, будто видели что-то неприличное. А тут вдруг затих. Прислушался. Или сам испугался.
В шесть вечера Алину накрыло.
Сначала — волной. Потом — желанием лечь, свернуться в клубок, спрятаться внутрь себя. Дышать стало тесно. Сын молчал. И в этой тишине было больше смысла, чем во всех словах, которые она знала.
Щёлкнул замок.
На пороге стоял муж. Снял шапку, стряхнул снег с плеча, ещё не понимая, что мир уже сместился на полсантиметра.
— Подай тапочки, — сказал он расслабленно, даже не взглянув на неё. Будто сегодня — такой же день, как вчера. Будто завтра — тоже.
Алина подняла глаза. Спокойно. Твёрдо.
— Нет, дорогой. Возьми сам.
Она не повысила голос. Но что-то в этих словах щёлкнуло громче замка.
Муж замер. Посмотрел на неё — сначала в лицо, потом ниже, на руки, прижатые к животу, на побелевшие костяшки. И до него дошло.
Он заметался.
Квартира стала тесной. Он хватал то пакет, то полотенце, то собственные варежки, совал их в сумку, вынимал обратно, бормотал: «Что брать? Что брать?» Стеклянные глаза, чужие руки. Алина смотрела на него и вдруг улыбнулась — одними уголками губ.
Он был смешной. Растерянный. Любимый.
А в животе мальчик наконец шевельнулся. Напомнил: я здесь. Я готов.
Февраль стоял за окном, сугробы росли, тапочки так и остались стоять в прихожей — никем не взятые. Но это было уже неважно.
Так, меж сугробов, протоптанных до земли, — узко, в полступни, чтоб разойтись нельзя, — Алина с мужем пробирались к больнице. Триста метров от дома. Триста метров по февралю, который не думал сдаваться.
В районном центре большого сельскохозяйственной области своего роддома не было. Была центральная районная больница с отделениями: детским, хирургическим, терапевтическим и, конечно, родильным. Туда-то и вёл свою Алину муж.
Он работал здесь же, врачом-анестезиологом. Знал каждый кабинет, каждую лампу, каждую сменщицу в приёмном покое. Знал, что сегодня дежурит лучшая акушерка, Танечка. Но сегодня он вошёл сюда не как доктор — как муж. И его обезоружили в ту же секунду.
— Дело это, Александр Иванович, не быстрое, — мягко, но непреклонно сказали сестрички, забирая у него из рук сумку. — Вы отдыхайте после тяжёлого дня. Как всё свершится — мы вам сообщим.
И вытолкнули за дверь.
Он остался на крыльце. Без шапки, без дела, без права быть нужным. Снег падал на стриженый затылок, таял и стекал за воротник. А он всё стоял, смотрел на закрытую дверь и не понимал: куда теперь деть руки?
Впрочем, долго отдыхать ему не пришлось.
Глава 3. Кровь
Когда старшие сёстры рассказывали Алине о родах, она думала: «Я не буду кричать. Нет, только не это. Кричать на всю больницу — как же стыдно...»
Но едва за ней закрылась дверь предродовой палаты, время сорвалось с цепи. Малыш явно торопился — и обещание, данное себе в тишине, разбилось о первую же волну боли. Она была такой силы, что Алина забыла, как дышать. Ей казалось, ещё миг — и тело взорвётся, разлетится осколками по белым кафельным стенам.
Тут вошла акушерка Танечка. Вошла — и словно принесла с собой в этот замкнутый мир кусочек обычной жизни. Танечка говорила, говорила без умолку: расспрашивала о маме, о старших сёстрах, о племянниках — и Алина, превозмогая, сжимая зубы, отвечала. Сквозь пелену, сквозь огонь, сквозь гул в ушах.
Когда схватки слились в сплошной раскат, Танечка взглянула коротко и сказала просто:
— Пора.
В родовой палате стоял жуткий холод. Алина взбиралась на высокий стол, ступая на шаткую табуретку, акушерка поддерживала её под локоть и всё говорила, говорила — и стук её голоса, ровный, как метроном, не давал провалиться в бездну.
Шёл третий час ночи.
А потом настало это. Минута. Секунда. Мгновение — вспышкой, фейерверком, взрывом безграничного счастья. Первый крик малыша ударил в тишину — и в этот миг, только в этот миг, плач ребёнка стал для матери самой желанной на земле музыкой.
Подхватив малыша, акушерка сказала:
— Мальчик!
И первой мыслью, пробившейся сквозь туман, было: «Слава Богу». Муж так ждал первенца. Для него сын — не просто ребёнок, а продолжение рода, фамилия, эстафета, переданная в надёжные руки.
Сестрички, дежурившие в ту ночь, то и дело заглядывали в родильное отделение. Им не терпелось узнать первыми и бежать к доктору — своему доктору, чтобы сообщить: у вас родился сын.
Новорождённого положили на соседний стол, рядом с мамой. И вот тут вместо обрезанной верёвочки появилась незримая ниточка. Та, что не рвётся уже никогда, ниточка любви, что будет вибрировать от боли и радости всю жизнь, соединять их теперь всегда — сквозь годы и расстояния.
