- -
- 100%
- +
Глава 1
– Мы сбежали, звёздочка моя, – шепчу на ухо дочке. – У нас получилось! Мы почти в безопасности! Осталось немножко!
Мои банковские карты выброшены в мусорный контейнер возле торгового центра, чтобы не дать себе воспользоваться ими даже в самой безвыходной ситуации.
Мой мобильный сейчас едет в такси, засунутый в щель между сиденьем и дверью – и, надеюсь, максимально удаляется от нас.
Мне действительно осталось совсем немного – нужно всего лишь подать заявление. И исчезнуть на время вместе с дочкой. Дальше процесс будет запущен.
И для этого я выбираю максимально обычное отделение полиции в таком районе, где меня никому не придёт в голову искать.
На мне обычный тёмный пуховичок и шапка, надвинутая по самые глаза. Дочку тоже одела в простой синий комбинезончик.
Некстати вспоминается ненавистное лицо Виктора и высокомерный голос, цедящий сквозь зубы:
– Почему опять пятна на одежде?! Неужели этот ребёнок не может быть аккуратным? Что за дешёвку ты на неё нацепила? Переодень! Одежда – это статус, дорогая , а у меня всё должно быть самое лучшее.
Меня передёргивает, по спине ползёт холодок, и я сильнее прижимаю к себе Дану.
– Мама? – малышка заглядывает мне в лицо.
– Всё хорошо, звёздочка, всё хорошо, мы уже почти на месте, – киваю ей.
– Хочу ножками! – дочка выкручивается из моих рук, тянется вниз.
– Сейчас пойдёшь ножками, – перехватываю малышку поудобнее.
Мне так и кажется, что все на меня смотрят.
Что сейчас кто-нибудь закричит: «Вот она!»
А потом из темноты выступит Виктор.
Разведёт руками и укоризненно покачает головой.
«Подойди ко мне, дорогая , нам нужно поговорить…»
Нет!
Сбрасываю с себя морок. Расправляю плечи, морщась от тут же вспыхнувшей боли, оглядываюсь. На улице и нет никого! Чего ты боишься, дурочка? Вон, только бабулька выгуливает трясущуюся мелкую собачку, да парочка мам гуляют по аллее с колясками.
Выдохнув, поправляю сумку и твёрдым шагом иду по направлению к зданию с единственной дверью, над с которой на синем фоне светятся белые буквы – полиция.
Захожу внутрь и оглядываюсь. Я боялась, что внутри будет грязно или… ну… как-то страшно, но на деле ничего такого. Довольно чисто, светло, по правую руку большое забранное решёткой внутреннее окно, на котором написано «Дежурная часть».
Именно это мне и надо.
– Добрый вечер, – несмело обращаюсь к мужчине, сидящему там, внутри. – Я… могу подать заявление?
– Здравствуйте, – у него усталое и немного равнодушное лицо.
Или мне так кажется, потому что я заранее настроила себя, что помощи здесь нам с Даной не дождаться? Хотя что это я. Собственно, помощь мне и не нужна. Нужно только заявление, по которому они обязаны будут начать проверку.
– Что у вас случилось, какое заявление вы хотите подать? – уточняет дежурный.
– Я хочу заявить… – глотаю воздух, решаясь, – на мужа.
– Вы или ребёнок, – полицейский кидает взгляд на Дану, сидящую у меня на руках, – подверглись избиению? Пострадали?
– Д-да, – опускаю голову.
Мне отчего-то невыносимо стыдно признаваться в этом.
Наверное, оттого, что в голове сразу звучит голос мамы:
– Нина, ты же женщина, должна быть мудрее! Не надо раздражать Витеньку. Ты же знаешь, какой у него вспыльчивый характер. Ну устаёт человек на работе, вон у него какой бизнес, конечно, там всё сложно, – домой приходит раздражённый, а ты ещё выступаешь вместо того, чтобы промолчать и порадовать его чем-нибудь! Конечно, он срывается!
Я плохая жена.
Мне твердят об этом все.
Одного не пойму – если я такая плохая, что же меня терпят?
«Ты не плохая», – говорю себе.
Это манипуляция.
А Виктор – больной ублюдок.
– Это первый эпизод насилия в семье? – продолжает задавать вопросы полицейский.
– Н-нет, не первый, – выдавливаю из себя тихо.
– Раньше с заявлениями обращались? – его голос становится ещё скучнее.
– Нет, не обращалась, – ещё тише.
– Пострадали только вы, или ребёнок тоже?
