Темный страж пустоши

Глава 1 Враг в отражении

Имя ей было дано при рождении, как бархатный звон колокольчика в морозном воздухе – Аэлиндрейя. Оно означало «утренняя звезда в тумане», и мать шептала его, укачивая дочь в колыбели из резного ольхового корня. Теперь же это имя обжигало губы, как проклятие. Оно было единственным, что осталось от той жизни, где существовали солнечный свет, запах свежего хлеба и тепло человеческих прикосновений. Теперь была только Пустошь. И тишина. Глухая, всепоглощающая, пульсирующая тишина, нарушаемая лишь шелестящими шагами не-тварей в пепельных сумерках.

Аэлиндрейя стояла на краю развалин, которые когда-то, возможно, были библиотекой или театром. Стены, сложенные из камня цвета тоскливой глины, тянулись к небу без звезд и луны. Там, в вышине, мерцала лишь тусклая, статичная марево, вечный фонарь этого проклятого места. Воздух был холодным и сухим, он не освежал, а лишь вытягивал последние силы.

Она посмотрела на свои руки. Кожа, которая раньше была смуглой и живой, теперь отливала странным перламутром, будто под поверхностью текла не кровь, а жидкий лунный свет. На тыльной стороне правой ладони, прямо над тонкими, все еще девичьими сухожилиями, горела печать. Не татуировка, а именно горела изнутри, мертвенным синеватым огнем. Знак Стража. Проклятый знак, выжженный в ее сущности в тот миг, когда мир перевернулся.

Это произошло три дня назад. Или тридцать? В Пустоши время текло иначе, оно было вязким, как патока, и столь же бесполезным. Аэлиндрейя шла по улице своего родного города Вериндара, несла из рынка связку сушеных трав для матери. Она думала о предстоящем фестивале огней, о бело-голубом платье, которое так и не успела дошить. А потом – резкая, разрывающая реальность боль в груди. Крик, который не мог вырваться. Мгновение абсолютной темноты, в которой что-то холодное и безгласное схватило ее за душу и потащило… сюда.

Ей не объяснили правил. Не было ни демонического голоса, ни скрижалей с пророчествами. Знание пришло инстинктивно, впилось в мозг вместе с печатью. Она – Страж. Она должна очищать Пустошь. Уничтожать порождения Тьмы, что плодятся в этих руинах. За каждую победу она получает «искру». Накопив достаточно искр, она сможет… что? Печать намекала лишь на возможность «перехода». Возвращение ли это? Или нечто худшее? Аэлиндрейя не знала. Она знала только, что если не будет сражаться, Пустошь поглотит ее саму. Или найдет того, кто займет ее место. А в правилах, привитых печатью, была и другая, самая ужасная строчка: если в мире живых умрет тот, кого она любит больше всего, ее собственная искра угаснет навсегда. Она станет частью Пустоши. Навечно.

Первого противника она встретила через несколько часов после появления. Это была бледная, текучая тень с слишком длинными руками и пустыми глазницами, полными шевелящегося песка. Страх парализовал Аэлиндрейю. Но печать на руке вспыхнула ледяным огнем, и в ладонь ей буквально вросла плеть из сгущенного сумрака – длинная, гибкая, с раздваивающимся жалом на конце. Тело двинулось само, подчиняясь древней, чужой мышечной памяти. Удар, вопль, больше похожий на скрежет камней, и тень рассыпалась в клубящийся пепел. К печати притек крошечный ручеек силы, холодной и горькой. Искра. Первая из многих.

Сейчас у нее было семь искр. Семь убитых тварей. И новый навык, открывшийся после пятой: «Призрачный шаг». Она могла на мгновение ускориться, стать почти неосязаемой, пройти сквозь слабые преграды. Это спасло ее вчера, когда из колодца выползло нечто, напоминающее сросшихся насекомых размера с теленка.

