- -
- 100%
- +
При всем должном уважении к М. Фигье, я надеюсь показать, что эта ртуть – не что иное, как совершенно чистая совесть, или совесть, очищенная под ощущением присутствия Бога; а «трудность» ее обнаружения заключается в трудности ее возбуждения или пробуждения в груди человека ради его совершенствования.
«Единственная трудность в приготовлении философского камня, таким образом, заключается в том, чтобы получить ртуть философов».
Я бы задал этот вопрос любому опытному человеку, а особенно учителю молодежи или наставнику тех, кто постарше: не заключается ли вся трудность, а следовательно, и все Искусство в совершенствовании человека, в том, чтобы утвердить в его груди постоянное, прочное чувство абсолютного права и неизменное намерение им руководствоваться? Это одна из самых трудных вещей в мире – взять человека в его, так сказать, естественном состоянии, в «естественном человеке» святого Павла, после того как он годами предавался всем своим страстям, стремясь к миру, почестям, удовольствиям, богатству, и заставить его осознать чисто абстрактные требования права и быть готовым отказаться от одной-единственной страсти в угоду ему. Несомненно, это и есть та великая задача учителей; но как только она выполнена, работа по совершенствованию становится легкой и вполне может быть названа «детской игрой».
Рассмотрим человека, всегда ищущего лишь то, что может удовлетворить какую-либо эгоистичную страсть, чуждого всем благородным порывам, возможно, не осознающего их существования, или рассматривающего их проявление в других лишь как доказательство слабоумия и немощи; как такого человека вывести из этого состояния к лучшему пониманию вещей, чтобы он почувствовал свою зависимость от других и оценил их требования к нему?
Возьмем человека, чья душа развращена всевозможными дурными страстями, пока он не станет болезненно чувствителен ко всему, что каким-либо образом мешает его личному комфорту; пусть он будет раздражительным, вспыльчивым и угрюмым, – как такого человека усовершенствовать?
Я мог бы говорить и о явных грехах, порождающих класс людей, немногие из которых находят свои временные пристанища в тюрьмах и исправительных домах или искупают свои преступления на виселице; как остановить таких людей на их пути и привести к чувству долга?
Несомненно, «великая трудность» во всех этих случаях заключается в том, чтобы привести в действие философскую ртуть; то есть, пробудить совесть, которая дремлет в них; но хотя она и погребена и бездействует, «она не мертва, а спит».
Возьмем другой, более многочисленный класс – тех, кто разрывается между противоположными страстями, такими как любовь к удовольствиям и любовь к деньгам, или любовь к славе и любовь к покою. Какой покой могут иметь такие люди, или как им возможно наслаждаться спокойствием? Им нужна полная революция характера или склада ума. То же самое и с теми, кто, под смутным представлением о своей правоте, не имея для этого более веского основания, чем самодовольство, – кто думает, что весь мир неправ, кроме них самих, и недоволен и несчастлив из-за всего вокруг, что не соответствует их особым желаниям и пристрастиям. Такие люди часто смотрят злым оком на Провидение, которое, так или иначе, движется к своим общим целям, совершенно не обращая внимания на все несообразные индивидуальности. Как поступать с такими людьми? Сказать им прямо, что они заблуждаются, – значит лишь вызвать их враждебность и возбудить противодействие; но создайте в них философскую ртуть – зажгите их совесть – и средство под рукой; но сделать это – и есть «великая трудность». Кто в этом сомневается, кроме тех, кто сам нуждается в этой самой ртути?
В мире нет людей более подозрительных и чувствительных, чем те, кто заблуждается. Они подобны дикобразам; к ним нельзя приблизиться без опасности, и поистине алхимики называют эти различные типы людей такими именами, как мышьяк, купорос, гадюки и т.д., и все же во всех этих веществах, а также в Сурьме, Свинце и тысяче других, они ищут некую ртуть.
