Ересь Песков Времён: Сломанный Круг

На мучительный вопрос Иветты повисла тишина, тяжёлая, как могильная плита. Я подошёл и крепко обнял её, вглядываясь в стену за плечом, и тихо произнёс:

— Я отправил ему весточку, Иви, зашифрованную, через купеческую артель под видом ценового листа. Книжный шифр, который он знает по Торговому Кодексу, пятому изданию. Но… не знаю, доберётся ли. В этом хаосе ни в чём нельзя быть уверенным.

Я сделал паузу, подбирая слова, которые обжигали язык:

— Мы сделали всё, что могли. Сейчас его жизнь в руках судьбы. Это жестоко, но это факт. Наша первая задача — выжить самим. Ради него. И ради Ани с Оскаром. Если мы погибнем, им уже никто не поможет.

Иветта не ответила, лишь крепче вцепилась в мою рубашку.

— Господин, это ещё не всё, — начал Уинстон, в его голосе звучали другие, пугающие нотки. — Боюсь, всё ещё сложнее, чем мы думали.

— Что ещё?

— Я использовал свои старые каналы, связался с надёжным человеком в Тоэльсгарде. Информация, которую я получил… она не укладывается в голове. Почти все, господин…

Уинстон прервался, сглотнул.

— Почти все побочные ветви рода — уничтожены. В одну ночь. Кого не нашли — значит, сожгли, утопили…

Я тогда похолодел, отстранился от Иветты и шагнул к Уинстону.

— Все? Но... кто?

— Те же, кто приходили к нам. Штормовые Птицы.

— Но… зачем? Политическая чистка? Матиас решил избавиться от всех возможных конкурентов?

— Слишком тотально для простой чистки, — покачал головой Уинстон. — Так не укрепляют власть. У меня есть лишь одно предположение, сколь бы безумным оно ни прозвучало, но за годы службы я видел всякое. Это похоже на ритуал чёрной магии. Кровавый. Масштабный. Иначе зачем столько жертв? Я не вижу другого объяснения.

Иветта ахнула и прижала руку ко рту. Я посмотрел в глаза своему дворецкому и начал понимать настоящий ужас происходящего. Детали мозаики начали складываться в чудовищную картину.

— А эдикт? — прошептала Иветта.

— Идеальное прикрытие, — закончил за Уинстон я. — Пока вся империя стоит на ушах, а инквизиция гоняется за младенцами, кто обратит внимание на то, что одна знатная семья творит в своей далёкой провинции? Они укрыли свою резню общим безумием. Пока все смотрят на младенцев и инквизицию, никто не станет считать мёртвых в одном роду.

В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим плачем Ани. Теперь я понял: за нами шли не просто убийцы, а жрецы. Нас вели к чему-то, о чём лучше было бы никогда не знать. Я отошёл к окну и, вглядываясь в обманчиво мирный сад, заговорил, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к кому-то конкретно:

— Они загоняют нас в угол. С каждым днём становится всё сложнее.

Я повернулся, обводя взглядом свою семью.

— Ани… она слишком заметна. Скрыть младенца невозможно. Каждый кордон, каждая застава — это риск. И этот риск становится всё дороже. Взятки растут. Наши сбережения, всё, что мы копили годами, тают на глазах. Скоро у нас не останется ничего.

Иветта слушала, бледная как полотно.

— Бежать через границу на юг? — продолжил я, качая головой. — Что нас там ждёт? В южных королевствах позиции Церкви ещё прочнее, чем здесь. Там творится такой же беспредел, я уверен. Мы просто попадём из одной ловушки в другую.

Я подошёл к столу, на котором лежала карта губернии, и решительно провёл пальцем по массивной горной цепи на востоке.

— Остаётся только один путь — через Уфальские горы в королевство гномов Беланкор.

Уинстон, до этого молча стоявший в тени, кивнул, соглашаясь, и шагнул вперёд.