Аэлиндрейя глубоко вдохнула, пытаясь уловить хоть какой-то запах, кроме пыли и тления. В Пустоши были и другие. Она их не видела, но чувствовала. Чужие взгляды, скользящие по пепельным полям. Другие Стражи. Печать иногда слабо вибрировала, когда кто-то из них был рядом. Некоторые, как подсказывал инстинкт, могли быть опаснее местных тварей. Искру можно было отнять.

Шорох позади нее был едва слышен, но печать ответила мгновенной колющей болью. Аэлиндрейя рванулась в сторону, совершая Призрачный шаг. Ее тело на миг потеряло плотность, и коготь, острый как бритва, прошел сквозь плечо, лишь обдав ледяным ознобом.

Она приземлилась в низкой стойке, плеть из тьмы уже шипела в ее руке, как живая. Перед ней было… красиво. Ужасающе красиво. Существо, напоминающее женщину, выточенную из черного, полированного обсидиана. Длинные конечности, изящная шея, лицо без глаз, рта и носа – лишь идеально гладкая поверхность. Но от него исходила такая волна тоски и голода, что у Аэлиндрейи свело живот.

«Отраженница», – прошептало знание в ее мозгу. Тварь, питающаяся воспоминаниями. Она ловит жертв, показывая им мимолетные образы из их прошлого.

Обсидиановое создание двинулось, не шагом, а будто перетекая по развалинам. Аэлиндрейя взмахнула плетью. Раздвоенное жало со свистом рассекло воздух и лязгнуло о твердую, как алмаз, кожу твари. Отраженница даже не дрогнула. Ее гладкое лицо повернулось к девушке, и на нем вспыхнуло свечение.

Аэлиндрейя замерла.

Перед ней, будто на экране из тумана, возникла картина. Маленький домик на окраине Вериндара. Дымок из трубы. Мать, стоит на крыльце, зовет ее, Аэлиндрейю, домой. Голос такой живой, такой родной… Сердце сжалось от невыносимой боли. Она потянулась к видению, и шагнула вперед.

В ту же секунду ледяные пальцы обхватили ее виски. Боль ушла. Ушло все. Имя матери начало стираться из памяти. Вслед за ним поплыли в небытие запах ее пирогов с вишней, звук ее смеха, тепло ее руки на лбу в детской болезни… Паника, дикая и слепая, ударила в голову. НЕТ!

Печать на руке полыхнула ослепительным синим пламенем. Аэлиндрейя крикнула – впервые за все время в Пустоши, крик был не от боли, а от ярости и отчаяния. Она не позволит украсть это! Это все, что у нее осталось!

Плеть в ее руке вдруг изменилась. Тьма вокруг сгустилась, закрутилась вихрем, и оружие перестало быть просто плетью. Это был теперь клинок – длинный, прямой, из абсолютной черноты, с лезвием, которое, казалось, пожирало тот скудный свет, что был. Не думая, движимая чистой волей к жизни, Аэлиндрейя вложила в удар все: тоску по дому, ярость от несправедливости, отчаянную надежду.

Клинок из тьмы прошел сквозь обсидиановую грудь Отраженницы, как через воду. Не было звука удара. Было лишь чувство лопающегося пузыря. Гладкое лицо твари покрылось паутиной трещин. На миг в них мелькнули тысячи чужих, украденных воспоминаний: детский смех, слезы, поцелуи, солнечные зайчики на стене… А потом все рассыпалось в мелкий, сверкающий песок, который тут же почернел и обратился в прах.

В Аэлиндрейю хлынул поток силы. Не крошечная искра, а целая река. Она упала на колени, задыхаясь. Печать на руке пылала, а затем на ее поверхности проступила едва видимая отметина – риска. Первая из десяти. Уровень. Она стала сильнее. Знания в голове прояснились. Теперь она могла не только чувствовать приближение других Стражей, но и определять их примерную силу. И осознала кое-что еще: большие твари, вроде Отраженницы, привлекали внимание. И не только тварей.

