Те, кто слышит кабаргу

Глава 11. Нож в тумане

Май пришел в город непривычно жарким. Солнце плавило асфальт, воздух дрожал над крышами, и даже в тени было душно, как в бане. Аня сидела на подоконнике в своей комнате, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на двор, где дети играли в вышибалы, а старухи на лавочке обсуждали последние новости. Обычная жизнь. Такая далекая, такая чужая.

Тьма внутри нее затихла после визита Тулбэра. Затихла, но не ушла — свернулась в клубок где-то под сердцем, дышала ровно и глубоко, как спящий зверь. Аня чувствовала ее присутствие постоянно — как тяжесть, как чужую волю, как напоминание о том, что она больше не принадлежит себе полностью.

Айдын спал в зале на раскладушке. Последние дни он выглядел уставшим — бессонница мучила его почти так же сильно, как ее. Он просыпался по ночам от того, что Аня кричала во сне, и бежал к ней, чтобы успокоить, обнять, прошептать что-то теплое и бессмысленное, но такое нужное.

Аня знала, что он устал. Знала, что он не спал нормально уже несколько недель. Знала, что он худеет, что под глазами залегают тени, что взгляд стал тусклым, как у человека, который слишком долго смотрит в огонь. Но ничего не могла с собой поделать — страх одиночества был сильнее жалости.

— Айдын, — позвала она тихо.

Он не ответил. Спал.

— Айдын, — повторила она громче.

Тишина.

Аня слезла с подоконника, прошла в зал. Он лежал на спине, раскинув руки, и дышал ровно, глубоко. Лицо его во сне было спокойным, почти детским — без той настороженности, которая появлялась в присутствии Ани. Она села на край раскладушки, провела пальцем по его щеке. Кожа была теплой, гладкой, живой.

— Прости, — прошептала она. — Что я такая.

Он не проснулся. Аня поцеловала его в лоб, встала и пошла на кухню. Тьма внутри нее шевельнулась — недовольно, как будто ревнуя.

«Ты тратишь на него слишком много сил, — прошептал голос, похожий на тот, что был у черной женщины. — Он тебя ослабляет. Он не нужен тебе».

— Заткнись, — сказала Аня вслух.

«Ты не сможешь меня заткнуть. Я — часть тебя».

— Ты — паразит. И я найду способ от тебя избавиться.

Голос засмеялся — тихо, мерзко, и затих. Аня налила себе чаю, села за стол и уставилась в стену. На обоях, там, где когда-то было черное пятно, теперь виднелась только бледная тень — след, напоминание о том, что стены помнят.

Она пила чай и думала о том, как сильно изменилась ее жизнь за последние месяцы. Из девочки, которую лечили от шизофрении, она превратилась в проводника между мирами. Из дочери, которая боялась теней, — в женщину, которая сама стала тенью. Мать умерла у нее на руках. Внутри жило древнее зло. А единственным, кто остался рядом, был парень, которого она встретила в поезде.

— Слишком много, — прошептала Аня. — Слишком много для одного человека.

Она допила чай, помыла кружку и пошла спать. Завтра нужно было ехать в соседний город — женщина с пропавшим сыном, та самая, что звонила на прошлой неделе, попросила приехать. Аня не могла отказать. Не могла, даже если бы хотела.

Она легла на кровать, закрыла глаза. И провалилась в сон.

Сон был тяжелым, липким, как смола. Сначала была темнота — густая, непроглядная, давящая на глазные яблоки. Потом — звук. Тонкий, высокий, похожий на плач, но не человеческий — звериный. Аня открыла глаза и поняла, что стоит в лесу.

Но лес был странным. Деревья были красными — стволы, ветки, даже мелкие листья, которые еще только распускались. Небо было красным — багровым, как закат, но закат не двигался, застыл на месте. Земля была красной — мягкой, податливой, как сырая глина, и на ней виднелись следы. Много следов. Человеческих и звериных.

— Где я? — спросила Аня вслух. Голос прозвучал глухо, как в пустой комнате.

Ответа не было. Только плач — все громче, все настойчивее.

Аня пошла на звук. Ноги вязли в красной земле, оставляя глубокие отпечатки. Лес расступался перед ней, как живой, и за спиной деревья смыкались, отрезая путь назад.

«Не бойся, — прошептала тьма внутри. — Это твой сон. Ты здесь хозяйка».

— Я ничья здесь хозяйка, — ответила Аня. — Я просто гостья.