Он больше не кричал. Лишь тихонько покряхтывал, синея от холода, разлитого в воздухе родильной палаты. Заметив это, медсестра проворно пододвинула к столу тяжёлую лампу, и в её жёлтом круге началось таинство. Сначала малыша обернули в тёплую, словно хранящий жар тела, пелёнку, затем укутали в пушистое байковое одеяло. Пеленание было старым, «бабушкиным» способом: край одеяла ловко подвернули на голове, заведя его под самый подбородок. И вмиг из крошечного сморщенного существа получился важный, упитанный зверёк с надутыми щеками — точь-в-точь маленький бобёр, впервые выглянувший из своей хатки. Малыш не сопротивлялся этому преображению. Ему, казалось, было здесь уютно. Он словно обживался в этом только что обретённом, большом и пока ещё холодном мире.
Сыночка унесли.
Алину накрыли одеялом и оставили лежать на столе. Веки тяжелели, тело наливалось сном, но вдруг — откуда-то издалека — возник звон в ушах. Тонкий, стеклянный. Он приближался. Это уже было однажды, и Алина вдруг отчётливо поняла, что случится дальше.
Обморок.
— Ой... — выдохнула она чужим, не своим голосом. — А мне, кажется, плохо...
Татьяна вбежала стремительно. И замерла.
Боже. С операционного стола тонкой, тёмной струйкой сбегала кровь. Под столом уже набиралась лужа.
— Держись! — голос акушерки ударил наотмашь. — Только не спать! Слышишь? Только не спать!
Страха не было. Не может ничего случиться — у неё теперь есть сын. Она не имеет права оставить его. Этот маленький свёрток счастья, этот тёплый комочек там, в детском отделении, нуждается в маме. Значит, сил хватит. На всё.
В палату вбежали сестрички из соседних отделений. Захлопали двери, зашуршали халаты, застучали каблуки по кафелю. Появился дежурный врач — и Алина, сквозь пелену, узнала её. Вера Степановна. Главный гинеколог всей больницы. Хорошо. Значит, всё будет хорошо.
Голос у Веры Степановны был спокойный, будничный, будто она не кровотечение останавливала, а чай заваривала.
— Роженице срочно нужно переливание. Крови пока нет. Ставим капельницы с физраствором.
Пауза. Взгляд быстрый, цепкий.
— Определить группу крови. Срочно. Колите в обе руки. Ставьте капельницы. Быстро.
И дальше всё пошло чётко, слаженно, как отлаженный механизм. Алина слышала звуки, но они долетали до неё словно сквозь воду. Странные, влажные, чавкающие звуки. Будто кто-то тяжело идёт по болоту, вязнет и вытаскивает ноги с чавканьем.
Она не знала, что это её кровь прилипает к подошвам. И отлипает. С каждым шагом.
Глава 4. Одна кровь
В дверь квартиры тарабанили так, что, казалось, сейчас с петель слетят не только хлипкие доски, но и сама дверная коробка. Тяжёлый, настойчивый стук ворвался в сон Александра Ивановича, разрывая тишину на части.
— Александр Иванович! Вставайте! У вас сын родился!
Сон сдуло мгновенно, словно порывом ледяного ветра. Он сел на кровати, моргая и пытаясь осознать услышанное. Сын? Сын!
— Ооо! — вырвалось из груди само собой. Губы растянулись в широкой, почти детской улыбке. — У меня сын! Сын!
Чувства переполняли его через край — радость, гордость, восторг и какое-то щенячье нетерпение. Вскочив с постели, он на ходу натянул брюки, рубаху, сунул ноги в сапоги и, путаясь в рукавах пальто, вылетел на лестничную клетку. Туда, где его уже ждала новая жизнь.
Путь до больницы пролетел как одно мгновение. Влетев в прохладный вестибюль, он почти столкнулся с женщиной в белом халате, которая ждала его у дверей приёмного покоя.
— Александр Иванович, — строго, но с нотками усталости спросила она, окидывая его взглядом. — У вас какая группа крови?
Александр замер на месте, сбитый с толку этим вопросом. Радостное возбуждение сменилось недоумением.
— Что? Группа крови? Зачем вам моя группа крови? — переспросил он, чувствуя, как внутри закрадывается холодок тревоги.
Медсестра ничего не ответила. Она лишь пристально посмотрела ему прямо в глаза. В этом долгом, тяжёлом взгляде было что-то, отчего у Александра оборвалось сердце. И тут же, без лишних слов, пришло леденящее понимание. С женой что-то случилось. Что-то страшное.
Он сглотнул, прогоняя ком в горле, и голос его, вопреки внутренней дрожи, прозвучал твёрдо и спокойно:
— Такая же, как у моей жены.
В палате было белым-бело. Белые стены, белый потолок, белый свет больничных ламп. Сквозь эту стерильную, ватную пелену Алина увидела приближающийся силуэт. Человек в белом халате, в маске, закрывающей лицо до самых глаз. Она смотрела на эти глаза, такие родные и любимые, и вдруг узнала. К горлу подступили слёзы, но не от боли, а от неожиданного, всепоглощающего облегчения. На душе стало спокойно. Тихо. Теперь всё будет хорошо. Он рядом. Он не отпустит.