Она подняла голову. На обломке колонны, в двадцати метрах от нее, сидел человек. Вернее, существо в человеческой форме. Оно было облачено в потертый плащ цвета ржавчины, а лицо скрывал капюшон. В руке он держал длинный, костяной посох, на вершине которого мерцал маленький, похожий на глаз, кристалл.

– Неплохо для новичка, – произнес он. Голос был скрипучим, сухим, как трение камней, но в нем звучал отголосок чего-то, что когда-то могло быть человеческим. – Особенно преобразование оружия. Интуитивное. Редкий дар.

Аэлиндрейя вскочила на ноги, новый клинок из тьмы все еще был в ее руке, хотя и дрожал, как живой. Она чувствовала исходящую от незнакомца мощь. Он был намного, намного сильнее. И печать вибрировала от его присутствия не как от чужой, а как от чего-то старого, укорененного в самой ткани Пустоши.

– Кто вы? – хрипло спросила она, удивляясь собственному голосу.

– Меня зовут Калхан, – ответил незнакомец, не двигаясь с места. – Страж Шестого Круга. Я наблюдаю за этим сектором. И за новыми… цветами на этой серой поляне.

– Вы тоже хотите мои искры? – Аэлиндрейя приняла боевую стойку. Отчаяние сменилось холодной, обостряющей чувства решимостью. Она не сдастся.

Калхан странно щелкнул – возможно, это был смех. – Если бы я хотел, ты бы уже была пылью. Нет, девочка с именем, похожим на песню. Я предлагаю сделку.

– Какую сделку?

– Отраженница была не случайной гостьей. Она пришла по следу. По следу сильной эмоции – твоей тоски. Здесь, в Пустоши, эмоции – это маяки. Ты светишься, как факел в ночи. Скоро придут другие. И не все будут столь милы, как я. Я могу научить тебя скрывать свой след. Основам выживания. Правдам о Пустоши, которых нет в примитивных подсказках печати.

– А что вы хотите взамен?

– Информацию, – просто сказал Калхан. – Ты – новая. Свежая. Твоя связь с миром живых еще не порвана окончательно. Иногда… очень редко… Стражи видят сны. Отголоски того мира. Если ты увидишь что-то, что касается определенных мест или людей… ты расскажешь мне. И еще. Время от времени мне нужна будет помощь в сборе… артефактов. В опасных местах.

Аэлиндрейя смотрела на него, пытаясь прочитать хоть что-то под капюшоном. Это была ловушка? Возможно. Но он говорил правду насчет ее уязвимости. Она чувствовала это. Без знаний она здесь погибнет. И тогда прощай надежда вернуться, прощай мать, прощай все.

– А как насчет возвращения? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вы знаете, как это работает? Сколько нужно искр?

Калхан на мгновение замер.

– Возвращение, – произнес он, и в его скрипучем голосе прозвучала бездонная, тысячелетняя усталость. – Это легенда, которую печать вкладывает в нас, чтобы мы продолжали бороться. За все мое время здесь я не видел никого, кому бы это удалось. Но, – он поднял костяной палец, – накопление силы – реально. С каждым уровнем ты получаешь больше контроля. Над собой. Над этим местом. Возможно, однажды ты сможешь… договориться.

Договориться. С Пустошью? С теми, кто управлял этим кошмаром? Мысль была чудовищной. Но она была семечком. Зернышком надежды, пусть и черным.

– Хорошо, – тихо сказала Аэлиндрейя. – Я согласна.

Калхан кивнул. – Мудрое решение. Тогда первое правило: оружие. Оно – часть тебя, но не ты сама. Не позволяй ему диктовать форму. Ты почувствовала ярость, и оно стало клинком. Попробуй почувствовать что-то другое.