Ртуть, которая сама имеет столько же названий, сколько и веществ, в которых она находится; как, например, масло, уксус, мед, полынь и т.д.; и все же эта самая ртуть считается одной единственной неизменной вещью. Ее называют негорючей серой, потому что в ком совесть пробуждена должным образом, в том возгорается огонь, который сжигает и поглощает все, что противится его собственной природе.
Если кто-то в этом сомневается, пусть изучит природу совести и увидит, насколько она бескомпромиссна; что ее нельзя ни подкупить, ни обмануть; что она вездесуща и всегда присутствует при своем субъекте. О совести поистине можно сказать: куда пойдет человек, чтобы убежать от нее, или как убежит он от ее присутствия? если он взойдет на небо, она там; и если он устроит себе ложе в аду, она и там. Если она однажды пробудилась, ее никоим образом нельзя успокоить и утихомирить, кроме как безоговорочным и полным подчинением; но тогда, хотя она и преследовала свою жертву как мстительный огонь, в тот момент, когда она достигает своего законного верховенства, она раскрывает свои целительные свойства и становится успокаивающим бальзамом, верховным лекарством – лекарством алхимиков – единственным истинным Эскулапом «раненного духа».
Изучение совести может дать нам некоторый ключ к древнему стоическому учению о том, что Боль не есть Зло; ибо, говоря, что боль не зло, не говорится, что боль не есть боль. Единственное зло в мире – это самоосуждение, или осуждение собственной совести. Боль как таковая не предполагает этого и по своей природе преходяща. Ее можно облегчить или устранить искусством врача; или, если она заканчивается смертью тела, это простое, естественное событие, не имеющее необходимой связи с совестью, и поэтому не является злом в принятом определении. Затем, что касается зла самоосуждения, то это настолько далеко от абсолютного зла, что повсеместно считается признаком некоторой истинной жизни в моральной системе, которой нужно лишь должное управление, чтобы оживить и укрепить ее субъект.
С этой точки зрения, худшее зло, то есть, худшее состояние в жизни, – это то, в котором поведение беспорядочно при спящей совести, когда пациент временно ничего не страдает, хотя его образ жизни может ежедневно «собирать гнев на день гнева».
В качестве защиты от этого состояния природа, кажется, предусмотрела склонность бояться воображаемых и даже невозможных зол, имеющих различные названия, о которых, как говорят, «неприлично упоминать в приличном обществе».
Следует помнить, что здоровое действие совести всегда предшествует обдумываемому поступку, и именно это устанавливает специфическое различие между сожалением и раскаянием и составляет истинное зло поступка; и оно не зависит ни от его болей, ни от его удовольствий, которые по отношению к совести являются лишь случайными, преходящими и временными.
Совесть – это предмет для самостоятельного изучения. Алхимики часто говорят о ней в «сыром» состоянии, как об обычной ртути (не той, которую они называют нашей ртутью), когда во многих людях она едва различима, и ее обладатель едва осознает, что у него есть такой спутник, который, тем не менее, является свидетелем всего содеянного. В этом состоянии ее обладатель рискует временно спутать ее с какой-либо преходящей страстью, такой как любовь к деньгам или к репутации; как, например, когда вопрос о праве решается под влиянием личных желаний или любви к одобрению.
Но это не истинная философская ртуть, которая есть чувство правильного действия под сознанием присутствия Бога, когда все обманы и двусмысленности становятся бесполезными, и душа вынуждена судить саму себя. Это – начало той внутренней реформации характера, которая выдержит все и будет разгораться все ярче под испытаниями. Осуществить эту реформацию согласно природе, а не насилием, – одна из великих целей алхимиков.
И все же это лишь вступление в то, что называется «великим деланием», о Конце которого я не намерен говорить подробно. Я говорю, что это – путь к философскому камню; но Конец еще не настал.