«Гостья? — усмехнулась тьма. — Ты — часть этого леса. Как и я. Как и все, кто когда-либо умирал с болью в сердце».

Аня шла дальше. Плач становился все громче, и теперь она различала в нем слова. Непонятные, на древнем языке, но смысл доходил до нее сквозь звуки, как сквозь воду.

«Помоги помоги отпусти»

На поляне, куда вывела ее тропа, стоял камень. Огромный, черный, с острыми гранями, как будто вырубленный гигантским топором. И в камне торчал меч.

Он был длинным, почти в рост Ани, с лезвием из темного камня, от которого исходило слабое свечение — синеватое, холодное, как свет луны в зимнюю ночь. Рукоять была обмотана черной кожей, и на навершии блестел красный камень, похожий на глаз.

— Что это? — спросила Аня, приближаясь.

«Это твое, — ответила тьма. — Ты искала оружие. Вот оно. Меч, который режет тьму. Который отделяет мертвых от живых. Который может убить даже того, кто уже умер».

— Откуда он взялся?

«Ты создала его. Своей болью. Своей кровью. Своей любовью. Всякий раз, когда ты помогала духам, ты вплетала в него нить. Всякий раз, когда ты плакала, ты закаляла его. Всякий раз, когда ты теряла кого-то, ты добавляла ему остроты».

Аня протянула руку, коснулась лезвия. Камень был холодным, гладким, и под пальцами он пульсировал, как живой. Меч звал ее. Просил, чтобы его вытащили.

Она схватилась за рукоять и потянула. Камень не отпускал. Меч сидел глубоко, врос в черную породу, как корень.

— Не выходит, — сказала Аня.

«Попробуй еще, — подсказала тьма. — Вложи в него свою волю. Свою тьму. Свой свет».

Аня закрыла глаза, глубоко вздохнула и потянула снова. На этот раз меч поддался — сначала медленно, с противным скрежетом, потом быстрее, и наконец выскочил из камня, оставив в нем черную дыру.

Воздух наполнился звоном. Меч светился в руке Ани, и свет его был таким ярким, что больно было смотреть. Она подняла оружие над головой, и в этот момент лес затих. Плач прекратился. Тишина стала абсолютной.

— Что теперь? — спросила Аня.

Но ответа не было. Сон начал таять, как утренний туман, и Аня почувствовала, что проваливается в темноту, а из темноты тянется чья-то рука — теплая, знакомая.

— Аня! Аня, проснись!

Она открыла глаза. Над ней склонялся Айдын, бледный, встревоженный.

— Ты кричала во сне, — сказал он. — Разбудила меня.

— Кричала? Я не помню.

— Ты звала кого-то. На непонятном языке.

Аня села на кровати. Голова кружилась, во рту был привкус крови, и руки — она посмотрела на них — были покрыты синими огнями, которые медленно гасли.

— Ты вся светилась, — сказал Айдын. — Как лампочка. Я испугался.

— Мне приснился меч, — сказала Аня. — Огромный, из черного камня. Я вытащила его из камня. Он был такой тяжелый

— Тебе просто приснилось.

Аня покачала головой. Она чувствовала — не просто. Что-то изменилось. Тьма внутри шевелилась, но не агрессивно, а как-то удовлетворенно, как сытая кошка.

— Айдын, — сказала она. — Дай мне воды.

Он встал, пошел на кухню. Аня опустила ноги с кровати и вдруг почувствовала, что под подушкой что-то есть. Она засунула руку — пальцы коснулись чего-то холодного, гладкого. Меч. Маленький, размером с кухонный нож, но формы того самого — с лезвием из темного камня и красным камнем на навершии.

— Этого не может быть, — прошептала она.

Она вытащила меч из-под подушки. Он был тяжелым, холодным, пульсировал в руке, как живой. Лезвие не было острым в обычном смысле — оно было опасным по-другому, на грани реальности.

— Аня, ты смотришь, — сказал Айдын, входя с водой.

Она подняла голову, и он увидел меч. Замер на пороге. Стакан выпал из его рук и разбился, расплескивая воду по полу.

— Что это? — спросил он, и в голосе его был страх.

— Я не знаю, — ответила Аня. — Оно пришло из сна.

Она встала, сжимая меч в руке. И в этот момент тьма внутри нее проснулась окончательно. Не как спящий зверь — как хищник, который учуял добычу.

«Убей его, — прошептала тьма. — Он слабый. Он тянет тебя вниз. Без него ты станешь сильнее».

— Нет, — сказала Аня вслух.