– Только я.
Считать ли Дану пострадавшей, если малышка вздрагивает от каждого резкого звука? От любого повышения голоса?
– Брак оформлен по закону? – дежурный достаёт откуда-то снизу листы, ручку, кидает взгляд на меня. – Ребёнок у вас с мужем общий?
Невольно вздрагиваю, колени на какое-то мгновение слабеют.
Взбешённый, трясущийся от ярости голос в ушах:
«Только посмей хоть кому-нибудь рассказать! Уничтожу!»
– Да, общий, – выдыхаю, не справившись с голосом.
– Хорошо, берите тогда бумагу, садитесь, пишите, – мужчина вздыхает. – Образец шапки вон там есть, заполните, дальше я подскажу, что и как.
Киваю молча, забираю листы и уже собираюсь отвернуться, когда дежурный полицейский вдруг быстро вскакивает с места, глядя куда-то мне за спину.
– Здравия желаю, товарищ майор! – козыряет бодро, как будто не сидел тут только что полусонный.
– Добрый вечер, Илья Вадимович, – раздаётся спокойное «не по уставу». – Что тут у вас?
А я каменею, не в силах обернуться.
Потому что узнала этот голос.
Господи, пожалуйста, только не он! Почему именно сейчас?!
Почему я не выбрала любое другое отделение?!
Глава 2
Втягиваю голову в плечи, невольно сжимаясь, чтобы стать как можно более незаметной. Хотя шансов у меня немного. В отделении пусто, никого кроме нас с Даной.
Которая именно в этот момент решает, что сидеть у меня на руках ей надоело.
– Мама, пусти-и!
– Солнышко, здесь нельзя шуметь, – шепчу быстро, спуская дочку на пол, но придерживая одной рукой за плечики. – Тут надо вести себя тихо и спокойно.
– Как с папой? – моя малышка смотрит на меня, широко раскрыв испуганные глазёнки, и я сглатываю вставший в горле ком.
– Нет, не как с папой, – качаю головой и добавляю совсем тихо: – Нас не обидят.
Дана прижимается ко мне сбоку, и я обнимаю свою малышку.
Поднимаюсь, пряча лицо за густыми распущенными свисающими из-под шапки волосами.
Пожалуйста, пусть он не обратит на меня внимания. Пусть не узнает.
Пусть даже… сделает вид, что не узнает! Я на всё согласна!
– Я могу что-то для вас сделать? – тот же густой низкий голос, но в нём, в отличие от тона дежурного, явственно слышно участие.
Готовность помочь.
И от этого у меня даже слёзы наворачиваются.
Пока не вспоминаю, что как только он меня увидит – моментально передумает не то что помогать, вообще…
– Нет, спасибо, – хриплю не своим голосом, откашливаюсь. – Спасибо, мы… сами.
– Девушка пришла подавать заявление на супруга, – встревает дежурный полицейский. – Там административка, товарищ майор.
– Вот как, – тон у него становится холоднее, но, кажется, ко мне это не имеет никакого отношения, потому что я тут же слышу произнесённое негромко и явно только для меня: – Вам помощь нужна? Что-то с ребёнком?
– С ребёнком всё в порядке, – шепчу, еле шевеля губами.
– Значит, с вами, – утвердительное сверху. – В травмпункте были? Побои, следы, синяки сняли?
Мотаю головой, волосы ещё сильнее падают на лицо.
– Послушайте… – чувствую прикосновение к своему плечу и невольно сжимаюсь, отшатываясь.
Майор замолкает на секунду, похоже, делая для себя выводы, а потом негромко продолжает:
– Вам здесь никто не причинит вреда. Вы сейчас напишете заявление, потом пойдёте в ближайшую больницу, там вас осмотрит врач. Вам есть к кому пойти потом?.. Можете посмотреть на меня? Не надо стесняться и стыдиться синяков, – говорит вдруг и жёстко добавляет: – Их должен стыдиться тот ублюдок, по вине которого они появились.
Дело не в синяках.
На лице у меня их и нет.
Виктор всегда прекрасно понимал, что окружающие со временем перестают верить тому, что жена споткнулась и влетела в косяк или поскользнулась в ванной и разбила лицо о раковину. Да и потом, я должна была быть витриной. А витрину держат в порядке.
Просто…
Если я сейчас подниму голову, то…
Всё его стремление помочь тут же испарится, как капля воды на раскалённой сковородке.
– Девушка, ну так вы будете писать? – отвлекает меня дежурный. – Вот бумага, и ручка тоже, я вам вынес.