Какой один принцип, более чем любой другой, удерживает крайности и блуждания Рода человеческого в определенных границах, так что каждая эпоха в истории узнает себя в любой другой? Это не разум, как бы сильно ни утверждалось, что он является отличительным даром человека, но это чувство права, то есть совесть. Оно заставляет себя чувствовать тем сильнее через несправедливости всех родов, которыми отмечены страницы истории. Именно этот принцип, принцип или чувство права, хорошо или плохо понятое, лежит в основе всего международного права и теоретически определяет все национальные споры. Все вопросы между независимыми нациями теоретически решаются тем же принципом, который разрешает споры между любыми двумя самыми скромными индивидами. В национальных ссорах огромные результаты, конечно, зависят от простой силы; но моральное чувство мира от этого не преодолевается, и во всех случаях беспристрастный историк, в своем собственном чувстве права, апеллирует к этому же чувству в роде человеческом и выносит моральное суждение человечества обо всех национальных деяниях.
Все законы, также, в цивилизованных государствах, теоретически основаны на чувстве справедливости и нацелены на обеспечение права. Присяжные созываются для того, чтобы вершить правосудие; то есть, чтобы обнаруживать и утверждать право. Короче говоря, во всем обществе, в каждой его фазе и отделе, будь то в большом или малом масштабе, все, что неправильно, немедленно пробуждает чувство права с намерением его утвердить. Затем предпринимаются усилия в той или иной форме, чтобы исправить несправедливость, и разум – лишь скромный помощник, используемый для того, чтобы найти и применить средство. Насколько праведная цель достигается в стремлении ее достичь, может быть вопросом, достойным обсуждения Сократа.
Это чувство права – то, что алхимики называют нематериальным, нетленным и неугасимым Огнем, который, как говорит Понтан, «является веществом минеральным, равным, непрерывным, не паром или дымом, если только не слишком сильно спровоцирован; он причастен сере [как гласит жаргон, имея в виду небесный дух] и воспринимается не из материи; он разрушает все, растворяет, сгущает, коагулирует и кальцинирует, – он способен проникать, – и является кратким изложением всего без больших затрат». Он превращает, но «сам не превращается вместе с материей, ибо он не от материи».
Итак, когда совесть, в которой существует чувство права и справедливости, становится активной под идеей Бога, она наделяется сверхъестественной силой, и тогда, как я понимаю, она и есть философская ртуть алхимиков; она также и их соль ртути; она ничуть не меньше их верховного Териака, о котором много можно прочесть в их книгах, хотя и совершенно иного рода, чем у одного справедливо прославленного романиста наших дней. Это также и Соль Тартара, о которой мы читаем в алхимических трудах; это также и Дух Вина, «сведенный к центру холодом», но не разрушенный им; напротив, он лишь становится более пронзительным и активным, хотя для снятия оболочки может потребоваться внешний огонь; ибо мы читаем в этих книгах об одном, двух, трех и четырех огнях. Это также и Змеиная Соль, описываемая с удивительными свойствами и, как говорят, имеющая масло чудесных качеств; – как мы можем прочесть в работе со следующим любопытным герметическим заглавием:
«Новые Опыты над Гадюками; содержащие также точное описание всех частей Гадюки, места ее яда и различных его эффектов; вместе с изысканнейшими средствами, которые искусные могут извлечь из Гадюк для излечения от их укусов, а также и от других недугов».
Эта работа (о человеке) была первоначально написана на французском, но опубликована на английском языке в 1670 году.