Аэлиндрейя закрыла глаза, отпустив хватку. Клинок рассыпался. Она вспомнила не боль и страх, а тихий вечер дома. Чтение книги у камина. Чувство защищенности. В ее руке что-то потеплело. Она открыла глаза. Теперь она держала не плеть и не клинок, а круглый щит из темного, но теплого на вид металла, с едва заметным бархатным блеском по краю.

– Интересно, – пробормотал Калхан. – Очень интересно. Защита вместо атаки. Твое ядро иное… Это может быть полезно. И опасно.

Он спрыгнул с колонны, не издав ни звука. – Пойдем. Это место теперь помечено смертью Отраженницы. Нам нужно двигаться к Бастиону.

– Бастиону?

– Убежищу. Такому же временному и ненадежному, как и все здесь. Но там есть другие. Некоторые могут стать союзниками. Другие – врагами. Запомни, Аэлиндрейя, – он произнес ее имя, и оно прозвучало как древнее заклинание, – здесь нет друзей. Есть временные попутчики и интересы. Не доверяй никому. Даже мне.

Он повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Аэлиндрейя на мгновение задержала взгляд на месте, где рассыпалась Отраженница, украшавшая чужие жизни. Потом бросила последний взгляд на серое, беззвездное небо – туда, где где-то далеко, за невообразимой гранью, жила ее мать, возможно, уже оплакивающая пропавшую дочь.

Она сжала руку в кулак. Печать слабо пульсировала. Семь искр. Первая отметина уровня. И странный союз с существом по имени Калхан.

– Я вернусь, – прошептала она в беззвучную тишину Пустоши. – Что бы мне ни пришлось сделать. Кого бы мне ни пришлось убить. Я вернусь.

И, превратив щит обратно в легкую, невесомую плеть, обвившуюся вокруг ее запястья как браслет, Аэлиндрейя, Утренняя Звезда в Тумане, пошла следом за Темным Стражем, углубляясь в бескрайние, безжалостные просторы своего нового дома-тюрьмы, где первая загадка уже ждала разгадки, а тени смотрели на нее с безмолвным, ненасытным любопытством.

Глава 2 Бастион и бесшумный зов

Они шли несколько часов, хотя Аэлиндрейя быстро потеряла счет времени. Пустошь не менялась: бесконечные поля серого пепла, перемежающиеся руинами неизвестных цивилизаций. Здания, высеченные из черного базальта, с арками, уходящими в никуда, или скопления кристаллических структур, тихо позванивавших на вечном, ледяном ветру. Иногда на горизонте мелькали движущиеся силуэты – другие бродяги этой пустыни. Калхан вел их сложным маршрутом, обходя области, от которых у печати Аэлиндрейи возникало тревожное нытье.

– Там гнездятся Стайеры, – коротко пояснил он, кивнув на темное пятно вдалеке, откуда доносился едва слышный звук, похожий на скрежет множества клешней. – Мелкие, но их тысячи. Не наш уровень.

«Наш уровень». Странные слова. Аэлиндрейя смотрела на спину Калхана, на его потертый плащ. Кто он был до этого? Сколько лет, веков или тысячелетий он провел здесь? Вопросы жгли язык, но она сдерживалась. Он не из тех, кто любит пустые разговоры.

– Как долго ты здесь? – все же не удержалась она, когда они пересекали высохшее русло реки, где вместо воды текли струйки серебристого песка.

Калхан на мгновение замедлил шаг.

– По меркам твоего мира? Возможно, тысячу лет. Возможно, день. Время в Пустоши – это не река, а болото. Оно засасывает. Я был третьим стражем в этом секторе. Двое до меня угасли. Один пал от когтей Тенистого Зверя, другой… растворился. Перестал бороться. Его печать погасла, а сам он стал частью пейзажа. Смотри.

Он указал посохом на странное образование справа: нечто вроде каменного изваяния, наполовину вросшего в землю. При ближайшем рассмотрении Аэлиндрейя с ужасом разглядела, что это застывшая в вечном крике человеческая фигура, ее плоть превратилась в пористый туф, а глаза были двумя бездонными черными дырами.