– Мама? – снизу от прижимающейся ко мне Даны.
Выбора у меня всё равно нет.
Как не было всё это время. Как мне не оставили его несколько лет назад.
Когда заставили расстаться с будущим женихом – я тогда думала, что всего на пару месяцев.
А оказалось – что на целую жизнь.
Жизнь, в которой я не знала, что бывают такие, как Виктор.
Жизнь, в которой я любила вот этого мужчину, стоящего передо мной.
Я поднимаю голову и смотрю в глаза Эдуарду Багрицкому.
Он, кажется, в первый момент не понимает, кто перед ним. И только спустя несколько секунд на лице появляется осознание – и шок.
– Нина?!
Закусываю губу, отводя взгляд. Не хочу смотреть, как в его глазах полыхнёт ненависть, как он отвернётся. Пусть уходит.
– Давайте, я возьму, – говорю дежурному, который переводит взгляд с меня на своё начальство и обратно.
– А-а, да-да, – спохватывается мужчина, протягивает мне ручку. – Вот, держите. За стол можно вон там сесть.
– Спасибо, – вымученно улыбаюсь ему. – Звёздочка, иди сюда, подожди маму минуточку.
Кажется, Багрицкий только сейчас заново замечает девочку, прижавшуюся к моему колену. Но я не смотрю в его сторону. Просто осторожно опускаюсь на стул, нахожу глазами образец шапки заявления и начинаю писать.
– Нина, какого чёрта?! – слышу тихое и злое совсем рядом.
Всё-таки не ушёл.
Хочет насладиться моментом собственного триумфа?
Ну как же, встретить собственную бывшую невесту в тот момент, когда она пришла писать заявление на побои от мужчины, которого предпочла своему бывшему жениху… Так ведь это выглядит в его глазах.
Кидаю искоса взгляд на Багрицкого, продолжая писать. Он стоит, засунув руки в карманы, смотрит на Дану, которая ковыряет пальчиком стёсанный и обтрёпанный угол стола.
– Простите, пожалуйста, – ищу глазами дежурного, – я дописала шапку, вы мне сказали, что подскажете, как и что дальше писать.
– Э-э… – полицейский кидает неуверенный взгляд на Багрицкого, потом снова на меня. – Да, конечно, давайте я…
– В мой кабинет, – отрезает ледяным тоном Эдуард.
Глава 3
Дежурный испаряется моментально, оставляя меня наедине с майором. А я, закусив и без того уже искусанную губу, опускаю глаза.
Ну почему он не может просто уйти?
Сердце у меня ноет с такой силой, словно на нём ссадины размером с ладонь.
– Бери девочку и за мной, – повторяет Багрицкий, отворачиваясь и доставая ключи.
– Заявление… – начинаю с трудом.
– Заявление тоже бери, – в меня мечут яростный взгляд.
Возражать дальше у меня не хватает духа.
Все силы воли ушли на то, чтобы организовать свой побег. А теперь у меня словно под ногами никакой опоры не осталось.
– Заходи, – Эдуард открывает кабинет, мы с Даной проходим следом, – садись, – указывает на стул. – Сколько девочке?
– Два года и три месяца, – отвечаю тихо.
Тихий вздох, который, кажется, только слышится мне.
Он ведь и без того понимал, что это не может быть его дочь. Да и вообще, разве ему не всё равно?
Мстительно думаю, что Дана – только моя! Этого у меня не отнимет даже Виктор! И пусть он грозил мне всеми возможными наказаниями, если я расскажу хоть кому-то, что так и не смогла забеременеть от него, что мы в итоге воспользовались донорским материалом…
Ну как же! Виктор Апраксин, бизнесмен и миллионер, не может быть бесплодным. Он ведь настоящий мужчина! Уважаемый партнёрами, с налаженными контактами… умницей женой и прекрасной дочкой.
Ложь. Всё ложь, от начала и до конца.
– Почему ты пришла сюда? – Багрицкий отходит от меня подальше, что в небольшом кабинете сложно, прислоняется к краю стола, за которым я сижу.
– Я не знала, что ты тут работаешь, – говорю устало.
– Иначе не явилась бы? – в меня впивается цепкий взгляд.
– Да, выбрала бы другое место, – киваю, стягивая с дочки шапку.
Здесь теплее, чем в холле отделения, как бы она не вспотела.
Молчание, которое повисает между нами, слишком тяжёлое, и я не выдерживаю первой.