— В Беланкоре ни законы империи, ни Церкви ничего не значат. Гномы не терпят чужаков, но и не выдают беглецов. Это хороший план, господин. Однако есть сложности.

Он указал на карту.

— Северный перевал будет непроходим до середины лета, он всё ещё завален снегом. А южный… его перекроют так же плотно, как и всю границу. Если не сильнее. Отправлять туда патрули проще, чем контролировать сотни миль равнин. Без документов церкви или высших указов пройти будет практически невозможно.

Надежда в глазах у меня начала угасать, но Уинстон продолжил, и в его голосе появились новые нотки.

— Но это не единственные пути. Я сам вырос недалеко от тех мест. Я знаю, что есть и другие: старые тропы контрабандистов, пастушьи стежки, давно забытые проходы. Они опасны. Камнепады, дикие звери, погода… Без хорошего проводника, который знает горы, как свои пять пальцев, нам там не выжить.

Я посмотрел на своего верного дворецкого, в его взгляде блеснула искра решимости. Ужас последних минут сменился ясной, холодной целью.

— Сможешь найти? — коротко спросил.

— Попробую, — твёрдо ответил Уинстон. — У меня остались контакты. Люди, которые ведут караваны вне главных дорог и не задают лишних вопросов. Но за их молчание и риск придётся заплатить.

— Мы и так платим всем и за всё. Пусть лучше серебро исчезнет на тропе, чем наша кровь — на алтаре. Готовь всё необходимое — лёгкую поклажу, тёплые вещи, верёвки, крюки, запас воды и соли.

— Понял, — коротко ответил Уинстон.

— Тогда решено, — подвёл я итог. — Мы отправляемся в Беланкор через Уфальские горы.

Пока Уинстон искал проводника, мы немного выдохнули, гуляли в саду возле дома. Оскар играл с жуками. Мы с Иветтой, пока она держала Арани на руках, обсуждали, как впервые встретились, смеялись. На какой-то миг показалось, что всё вернулось в обычное русло, когда мы жили мирно и растили детей.

Прошло 2 дня, и Уинстон нашёл проводника по имени Торк. Времени расслабляться больше не было. Я был благодарен за этот миг, хоть и короткий. Торк был угрюмым горцем, который занимался контрабандой, щуплый, жилистый, с руками как корни. Через глаз у него проходил шрам, голос, как скрежет камней. «Поведу, если идёте легко и молча», — передал он через Уинстона. И цену назвал такую, что у меня зубы свело. Заплатили половину сразу, не торгуясь.

Мы выбрали путь через Змеиную Тропу — это узкий проход, где скалы смыкались, как челюсти зверя, но который уже был открыт после зимы. Встретиться должны были через 10 дней — место чуть за последним промысловым посёлком Очаг у Гор.

— 10 дней? Слишком долго. Каждые сутки на виду — это риск, — сказал я тогда.

— Сейчас каждые сутки на виду — вдвойне больший риск, — ответил Уинстон спокойно. — Дороги забиты: беженцы, реквизиционные обозы, патрули. На заставах меняют караулы, вводят новые списки. Сегодня ты «обговорил», завтра на воротах уже другой сержант с другими аппетитами. Поторопимся — нарвёмся на временную проверку, простои и лишнее внимание. И ещё — талая вода. Ко всему прочему добавились дожди. Речки вздулись, броды непроходимы. Через пару дней вода спадёт.

Я стиснул зубы — он был прав. Мы решили двигаться медленно.

День провели в кропотливых сборах, оставив в поклаже только необходимое: тёплые вещи, сухари, соль, бинты, верёвку, крюки, кремень и пузырёк с мятной настойкой. Уинстон прошил в подкладках тайники для серебра. Я снял с колёс железные обручи, чтобы не так звенели, и смазал оси салом, чтобы повозка шла тихо.