– Не смотри слишком долго, – предостерег Калхан. – Он все еще может тянуть.

Она отвернулась, чувствуя холодную тошноту. Это было хуже смерти.

– А как ты… остаешься собой?

– Память, – ответил Калхан. – Я цепляюсь за одно воспоминание. Маленькое, яркое, как осколок стекла в пепле. Я повторяю его, как мантру. Каждый день. Каждый час. Чтобы не забыть, что значит быть живым.

Он не стал говорить, что это за воспоминание. Аэлиндрейя не стала спрашивать. У нее теперь была своя мантра – имя матери, шепотом на утренней заре: «Лиора». Она мысленно произносила его с каждым шагом, чувствуя, как странная энергия Пустоши пытается стереть его мягкие звуки, сделать плоским и бесцветным.

Внезапно Калхан поднял руку, и они замерли. Печать на руке Аэлиндрейи дрогнула, посылая слабый, тревожный импульс. Не враждебный, а… наблюдающий.

– Из Бастиона патруль, – тихо сказал Калхан. – Держись позади и не проявляй агрессии. Покажи щит, если сможешь.

Из-за груды обломков, которые Аэлиндрейя приняла за обычные руины, вышли трое. Их вид был одновременно жутким и внушающим странное почтение.

Впереди шел мужчина в доспехах, собранных, казалось, из обломков механизмов и костей крупных существ. Пластины были скреплены жилами темной энергии, пульсировавшими синему ритмом. Его лицо было скрыто под шлемом с вертикальной прорезью, из которой струился слабый дым. В руках он держал огромный двуручный меч, лезвие которого было испещрено мерцающими рунами.

Справа от него двигалась женщина, почти невесомая. Ее тело было обернуто в струящиеся ленты серой ткани, которые колыхались в такт невидимому ветру. Лицо ее было красивым и абсолютно безжизненным, как у фарфоровой куклы, а глаза – сплошными молочно-белыми дисками. Она не шла, а парила в нескольких сантиметрах от пепла.

Третий страж присел на корточках на большом камне. Это был худой парень, выглядевший поразительно… обычным. Простые походные штаны, рваная куртка, на лице – усталая усмешка. Но его глаза. Они были слишком зоркими, слишком быстрыми. Он перебирал в пальцах несколько блестящих монеток неизвестного происхождения, и они бесшумно исчезали и появлялись вновь.

– Калхан, – раздался механический, слегка дребезжащий голос из-под шлема воина. – С добычей? Или с пополнением?

– С пополнением, Горган, – ответил Калхан, и в его голосе появились новые, почти деловые нотки. – Новичок. Выжила после встречи с Отраженницей. Сама.

Белые глаза парящей женщины медленно повернулись к Аэлиндрейе. Той стало не по себе под этим взглядом – он был лишен не только эмоций, но и самого понятия живого.

– Эмоциональный резонанс высокий, – произнесла женщина голосом, похожим на звон хрустальных бокалов. – След яркий. Привлечет охотников.

– С этим разберемся, Силь, – сказал Калхан. – Она проявила адаптивность. Оружие меняет форму.

Парень на камне свистнул. Монетка в его пальцах зависла в воздухе.

– Серьезно? С первого уровня? Интересненько. Как звать-величать, звездочка?

Аэлиндрейя собрала все свое мужество. Она чувствовала, как ее новый щит просится на руку, реагируя на скрытую угрозу, исходящую от этой троицы. Но она сдержала его.

– Аэлиндрейя.

– Ого, имя с изюминкой, – усмехнулся парень. – Я – Локк. Профессионал в поиске редких безделушек и… не самых приятных истин. Механик в каменоломне – это Горган. А ледяная статуэтка – Силь. Она наша сканер и детектор лжи. Не пытайся врать. У нее от этого болит голова, а у тебя – все остальное.