– Эдуард, зачем ты привёл нас сюда? Я не собиралась пользоваться нашим знакомством, – горько усмехаюсь. – Мне просто нужно было написать заявление, и чтобы его приняли и… как это у вас называется, зарегистрировали? Ну, в общем, внесли в ваши документы, чтобы дать делу ход.
– Да, заявление нужно сфотографировать и обязательно зафиксировать факт подачи, – машинально отвечает майор, – дежурный выдаст талон, на котором стоит дата и время… Так, стоп, ты серьёзно сейчас? Дали ход делу? Твой муж что, не Виктор Апраксин?
На какое-то мгновение думаю, что ему было не всё равно. Он знает, как зовут моего мужа, значит, узнавал что-то обо мне… А потом до меня доходит, что я же видела его тогда, после регистрации… о нашей свадьбе только глухой не слышал, да и тому на пальцах показали. Виктор устроил из всего этого такое шоу, что тут не захочешь – а в курсе будешь.
– Я неверно выразилась, – отвечаю тихо, притягивая к себе Дану и теперь уже расстёгивая ей комбинезончик сверху.
– Мама, пить, – хнычет дочка.
Ну вот, ей всё-таки уже жарко!
– Сейчас, малышка, – торопливо лезу в сумку, достаю бутылку с водой.
Пока Дана пьёт, поднимаю глаза на Багрицкого.
– Мне просто нужно подать заявление, – прошу его.
– А дальше что? – он складывает руки на груди. – Ну, допустим, мы его примем. Кстати, это ведь вообще не наш округ. В этом случае сигнал передаётся по месту жительства. А там к вам домой придёт участковый, – усмехается, качает головой, словно сам не верит своим словам. – Ты что, надеешься засадить Апраксина под арест? – с язвительной насмешкой смотрит на меня. – Да ему даже штраф не назначат!
Молчу, глядя на дочку.
Разумеется, я не надеюсь на штраф или арест.
Мне обещали другое.
Виктор сейчас активно продвигается в политику. Он уже достиг определённого уровня, но в скором времени ему должны предложить кое-что получше.
У меня очень амбициозный муж. А ещё у него великолепная репутация. Никаких скандалов, ничего.
Но на меня вышел один из его конкурентов. Виктор раньше вёл с этим мужчиной дела. Похоже, тот оказался значительно более наблюдательным, чем все остальные. И обещал мне помощь, если я организую скандал. На фоне последних событий и движений, когда разоблачали насильников и абьюзеров, пользовавшихся своим служебным положением, могла подняться волна… И путь в политику был бы для Виктора закрыт.
Мне было всё равно, что Михаил – тот, кто предложил мне помочь – преследовал свои цели. Ему надо было закопать конкурента.
Я больше не могла жить в постоянном страхе за дочь и за себя. Поэтому согласилась.
Но до момента, пока не подам заявление, мне нужно было действовать самой. То ли Михаил не доверял моему желанию сбежать от мужа, то ли боялся, что Виктор узнает о моих планах – а может, и то, и другое, и ещё пара неизвестных мне причин. Но, по его словам, сделать что-то до подачи заявления он не мог.
Видимо, ему нужна была шумиха. Я подозревала, что он договорился с каким-нибудь репортёром или новостными пабликами, чтобы они выпустили новость, а он сам остался не при делах.
– Что ты молчишь? Нина? – Багрицкий отодвигается от стола, сверлит меня взглядом.
– Я не могу сказать, – качаю головой. – Просто… пожалуйста… дай мне написать заявление. Чтобы оно было составлено по всем правилам. А дальше я исчезну из твоей жизни и можешь снова меня забыть.
Глава 4
– Забыть? – он внезапно зло усмехается. – Вот как, значит.
– Да, забыть, – повторяю упрямо, отвожу глаза.
Сердце колотится так сильно, что я словно чувствую каждый удар. Хочется прижать руку к груди, но сдерживаю себя.
Глупое, глупое сердце. Прекрати стучать. Бессмысленное занятие.
Заставляю себя не смотреть на его руки. Он наверняка женат. Не хочу увидеть обручальное кольцо. Опускаю взгляд на свои пальцы – я, стоило нам с Даной уехать, стянула с безымянного свое обручальное с бриллиантом и широкое золотое с гравировкой, которое Виктор надел мне при регистрации.
Выбрасывать не стала, хотя очень хотелось.
Но решила, что это слишком глупый и киношный жест. Кто знает, что может случиться. Дорогое кольцо – страховка на всякий случай.