«Убей, — повторила тьма. — Ты хочешь этого. Давно. Он тебе надоел».

— Нет!

Аня закричала, но тело не слушалось. Оно бросилось на Айдына с мечом, занесенным для удара. Айдын не успел увернуться — лезвие вошло ему в плечо, прямо под ключицу, глубоко, с хрустом.

Кровь брызнула фонтаном — яркая, алая, горячая. Айдын закричал, отшатнулся, прижимая руку к ране. Аня смотрела на меч, на кровь на лезвии, и не верила своим глазам.

— Айдын! — закричала она. — Я я не хотела!

— Знаю, — прохрипел он, оседая на пол. — Вызови скорую.

Аня бросила меч на кровать, схватила телефон, набрала 112. Голос дрожал, слова путались, но она смогла объяснить адрес и что случилось. Диспетчер сказала ждать.

— Айдын, не умирай, — прошептала Аня, прижимая к его ране полотенце. Кровь пропитывала ткань мгновенно, и она меняла полотенце снова и снова, снова и снова. — Пожалуйста, не умирай.

— Я не умру, — ответил он, и в глазах его, сквозь боль, была любовь. — Но ты должна пообещать мне кое-что.

— Что?

— Избавиться от этого меча.

Аня посмотрела на кровать, где лежало оружие. Оно светилось — синеватым, холодным светом, и на лезвии все еще была кровь Айдына.

— Избавлюсь, — сказала она. — Обещаю.

Айдына увезли на скорой. Врачи сказали, что рана глубокая, но жизненно важные органы не задеты — повезло. Сделали операцию, зашили, положили в палату. Аня сидела в коридоре, на жестком пластиковом стуле, и смотрела на свои руки. Кровь Айдына засохла под ногтями, и она не могла заставить себя смыть ее.

«Ты ранила его, — шептала тьма, но теперь в ее голосе было не злорадство, а удивление. — Ты правда ранила его. Я не думала, что ты способна».

— Заткнись, — устало сказала Аня. — Это ты заставила меня.

«Я подсказала. Ты сделала сама. Ты хотела этого. Где-то глубоко, там, где ты прячешь свои настоящие желания».

— Я ничего такого не хотела.

«Хотела. Ты устала от него. Он тебя тяготит. Его любовь давит на тебя, как камень».

— Его любовь — единственное, что меня держит. Без нее я бы уже ушла в тьму.

Тьма замолчала. Аня закрыла глаза и провалилась в тяжелую дремоту.

Ей приснилась та же поляна, тот же камень, но меча в нем уже не было. Вместо него стояла женщина — высокая, черная, с красными глазами.

«Ты сделала первый шаг, — сказала она. — Теперь ты моя».

— Я ничья, — ответила Аня. — Я принадлежу только себе.

«Ты принадлежишь тьме. Ты впустила ее. Ты кормишь ее. Ты уже не человек».

— Я человек. Я ошибаюсь, страдаю, люблю. Это и делает меня человеком.

«Человек не ранит любимого человека», — усмехнулась женщина.

— Ошибается — ранит. Я ранила. И буду жить с этим.

Женщина растаяла. Аня осталась одна на поляне, под красным небом, и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Меч — тот, маленький, который она вытащила из-под подушки, — вернулся. Он лежал у ее ног, пульсировал, ждал.

Она взяла его, и в этот раз он не обжег. Не потребовал крови. Он просто лежал в ее руке, тяжелый, холодный, опасный. И Аня поняла — он часть ее. Как тьма. Как дар. Как боль по матери. Она не может от него избавиться. Может только научиться с ним жить.

Она проснулась оттого, что кто-то тронул ее за плечо. Медсестра, молодая, с усталыми глазами.

— Ваш друг пришел в себя. Можете зайти.

Аня встала, вошла в палату. Айдын лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке, но глаза его были открыты и смотрели на нее с той же любовью, что и всегда.

— Ты пришла, — сказал он. — А я боялся, что не придешь.

— Как я могла не прийти? — Аня села на край кровати, взяла его за здоровую руку. — Я ранила тебя. Я чуть не убила тебя.

— Ты не хотела.

— Это не оправдание.

— А я и не ищу оправданий. Я просто люблю тебя. Даже после того, как ты меня ранила. Даже если внутри тебя тьма. Даже если ты принесешь мне нож.

Аня заплакала. Слезы текли по щекам, падали на больничную простыню, и она не вытирала их. Пусть текут.