– Достаточно, Локк, – буркнул Горган. Он шагнул вперед, и его массивная фигура на мгновение перекрыла тусклый свет. – Правила Бастиона просты. Не атаковать других стражей на территории. Делиться информацией об активных угрозах. Вносить вклад в защиту. Нарушишь – будешь изгнана. Или уничтожена. Понятно?

Аэлиндрейя кивнула, не отводя глаз от вертикальной прорези его шлема.

– Понятно.

– Тогда следуй, – Горган развернулся и тяжело зашагал обратно к руинам. Силь бесшумно поплыла за ним. Локк спрыгнул с камня, ловя на лету исчезнувшую монетку.

– Не пугайся их, – шепнул он, поравнявшись с Аэлиндрейей. – Горган похож на разъяренного быка, но он держит стену против реальной гадости. А Силь… она просто забыла, как улыбаться. Лет сто назад.

– А ты что забыл? – не удержалась Аэлиндрейя.

Локк на миг замер, и его улыбка стала натянутой, почти оскалом.

– Я, милочка, забыл, что такое спать без кошмаров. Пойдем, пока Калхан не передумал и не продал тебя на запчасти.

Он рванулся вперед, догоняя других. Аэлиндрейя посмотрела на Калхана. Тот медленно кивнул, приглашая следовать.

Руины, которые она видела, были лишь фасадом. Горган подошел к казавшейся глухой стене, приложил к ней ладонь в тяжелой перчатке. Руны на его мече вспыхнули, и каменная кладка затрещала, поплыла, открывая узкий, низкий проход, ведущий вниз. Оттуда потянуло воздухом, пахнущим не пеплом, а озоном, металлом и… жизнью. Слабой, едва уловимой, но жизнью.

Лестница, высеченная в скале, вела в просторное подземное помещение. Это и был Бастион.

Его нельзя было назвать уютным, но после бесконечной серости Пустоши он казался почти домом. Пространство освещалось призрачным голубоватым светом, исходившим от кристаллов, вмурованных в сводчатый потолок. Вдоль стен стояли грубые каменные скамьи и столы, на одном из которых лежали странные предметы: обломки артефактов, сверкающие осколки, кости невиданных существ. В дальнем углу бил источник – не вода, а струя плотного, серебристого тумана, который собирался в чаше, сделанной из черепа какого-то гиганта. Несколько фигур сидели у источника, вдыхая туман через длинные трубки. Их лица казались менее изможденными.

Всего в зале было около десятка стражей. Все разные. Один был полностью завернут в бандажи, от которых пахло травами и гнилью. Другой напоминал живую статую из соли, с осыпающимися чертами лица. Третий, женского пола, имел кожу, покрытую мелкими, переливающимися чешуйками, и щелевидные зрачки. Все они на мгновение подняли глаза на новичка, и в их взглядах читалось привычное равнодушие, легкое любопытство или скрытая оценка угрозы.

– Вот и все наше веселое общество, – развел руками Локк. – Добро пожаловать в клуб отвергнутых вселенной.

– Заткнись, Локк, – проворчал Горган. Он указал на свободную нишу в стене, где лежала груда сухих шкур непонятного происхождения. – Это твое место. Не трогай чужие вещи. Раз в сутки можешь подойти к Источнику. Одна порция. Больше – вырвет. Потом поговорим о вкладе.

Аэлиндрейя молча направилась к своей нише. Шкуры оказались на удивление мягкими и не пахли ничем. Она села, прислонившись спиной к прохладному камню, и впервые за долгое время позволила себе расслабиться. Немного. Печать тихо пульсировала, словно прислушиваясь к ритмам Бастиона.

Калхан подошел к центральному столу, куда уже собрались Горган, Силь и Локк. Они говорили тихо, но акустика зала была странной, и Аэлиндрейя, напрягшись, могла разобрать обрывки.