«Летучая Соль Гадюк, – говорит этот писатель, – должна рассматриваться как Солнце, как среди тех частей, что поднимаются при дистилляции, так и среди тех, что остаются в реторте; ибо нет среди тех, что перешли, ни одной, которая не заимствовала бы от нее всю добродетель, какую только может иметь; ни одной из тех, что остались, которая не нуждалась бы в ней или не была бы бесполезна без нее». Эти писатели часто говорят о человеке как о реторте, алембике, кукурбите, в которых происходит ферментация и дистиллируются мысли. Его иногда называют печью – имя, также применяемое к великой природе самой, великой печи. «Флегма, – продолжает автор, – которая поднимается первой, всегда уносит с собой некоторую часть ее, без которой она не произвела бы никакого эффекта. То, что называется Духом, есть не что иное, говоря по правде, как летучая соль, за которой при дистилляции последовало немного флегмы, растворяющей ее и придающей ей форму духа; что может быть показано ректификацией, при которой эта солевая летучая часть отделяется, поднимается и коагулируется в белую и кристаллическую форму, и оставляет на дне кукурбита влагу, которая изменила свою природу и есть не что иное, как флегма. Мы говорим по этому поводу то же самое о том, что многие авторы неправильно называют летучим духом человеческого черепа [?], оленьего рога и других частей животных, ибо они есть не что иное, как летучие соли, смешанные с флегмой, которую они впоследствии покидают, когда их ректифицируют. …Земная часть не имеет в себе ничего, что заслуживало бы рассмотрения, и ее справедливо можно назвать Terra mortua, мертвой землей, после того как она освобождена от своей фиксированной соли. [Некоторые писатели называли ее Terra damnata.] Так что все части, которые поднимаются при дистилляции, как и те, что не могут подняться, имеют малую силу или совершенно бесполезны без летучей соли. Посему, на хорошем основании мы приписываем ей главные добродетели, которые может дать Гадюка [?].»
Чтобы указать на медицинское действие этой соли, этот писатель говорит: «Сходство вещества, которое Летучая Соль Гадюки имеет с духовной частью нашего тела, соединенное с ее тонкой и пронзительной природой, является причиной того, что, приспосабливаясь к их состоянию и находя полную свободу для своего действия [путем удаления «излишеств», что будет объяснено далее], она производит все эффекты, на которые способна, [то есть, при данных условиях она делает все, что может,] и проникает без какого-либо сопротивления в самые сокровенные и отдаленные части тела. Она обладает этим peculiar свойством, что, хотя и действует как суверен и не находит сопротивления своему господству, она все же проявляет себя не как завоеватель или разрушитель, а скорее как Восстановитель тех мест и частей, где проходит; и хотя все ее пути необычайно быстры и стремительны, они так хорошо измерены и так хорошо направлены, что ни одна часть тела не минует их, и ни один из ее шагов не бесполезен, а скорее очень благотворен для всех мест, где она проходит».
«Чтобы хорошо судить об эффектах, которые эта Летучая Соль [Гадюк?] может произвести в наших телах, мы должны знать ее способ действия, который заключается в том, чтобы открывать, измельчать, разжижать, пронзать и гнать к крайним частям тела и через поры кожи, – [я должен вставить замечание, что все это сказано в моральном, а не физическом смысле,] – все нечистоты и все странные [гетерогенные] тела, которые могут выйти этими путями. Кроме того, она является врагом всякого тления, очень дружелюбна и приятна нашей природе, которой она помогает и укрепляет, позволяя ей изгонять не только через поры кожи, но и осадой, и через все выделительные органы тела, избыточные жидкости, которые ее беспокоят; откуда и происходит, что она производит удивительные эффекты в тысяче случаев, излечивая большое количество болезней или, по крайней мере, принося большое облегчение в них, даже в тех, которые наиболее упорны и трудны для излечения; таких как апоплексия, летаргия, конвульсии, лихорадки и многие другие недуги, которые, как полагают, имеют свой источник в мозгу.»
Если бы этот писатель сказал, что очищенная совесть регулирует многие блуждания интеллекта, он бы открыто сказал то, что действительно имел в виду, и с чем никто не спорит.
Но мне еще многое предстоит сказать, даже рискуя быть утомительным, прежде чем я перейду к доказательствам того, что Человек является центральной фигурой в алхимии и герметической философии, и что совесть является отправной точкой в погоне за Философским Камнем.
Соображение, возможно, более важное, чем все остальные, заключается в том, что о совести нельзя сказать, будто она сама по себе заблуждается; другими словами, совесть не может грешить. Она судит каждого человека, одобряя добро и осуждая зло, но сама по себе она нетленна. Выражение «дурная совесть», как когда мы говорим, что человека мучает дурная совесть, говорится не о совести, а о человеке, которого осуждает добрая совесть.