— Я избавлюсь от меча, — сказала она. — Обещаю.

— Не избавишься, — ответил Айдын. — Я видел, как ты на него смотрела. Как на часть себя. Ты не можешь от него отказаться. Он — твой дар. Проклятый, страшный, но твой.

— Что же мне делать?

— Учиться им владеть. Не для того, чтобы убивать живых. Для того, чтобы защищать мертвых. И живых. Как ты и делала раньше, только с оружием в руках.

Аня посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты правда веришь, что я смогу?

— Я всегда в тебя верил, — ответил Айдын. — Даже когда ты в себя не верила.

Она наклонилась и поцеловала его — в губы, нежно, благодарно. Айдын ответил, и в этот миг тьма внутри затихла. Не исчезла, но перестала требовать. Может быть, она тоже поняла — эта любовь не враг. Может быть, она — спасение.

Айдына выписали через неделю. Рана заживала хорошо, но врачи предупредили — шрам останется на всю жизнь. Аня смотрела на повязку на его плече и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Она сделала это. Ее рукой. Ее мечом.

Меч она спрятала в шкаф, завернув в несколько полотенец. Но знала — он там. Он ждал. Он звал.

— Съездим на озеро? — спросил Айдын, когда они вернулись домой. — То, где ты нашла меч. Может, там есть ответы.

— Оно не здесь. Оно было во сне.

— А ты уверена? Может, это не сон был.

Аня задумалась. Она чувствовала связь с тем местом — красным лесом, черным камнем. Что-то тянуло ее туда, как будто невидимая нить.

— В городе нет озера, — сказала она.

— А за городом есть. Я знаю одно. Далеко, в лесу. Говорят, там место силы.

Аня согласилась. Собрала рюкзак, взяла меч, на всякий случай, хотя и боялась его касаться, и они поехали на электричке, а потом на попутке — в глубь леса, туда, где не было ни дорог, ни людей.

Озеро оказалось маленьким, круглым, как чаша. Вода в нем была черной — не от грязи, от глубины. Вокруг росли сосны, старые, с корявыми стволами, и тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

— Здесь, — сказала Аня, чувствуя, как меч в рюкзаке нагревается. — Оно зовет меня.

Она достала оружие. На свету оно выглядело еще более странным — лезвие переливалось синим, красный камень на рукояти горел, как уголек. Аня подошла к озеру, опустилась на колени.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила она.

Вода забурлила. Из глубины поднялись пузыри, лопающиеся с тошнотворным звуком. И в этих пузырях Аня увидела лица. Тех, кого она отпустила. Катю, маленькую девочку из подвала. Михаила из болота. Аню Ковалеву — живую, улыбающуюся. И маму.

— Мама, — прошептала Аня.

Мать стояла на воде, как на твердой земле, прозрачная, светлая. Она улыбалась и протягивала руки.

«Ты нашла его, — сказала она. — Меч, который режет тьму. Он твой по праву».

— Я не хочу его, мама. Он ранил Айдына.

«Ты ранила. Не он. Оружие не виновато. Виноват тот, кто им владеет. Ты должна научиться владеть собой».

— А если не смогу?

«Сможешь. Ты — моя дочь. А я в тебя верю».

Мать растаяла. Аня осталась стоять на коленях у озера, сжимая меч в руке. Вода успокоилась, стала гладкой, как зеркало. И в этом зеркале Аня увидела свое отражение — не искаженное, не страшное, а просто — себя. Усталую, израненную, но живую.

Она опустила меч в воду. Лезвие вошло в озеро без плеска, как в масло. И когда она вытащила его обратно, камень стал еще темнее, еще глубже, а красный камень на рукояти засиял, как маленькое солнце.

— Теперь он твой, — сказал Айдын, подходя.

— Теперь он мой, — повторила Аня.

Она встала, поцеловала его в щеку и пошла обратно, к дороге, к дому, к новой жизни. С мечом в руке и тьмой в сердце. Но со светом в душе.

Через три дня к Ане пришла женщина — та самая, с пропавшим сыном. Ее звали Надежда, и она была учительницей в сельской школе, старой, усталой, с седыми волосами и красными от слез глазами.

— Я слышала, вы помогаете, — сказала она, переступая порог. — Мой сын пропал два года назад. Все говорят — утонул, но тела не нашли. Я не верю. Я чувствую — он здесь. В этом городе.

— Почему вы так думаете? — спросила Аня, приглашая ее на кухню.