Пару дней мы жили, как крысы: по ночам собирали вещи, днём притворялись обычными торговцами. Каждый стук в дверь — как удар в грудь. Наконец пришло утро выдвигаться. И — злая насмешка судьбы — это был день рождения Ани.

Я вошёл в комнату, остановился у порога. На подоконнике — ломоть хлеба и капля мёда: так в их роду благодарили богов за судьбу. Иветта прижала к себе дочь, уткнулась носом в волосы — пахнут молоком и печкой.

— Моя ласточка… — прошептала она. — Прости, что дарю тебе дорогу вместо пирога. Пусть хотя бы дорога будет доброй.

Иветта опустилась на колени у окна и прошептала, глядя в небо:

— Дажьбог, Бог благодати, тепла, благополучия и светлой защиты. Жива, что даёшь сок молодому. Защитите мою ласточку. Пусть дорога будет доброй. Пусть враги пройдут мимо. Пусть она вырастет под твоим светом, Дажьбог, и твоей любовью, Жива. Она сняла с шеи тонкий шнурок с резной дощечкой — символ Коловрата, вырезанный её бабкой, — и повесила на шею Ани.

— Это теперь твоё. Береги.

Я смотрел молча. Я не верил в старых богов — но сейчас готов был молиться кому угодно, лишь бы выжить.

— Пора, — коротко сказал я.

Она кивнула, поднялась, вытерла слёзы. И будто оправдываясь, шепнула:

— Я пыталась верить в их новую Церковь, Густав. Пыталась. Но она снова принесла горе. Сначала они уничтожили мой род, запретили веру, а теперь творят это с нами, с этими несчастными детьми и всем народом. Я не буду просить их святого. Я прошу у тех, кто был с нашими предками.

Я не спорил — только кивнул. Забежал Уинстон.

— Поторопитесь, всадники куда-то уехали с заставы. Чем меньше людей, тем лучше. На всякий случай.

Я взял Ани на руки. Мы вышли без лишних слов. Всё небо было затянуто тучами. Мы уселись в повозку. На козлах — Уинстон, рядом со мной — Оскар, губы сжаты в тонкую полоску; с другой стороны — Иветта с Ани, укрытой плащом. Уинстон дёрнул вожжи. Я взглянул последний раз на дом, в котором мы скрывались. Повозка поехала по дороге.

Недалеко за городом виднелись столбы с повешенными — тени в сером свете, тела качались на ветру. Запах разлагающихся трупов достиг нас: сладковатый, тошнотворный — как напоминание о том, что ждёт ослушников. Но страшно было то, что мы уже привыкали к этому запаху смерти вокруг, как привыкаешь к дождю. Или пыли.

У ворот стояла хибара заставы — низкая, тёмная, с дощатым настилом. На перекладине — табличка с новыми печатями. Рядом стояли два стражника в кожаных безрукавках, третий с копьём у шлагбаума. Уинстон придержал лошадёнку, я поднялся на ступеньку.

— Документы, — лениво протянул ладонь усатый.

— Всё в порядке, — сказал я ровно и положил на стол кожаную папку. — Согласовано с капитаном вахты вчера вечером.

Второй стражник, костлявый, с желтоватыми глазами, переглянулся с усатым. Пальцами поиграл на столешнице.

— Ситуация сложная, — протянул он. — Приказы меняются. Нужна дополнительная проверка. Сверка. Для вашей же безопасности, разумеется.

Я услышал, как Уинстон чуть тяжелее выдохнул — знак. Я вынул небольшой мешочек, положил рядом. Монеты глухо звякнули. Усатый взял мешок, привычно подбросил на ладони, прикинул вес, заглянул внутрь. Губы скривились.

— Недостаточно.

Иветта молча сняла с волос заколку — тонкая серебряная заколка с рубинами в оправе. Её подарок от матери. Взгляд стражника прилип к блеску, как муха к мёду. Она положила её на стол.