У меня нет желания вступать в метафизическую дискуссию, но, чтобы объяснить мой взгляд на алхимию, мне необходимо сделать очевидным, если возможно, что в тех случаях, когда многие предполагают, что совесть заблуждается, ошибка заключается не в совести, а в суждении, применяемом для достижения целей. Таким образом, самые чудовищные и отвратительные вещи делались с чистейшей совестью, то есть с лучшими намерениями в мире. Это признание на первый взгляд может показаться равносильным полному отказу от только что принятого принципа; но это не так.
Совесть относится к целям, а не к средствам, за исключением тех случаев, когда последние рассматриваются сами по себе и считаются целями. Было ли жертвоприношение Карла Первого совершено хорошо или плохо, – это вопрос не для совести, а для суждения.
Суждения, которое используется для определения того, было ли это жертвоприношение необходимо для достижения определенной цели, причем только цель является объектом совести. Патриот любит свою страну и стремится ей служить, и это повсеместно считается добродетелью; но, стремясь к благу своей страны, он может ошибиться в средствах и ввергнуть свою страну в непоправимые беды. В этом и в любом другом возможном случае совесть решает относительно цели, или, говоря яснее, человек одобряется или осуждается в соответствии с целью, к которой он стремится; и это то, что все люди имеют в виду, вынося моральные суждения друг о друге. Мы всегда стремимся узнать цель, к которой стремится человек, чтобы определить, должен ли он быть принят или отвергнут судом совести, и если цель одобрена, ошибка в средствах, как бы ни была она прискорбна, вызывает сострадание, а не осуждение.
Итак, предлагаемая в каждом случае цель – это личное дело, в котором ни один человек, в своем собственном случае, не может ошибиться; – если она одобрена, человек находится в правильном состоянии для поиска средств для ее осуществления; но если цель не одобряется совестью, а человек все же стремится ее достичь, то очевидно, что совесть не виновата. Она, по предположению, выполнила свою функцию и осудила цель, которую, тем не менее, под влиянием других факторов, человек побуждается искать. Происходит разрыв. Единство нарушено. Человек вкусил от запретного плода и становится изгнанником из Рая. Теперь он странник, и вопрос в том, как ему быть спасенным и возвращенным в сад? Алхимики, как я их понимаю, единогласно указывают на совесть, как на нетленную и неподкупную деву, которая, хотя и затемнена заблуждением, является единственным инструментом, с помощью которого странник может быть спасен, с сохранением того, что они называют pondus, то есть субстанциальной реальности индивида.
«Великая трудность» заключается в том, чтобы привести совесть в здоровое действие, не унижая субъекта, что, как говорят алхимики, всегда происходит, когда применяется насилие, причем все внешние влияния и средства, страхи и т.д. называются «коррозивами». Такова доктрина алхимии; но она чудесным образом сокрыта и погребена в фигурах и баснях по причинам, которые, возможно, в наш век имеют меньший вес, чем в прошлом.
Чтобы еще дальше показать широту владычества совести, я должен сослаться на то, что люди называют честью, и заметить, что нет другого принципа чести в человеке, кроме этого одного – совести. Я, конечно, имею в виду истинную честь, а не слепое почтение к условному кодексу, определенному какими-то произвольно придуманными понятиями узколобых, невежественных, высокомерных и властных людей, имеющих лишь местное существование и влияние. В строгом смысле, ничто не является почетным, кроме того, что правильно, и должно быть совершенно ясно, что ничто неправильное не может быть почетным. Принцип, который определяет, что правильно, определяет также и то, что истинно почетно; и поэтому, говорим ли мы, что правильно жить по чести, или почетно жить праведно, мы говорим одно и то же.
Большинство кодексов чести, как их называют, поддерживаются любовью к репутации, благодаря которой люди подчиняют свое поведение правилу некоторого внешнего закона; но даже здесь субъекты этого закона либо одобряют закон, что может случиться, либо убеждают себя, что правильно сообразовываться с законом, предписанным данным обществом, в котором они живут; или, если нет, они не могут чувствовать себя удовлетворенными, живя в соответствии с ним.