— Снятся сны. Каждую ночь. Он стоит у окна и смотрит на меня. Не говорит, не плачет. Просто смотрит. А потом уходит. Я просыпаюсь, а на стекле — отпечатки пальцев. Детских пальцев.

Аня закрыла глаза. Она чувствовала — в квартире есть кто-то еще. Не живой. Маленький, испуганный. Он стоял в углу, за спиной Надежды, и дрожал.

«Помоги, — прошептал он. — Мне холодно. Я хочу домой».

— Как его зовут? — спросила Аня.

— Коля. Коля Лукин. Двенадцать лет.

— Он здесь, — сказала Аня. — Он стоит у вас за спиной.

Надежда обернулась, но ничего не увидела. Аня видела. Мальчик был худым, бледным, в той же одежде, в которой пропал — джинсы, куртка, кеды. На лбу у него была рана — глубокая, черная, из которой сочилась не кровь, а тьма.

— Его кто-то держит, — сказала Аня. — Не дух, не человек. Что-то другое. Темное. Оно пьет его силу и не отпускает.

— Что делать? — прошептала Надежда.

— Я попробую его освободить.

Аня достала меч. Надежда увидела оружие и отшатнулась.

— Не бойтесь, — сказала Аня. — Он не для живых.

Она подошла к мальчику, опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Коля, — сказала она. — Я здесь, чтобы помочь. Ты должен мне довериться.

— Оно не отпустит, — прошептал мальчик. — Оно сильное. Оно смеется над тобой.

— Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Аня запела — тот самый звук, низкий, вибрирующий. Меч в ее руке засветился синим, и свет этот проник в рану на лбу мальчика, выжигая тьму. Коля закричал, забился, но Аня держала его за плечи, не давая вырваться.

— Выходи, — прошептала она. — Выходи, тварь. Или я вырежу тебя.

Тьма вышла. Из раны, из глаз, изо рта мальчика полилась черная жижа, которая сворачивалась в клубок и пыталась уползти. Аня ударила мечом — не по живому, по тени. Клубок распался, зашипел и исчез, оставив после себя только запах горелой плоти.

Коля упал на пол, обессиленный, но свободный. Аня подняла его, прижала к себе.

— Ты можешь идти, — сказала она. — Твоя мама ждет.

Мальчик открыл глаза, посмотрел на Надежду. Та стояла на коленях, протягивая руки.

— Мама, — прошептал Коля. — Я так скучал.

— Я тоже, сынок, — заплакала женщина. — Я тоже.

Мальчик подошел к ней, обнял. И в этот миг он стал прозрачным, светлым, как утреннее солнце.

— Я люблю тебя, мама, — сказал он. — Но мне пора.

— Иди, — прошептала Надежда. — Я всегда буду помнить тебя.

Коля улыбнулся и растаял.

Аня стояла в углу, сжимая меч в руке, и смотрела на женщину, которая потеряла сына, но обрела покой. Тьма внутри нее молчала. Не потому, что нечего было сказать — потому, что она слушала. И училась.

Вечером Аня и Айдын сидели на балконе, пили чай и смотрели на закат. Небо было розовым, золотым, фиолетовым — как будто кто-то разлил акварель.

— Ты молодец, — сказал Айдын. — Справилась.

— Не одна. Ты был рядом.

— Я всегда рядом.

Аня положила голову ему на плечо. Болело все — тело, душа, сердце. Но впервые за долгое время ей было не страшно. Меч лежал у ее ног — черный, опасный, но теперь уже не чужой.

— Айдын, — сказала она.

— Мм?

— Прости меня за тот раз. За рану.

— Я простил, — ответил он. — Еще в больнице. Ты не виновата.

— Виновата. Я не сдержала тьму.

— Ты научишься. Время есть.

Они замолчали. За окном зажигались звезды — первые, робкие, еще не яркие. Аня смотрела на них и думала о том, что где-то там, в небе, есть души тех, кого она отпустила. Мама. Катя. Михаил. Коля. Они смотрят на нее, и им не больно. Им хорошо. Это ли не счастье?

— Я хочу жить, — сказала она вдруг. — По-настоящему. Не бояться. Не страдать. Просто жить.

— Живи, — ответил Айдын. — Я с тобой.

Он поцеловал ее в макушку, и Аня закрыла глаза. Тьма внутри спала — крепко, мирно. Может быть, ей тоже нужен был покой. Может быть, она тоже устала.

Меч лежал у ног, пульсировал в такт сердцу. Аня взяла его, подняла над головой. Лезвие блеснуло в свете звезд — холодно, красиво, опасно.