«…пропала целая группа искателей со Склада Артефактов…»

«…следы не тварей. Чистый, хирургический разрез энергии…»

«…Коготь Теней активизировался в южном секторе…»

«…новичок может быть полезен. Ее тип восприятия…»

Потом Калхан что-то сказал еще тише, и все замолчали. Силь медленно повернула голову и снова посмотрела на Аэлиндрейю. На этот раз в ее белых глазах промелькнуло что-то вроде интереса. Или предчувствия.

Локк встал и, насвистывая, направился к ее нише.

– Небось, проголодалась? Энергетически, я имею в виду.

Аэлиндрейя молча кивнула. Чувство пустоты, легкого головокружения действительно было.

– Источник – это хорошо, но для активной работы нужна твердая пища, – он протянул ей небольшой брусочек, похожий на спрессованный уголь. – Концентрат из остаточной памяти места силы. На вкус как пепел и тоска, но дает силы. Держи. В долг.

Она осторожно взяла брусочек. Печать на руке отозвалась легким теплом – одобрением.

– Спасибо.

– Не за что. Я вообще добряк, – Локк присел на корточки рядом. – Слушай, про твои способности… Ты действительно сама сменила форму оружия? Без инструкций?

– Да. Просто… очень хотела защитить то, что у меня осталось.

– Любопытно, – Локк потер подбородок. – Большинство из нас заточено под один тип. Я, например, – на тонкое манипулирование объектами и их свойствами. Искажение, телепортация мелочей, взлом. Горган – это таран. Силь – сканирование и ментальный щит. Калхан… ну, Калхан стар, и его умения глубоко закопаны. Но чтобы с первого дня адаптироваться… Это либо невероятный талант, либо невероятная беда. Обычно второе.

– Что ты имеешь в виду?

– Пустошь дает силу, но она всегда соответствует нашей сути. Самой сокровенной. Если твоя суть – адаптация, защита… значит, в тебе заложена огромная потребность выстоять, приспособиться к ужасу. Или, – он понизил голос, – кто-то или что-то с самого начала готовило тебя к этому.

Его слова повисли в воздухе. Аэлиндрейя вспомнила тот день. Обычную дорогу домой. Внезапную боль. Не было никаких знаков, предупреждений…

– Я не была готова, – тихо сказала она.

– Может, и нет, – согласился Локк, вдруг став серьезным. – Но кто-то, возможно, был готов к тебе. Ладно, не буду пугать. Отдохни. Завтра Калхан, скорее всего, поведет тебя на первое задание. Прояви себя хорошо.

Он ушел, оставив ее наедине с мыслями. Аэлиндрейя отломила кусочек бруска и положила в рот. Локк был прав – на вкус это было как холодный пепел и горечь утраты. Но по телу тут же разлилась волна тепла, сонливость отступила, а мысли прояснились.

Она наблюдала за обитателями Бастиона. Стражи соляной статуи что-то чертил пальцем на полу, и линии светились. Женщина-ящерица чинила что-то вроде короткого копья, ее движения были точными и быстрыми. Завернутый в бинты страж сидел неподвижно, и от него тянулись тонкие, почти невидимые нити ко всем присутствующим. Он что-то чувствовал. Или слушал.

Это было сообщество, скрепленное не дружбой, а отчаянием и взаимной выгодой. Хищники, вынужденные охотиться вместе, чтобы не стать добычей. Аэлиндрейя поняла, что ее приняли пока лишь как потенциальный ресурс. Чтобы остаться, чтобы выжить, ей нужно стать полезной. И очень быстро научиться различать, где заканчивается взаимопомощь и начинается предательство.

Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на печати. Знания по-прежнему были обрывочными, но теперь она могла смутно ощущать «уровень» других. Горган был тяжелой, недвижимой глыбой – возможно, пятый или шестой круг. Силь – холодным, рассеянным свечением без четкого центра. Локк – мелькающей, неуловимой искрой. А Калхан… Калхан был похож на глубокий колодец, уходящий в кромешную тьму. Без дна.