Я добавлю здесь, что совесть также является единственным принципом добродетели; ибо добродетель заключается не в суждении о том, что может способствовать благополучию в благоразумном смысле, за исключением тех случаев, когда добродетель сама признается также и высшим благоразумием. Благоразумие может быть добродетелью, но добродетель не определяется благоразумием; примерно так же, как мы можем сказать, что синий – это цвет, но цвет не может быть определен тем, что он синий.
Я даже пойду дальше и скажу, что большинство, если не все, вопросы религии в конечном итоге определяются обращением к тому же принципу – совести. Именно так люди рассуждают об обязанности посещения богослужений и жизни в соответствии с большинством обычаев религиозных людей.
Высшая из всех религиозных обязанностей – это повиновение Богу; и все же это, согласно используемой фразеологии, имеет свое основание в совести. Говорится, что для творения правильно повиноваться Творцу. Повиновение, оказанное на любом другом основании, не было бы свободным, а будучи вызвано либо надеждой на награду, либо страхом наказания, лишено добродетели. Чувство долга, озаренное любовью, является истинным основанием того совершенного повиновения Богу, которое является целью всей чистой религии.
В Коране нет ничего более оскорбительного, чем постоянное осуждение на «адский огонь» неверующих, просто потому, что по природе вещей страх никогда не делал и не может сделать человека честным.
Определить, какое именно поведение угодно Богу, может быть делом других принципов, в которых люди могут сильно расходиться. Но это различие в суждениях, применяемых к фактам при решении вопросов истории и т.д.; однако, когда удается решить, что какое-либо конкретное поведение человека угодно Богу, обязанность подчинения уже предписана в совести.
В дополнение ко всему сказанному, есть один способ постановки вопроса, который, кажется, исключает всякие споры; ибо пусть будет предположено, что какой-то другой закон, помимо закона совести, имеет больший авторитет, как он может быть подтвержден, если не самой совестью, к которой в конечном счете необходимо обратиться за одобрением закона? ибо сказать, что человек должен руководствоваться каким-либо законом, значит использовать язык совести. Если же можно предложить какое-либо правило до совести, которое по праву требует повиновения, то было бы неправильно повиноваться закону совести; но поступать правильно – это самая суть закона совести; так что, предпочитая другой закон, человек доходит до абсурда, утверждая, что неправильно поступать правильно.
Нет места, где сила совести проявляется так полно, как на исповеди, и нет людей в мире, более способных понять силу совести, чем католическое духовенство. Без сомнения, в практике исповеди сопутствующе действуют многие принципы, особенно страсти надежды и страха; но в подавляющем большинстве случаев совесть является главной движущей силой, поддерживающей исповедальню, и в некотором смысле ее можно считать опорой всего здания Католической Церкви.
В большинстве случаев слово «дух» в Псалмах и Притчах, а также в других местах Писания, означает совесть; как в Притчах xviii. 14: «Дух человека переносит его немощи; а пораженный дух – кто может подкрепить его?» – что означает именно это: добрая совесть поддержит человека в немощах, но никто не может вынести уязвленной совести; и поскольку это так, и поскольку средства примирения являются объектом не столько совести, сколько суждения, которое подвержено ошибкам, множество людей ищет его в формах установленного вероучения, которое другие считают единственно действенным. Исповедальня предоставляет средства примирения с Богом, то есть, с собственной совестью; ибо она приходит в конечном счете к этому. Ни один католик не может чувствовать себя принятым Богом, пока не удовлетворит свою собственную совесть соблюдением того, что считается необходимым для этой цели. Все жертвы, обряды поклонения, соблюдение церковных форм и церемоний и т.д. в конечном счете имеют одну великую цель, а именно, чувство единения или принятия Богом, и это по своей сути означает не что иное, как то, что человек может примириться в своей собственной совести. Оставьте хоть малейший изъян в совести, и человек в этой мере становится изгнанником и отверженным от присутствия Бога; и это не случайный, а необходимый результат.