— Это стоит в несколько раз дороже, — сказала она тихо. — Этого хватит вам надолго.

Они переглянулись — в дверь, в окно, — и кивнули.

— Проезжайте, — сказал усатый, уже пряча заколку в рукав.

Уинстон щёлкнул вожжами. Мы выкатились с настила, колёса слетели на песчаную дорогу. И тут дверь хибары распахнулась, вывалился ещё один — молодой, с красными ушами, держащий в руке розыскной лист с изображением. Он взвизгнул:

— Стой! Остановите их! Это они! Опасные разыскиваемые! За них награда!

— По коням! — взревел изнутри чей-то голос — старший, с тяжестью приказа. — Отряд — в погоню!

Уинстон ударил по вожжам, что есть мочи. Лошадь рванула, повозку качнуло, нас швырнуло к бортам. Я обернулся: из хибары выскочил начальник заставы в кольчужной накидке, лицо багровое.

— Где всадники?! — заорал он на стражников.

— Э-э… — костлявый замялся, опустив глаза. — Они… ускакали… за выпивкой… сейчас будут…

— Колокол! — рявкнул командир, но мы уже срывались вниз по колее, уносясь. Позади загремел тревожный колокол, кто‑то закричал, кто‑то засвистел.

Мы неслись. Иветта прижала Ани, я — Оскара; он не выпускал из рук своего деревянного коня. Я взглянул назад. Позади показался всадник, летел уверенно, на лице — злость и решимость. Медленно, но верно нагонял. Уинстон скомандовал:

— Густав! возьми вожжи.

Я, пытаясь не вывалиться на ходу, перескочил на козлы. Мы поменялись местами. Он был готов к смертельной схватке. Я выжимал всю скорость, повозка подпрыгивала и дребезжала. Воздух обжигал лёгкие. Но всадник догонял, неумолимо сокращая дистанцию.

Уинстон схватился за тяжёлый ящик с провизией, и когда всадник был уже совсем рядом, то с громким треском он вывалил его за борт повозки. Ящик упал прямо на дорогу, развернувшись торцом к преследователю. Лошадь преследователя заметила его в последний момент. Испуганно фыркнув, она резко сбилась с хода. Она могла либо прыгнуть, либо взбрыкнуть и уйти в сторону — лошадь выбрала второе. Рывок получился слишком резким, всадника едва не сорвало из седла. Повозка тем временем ушла вперёд на добрые десятки метров.

— Держит темп! — запыхавшийся Уинстон прокричал мне. — Сейчас снова пойдёт за нами! Задержать — задержали, но не факт, что надолго.

Всадник уже медленно обходил ящик. Лицо у него стало ещё злее, но в глазах появился едва заметный блеск — раздражение смешалось с азартом.

— Ладно, — сказал Уинстон.

Он вытащил горсть серебряных монет. На мгновение сжал кулак — затем, стиснув зубы, швырнул их назад. Серебро рассыпалось веером, ударяясь о камни сухим цоканьем.

Гнев на лице всадника сменился мгновенной жадностью. Он не стал останавливаться полностью, но скорость сбросил ещё — просто чтобы посмотреть, что именно там блеснуло. Лошадь, и без того встревоженная, почти остановилась. Всадник — или полубандит — приподнялся в седле, пытаясь глазами выцепить серебро среди пыли.

Повозка в это время уходила вперёд, наращивая дистанцию почти без риска. Жадность сделала то, что ящик начал. Мы неслись дальше. В какой-то миг я понял, что погони уже нет, чуть‑чуть сбавил ход, бережно, чтобы не сломать ось.

Кто бы не слышал… спасибо, — поблагодарил я кого-то про себя. Может быть, тех самых, кому молилась Иветта. Может быть, пустое небо. Я не верующий, но в тот момент я шепнул это.

***

В Ржавой Кирке показались первые лучи солнца. Сон развеялся, чувства — нет.