— Ты мой, — сказала она мечу. — И я твоя. Мы вместе будем помогать тем, кто страдает. Ты будешь резать тьму, а я буду петь. Договорились?

Меч вспыхнул синим — один раз, как будто кивнул.

Аня улыбнулась и опустила оружие.

— Айдын, — сказала она.

— Да?

— Я тебя люблю.

— Я знаю, — ответил он. — И я тебя люблю.

Они сидели на балконе, обнявшись, и смотрели на звезды. Где-то там, в темноте, ждали новые тени. Новые просьбы о помощи. Новая боль. Но сегодня, сейчас, была только ночь, только они и только тишина. Тишина, которая не кричала. Тишина, которая лечила.

Аня закрыла глаза и заснула — спокойно, без снов, прижавшись к плечу Айдына. Меч лежал рядом, охраняя их сон.

Глава 12. Гнев

Июнь пришел в город неожиданно жарким. Температура подскочила до тридцати градусов, асфальт плавился под ногами, и даже ночью не было прохлады — только душный, липкий воздух, который втекал в открытые окна и не приносил облегчения.

Аня сидела на подоконнике в своей комнате, сжимая в руке меч из черного камня. Последние недели она была спокойна — как никогда раньше. Тьма внутри затихла, почти не напоминала о себе, и Аня начала верить, что победила. Что она научилась контролировать свое проклятие, что может жить нормальной жизнью, помогать людям, любить Айдына.

Айдын.

Он изменился в последнее время. Стал отстраненным, редко улыбался, часто уходил из дома, ссылаясь на работу или дела. Аня не придавала этому значения — думала, что он устал, что ему трудно смотреть на ее шрамы, на ее меч, на ее тьму. Она старалась не давить, не спрашивать, не ревновать.

Она была дурой.

Сегодня Айдын сказал, что ему нужно уехать на пару дней — в соседний город, помочь другу с переездом. Аня не возражала, хотя что-то внутри — та самая тьма, которая спала, — шевельнулось и тихо прошептало: «Он врет».

— Не врет, — ответила Аня вслух, чтобы заглушить голос. — Он никогда не врал.

Тьма замолчала. Но не исчезла.

Утром Аня проснулась от странного чувства — как будто ее сердце вырвали из груди и заменили куском льда. Она села на кровати, прижала руку к груди. Меч на тумбочке пульсировал синим светом — тревожно, часто, как сердцебиение.

— Что случилось? — спросила она у меча.

Меч не ответил. Но Аня вдруг поняла — она знает, где Айдын. Не в соседнем городе, не у друга. Здесь. В этом городе. У той, которую она видела в кошмарах последние три ночи.

Молодая шаманка. Злата.

Она появилась в их жизни месяц назад. Тулбэр привез ее из глухой таежной деревни — девушку лет двадцати, с длинными черными волосами, зелеными глазами и кожей такой белой, что казалась светящейся. Злата была шаманкой — настоящей, обученной, с даром, который передавался в ее семье веками.

Тулбэр сказал, что она будет помогать Ане. Что ей нужно учиться у той, кто сильнее, кто прошла через большее. Аня не возражала — она привыкла к одиночеству, но не боялась компании. Злата казалась ей странной — слишком тихой, слишком вкрадчивой. Она смотрела на Аню как-то особенно, будто изучала, и Ане это не нравилось.

Но Айдыну Злата понравилась сразу. Аня видела, как он смотрит на шаманку — с интересом, с восхищением, с чем-то еще, что заставило тьму внутри Ани зашевелиться. Она не придала значения — подумала, что ревнует, что это пройдет. Она доверяла Айдыну. Доверяла безоговорочно.

Какая же она была глупая.

Сегодня, сидя на подоконнике с мечом в руке, Аня поняла, что доверие было ошибкой. Меч показывал ей правду — не словами, не образами, а чувствами. Она чувствовала Айдына — там, на другом конце города, в маленькой квартире, где жила Злата. Чувствовала его руки на теле шаманки. Чувствовала его губы. Чувствовала предательство.

— Нет, — прошептала Аня. — Этого не может быть.

Но меч не врал.

Она не помнила, как вышла из дома. Как шла по улицам, сжимая в руке меч, который светился все ярче с каждым шагом. Как люди шарахались от нее, как кто-то кричал, вызывал полицию. Она ничего не видела и не слышала — только чувствовала предательство, которое жгло ее изнутри, как кислота.