И, думаю, Виктора куда больше оскорбит тот факт, что жена отнесет кольцо в ломбард, а не гордо бросит в реку с моста.
– Ну что ж, пиши, – Багрицкий снова отходит подальше, сует руки в карманы. – Заявление может быть написано в свободной форме, но тебе нужно в подробностях описать… – запинается, открывает рот, собираясь что-то сказать, закрывает, потом наконец произносит как-то сдавленно: – нужно в подробностях описать, каким образом… было совершено… насилие.
Отворачивается на секунду, а я сглатываю.
Я, в общем-то, так и предполагала.
Но когда это говорит он… Звучит значительно хуже.
Просто отвратительно звучит, честно говоря.
– Нужно написать подробно, – тем временем продолжает майор с паузами, – куда были направлены удары, в какую… часть тела. Использовал он подручные средства или нет, руки были… сжаты в кулаки или удары наносились открытой ладонью…
– Хватит, – прошу, кое-как выдавливая из себя слова. – Я поняла. Дальше можно не объяснять.
– Я оставлю вас на пару минут, – Багрицкий как-то дергано подходит к двери, открывает. – Сюда никто не зайдет, не переживай.
– Хорошо, – договариваю растерянно, глядя в уже захлопнувшуюся створку.
– Мама, на йучки! – тянется ко мне Дана.
– Сейчас, малышка, подожди немножко, маме нужно сделать важное дело, – прошу дочку, пододвигаю к ней один из листочков бумаги и карандаш. – Порисуй пока? Нарисуй цветочек? Или кошечку? Смотри, я тебе тут голову нарисую, – быстро делаю набросок, – а ты дорисуй хвостик и ушки.
Дана начинает, пыхтя, калякать на листе, а я возвращаюсь к заявлению.
Не знаю, сможет увидеть его кто-то из тех, кого наймет Михаил, чтобы раздуть скандал. Но решаю, что какие-то подробности так или иначе нужны, без них не обойтись. И потом, в полиции должны его принять, так что лучше сделать все по правилам.
Писать оказывается очень тяжело. Хоть я себя и готовила к этому, но с трудом выписываю слова – кажется, что от того, что история переносится на бумагу, она становится реальнее, чем была на самом деле. Поэтому когда через почти пятнадцать минут, а не через пару, как обещал, возвращается майор, дело у меня еще даже до половины не доходит.
Поднимаю взгляд на сумрачного Багрицкого и невольно хмурюсь. Как-то он выглядит… не так.
Ничего не понимаю.
– Я еще не закончила, – говорю тихо.
– Я не тороплю, – он качает головой.
Отворачивается, обращая внимание на Дану, которая с любопытством смотрит на него.
– Дядя, – говорит вдруг, тыкая пальчиком.
Замираю на секунду, глядя на дочку.
Она вообще-то с большим недоверием относится к мужчинам.
И неудивительно.
Но тут…
Багрицкий вдруг присаживается на корточки перед Даной, и она не шарахается ко мне, как это бывает обычно, а продолжает стоять, наклонив головку и с интересом разглядывая его лицо.
– Привет, как тебя зовут? – спрашивает первый.
– Дана, – моя звездочка улыбается. – А тебя?
– А меня… Эдик, – сокращенное имя звучит так непривычно от него.
– Это ты! – Дана протягивает мужчине листок с рисунком, и тот берет его, серьезно вглядывается в абстрактные каляки-маляки.
Я внезапно замечаю, что костяшки на руке у него сбиты… в кровь!
Невольно свожу брови.
Этого же только что не было?.. Или я просто не заметила?..
– Очень похоже, – кивает тем временем Багрицкий Дане одобрительно.
– Малышка, иди ко мне, не надо отвлекать дядю полицейского, – прошу тихо, но майор перебивает:
– Она меня не отвлекает. Пиши, – кивает на заявление. – Мы с Даной сами пообщаемся.
В глазах у меня щиплет, слезы подступают к горлу, и я резко отворачиваюсь, утыкаясь в чертовы листы.
Что бы я только не отдала…
Сосредотачиваюсь на заявлении, торопясь закончить его поскорее. Буквы прыгают вкривь и вкось, налезают друг на друга, но я заставляю себя выводить и выводить слова, и еще через десять минут наконец ставлю последнюю точку.
Багрицкий тем временем что-то показывает Дане на еще одном листе бумаги, водя ее рукой вместе с зажатым в ней карандашом. То и дело кидаю на них взгляды, но дочь спокойна, и мужчина, как ни странно, тоже абсолютно нормально с ней разговаривает, терпеливо и негромко – для малышки это важно, на повышение голоса она реагирует моментально.
– Я закончила, – говорю громче, чем нужно, складывая листы и пододвигая их по столу. – Звездочка, иди ко мне.
Протягиваю руки к дочери, Дана уверенно топает в мои объятия. Поднимаю глаза на Багрицкого, который смотрит на нас с каким-то странным выражением на лице.
– Что мне нужно? Подтверждение, что заявление приняли?
Мужчина молча вытягивает руку, в которую я вкладываю два листочка. Невольно усмехаюсь, качая головой.
Какой символичный конец. Мало же мне понадобилось, чтобы уместить всю свою боль и несколько лет жизни.
Багрицкий пробегает глазами пару первых строчек и резко откладывает бумаги в сторону.
– Я отдам дежурному, – голос звучит глухо. – Он зарегистрирует.
– Спасибо, – поднимаюсь, держа Дану за руку. – Ну… мы тогда пойдем.
Делаю шаг к двери, но мне преграждают путь.
– Никуда ты не пойдешь!
Глава 5
– Не поняла, – растерянно смотрю на мрачного как туча майора. – Что значит «не пойду»?..
– Это значит, что я тебя с дочерью никуда не отпускаю, – отрезает он, складывая руки на груди. – Вы не выйдете из этого кабинета, пока ты не расскажешь мне от начала и до конца, в чем состоит твой план и как ты собираешься избавляться от своего мужа.
– А тебе не кажется, что это тебя не касается?! – вспыхнув, цежу сквозь зубы.
– Нет, не кажется, – Багрицкий смотрит на меня с какой-то злой, язвительной насмешкой. – Я, позволь тебе напомнить, служу закону. Моя основная задача – защищать тех, кто оказался в опасности и кому требуется помощь, а еще предотвращать и расследовать преступления, направленные в том числе против личности. Ты подходишь под все три определения.
– Вот как, – меня захлестывает злостью пополам с унижением, – я, значит, определение, личность в беде, – невольно повышаю голос, но тут же сдерживаю себя, потому что чувствую, как Дана начинает прижиматься ко мне сильнее.
Вдох-выдох, Нина. Держи себя в руках и не пугай ребенка.
– Выпусти нас, – требую холодно и без эмоций.
– Нет, – Багрицкий качает головой, разводит руками. – Не могу. Даже не проси.
На глазах в который раз за этот день вскипают слезы. Нервы у меня ни к черту в последнее время. Да и неудивительно. Мне все эти годы целенаправленно раскачивали психику, то обвиняя во всех грехах, то "вразумляя" кулаками, то наоборот выставляя меня гостям как образец идеальной жены.
Виктор не скупился на знаки внимания. Цветы, украшения, походы на всевозможные церемонии, встречи с партнерами и конференции.
Щедрый, внимательный, заботливый, любящий муж.
И никто не знал, что дома он превращается в чудовище.
А начни я говорить, мне никто бы даже не поверил. Если уж родная мать не верила и обвиняла во всем меня. "Довела", "сама виновата"… Эти слова рефреном звучали у меня в голове.
Удивительно, как я не сошла с ума.
Наверное, благодаря дочери.
Перед моим лицом внезапно появляется чистый кипенно-белый платок.
– Не надо, пожалуйста, – звучит мягкое. – Вот, возьми. Вытри слезы, сядь и расскажи нормально.
Смаргиваю влагу и фокусирую взгляд на лице мужчины.
Жесткие черты, крепко сжатые челюсти… но глаза у него добрые.
Я внезапно вижу, что он и сам не радуется этой доброте. Может, он меня и ненавидит. Но, кажется, ничего не может с собой поделать.
– Всегда был такой, – бормочу тихо себе под нос, забирая платок.
– Что? – Багрицкий хмурится.
– Ничего, – качаю головой, спускаю Дану с рук и вытираю мокрые щеки.
– Мама, мы по-дем? – дочка задирает ко мне голову.
– Скоро пойдем, малышка, – старательно улыбаюсь ей. – Хочешь еще водички?
– Кушать хочу, – Дана куксится.
С аппетитом у дочери так себе, ест она помалу, и я всегда немного переживаю из-за этого, поэтому обязательно таскаю с собой детские пюре ей на перекус, если вдруг ребенку захочется. Но сейчас, не успев достать их из сумки, слышу немного растерянное.