Крещатик № 95 (2022)

Руководитель проекта

Борис Марковский (Бремен)

тел. (+49) 421-522-647-65

borismark30@T-Online.de

markovskyi@rambler.ru

Главный редактор

Елена Мордовина (Киев)

тел. (+38) 067-83-007-11

kreschatik@rambler.ua

Зав. отд. прозы

Игорь Савкин (Санкт-Петербург)

Зав. отд. поэзии

Герман Власов (Москва)

german_vlasov_2016@mail.ru

Редакционная коллегия:

Татьяна Ретивова (Киев),

Вячеслав Харченко (Москва),

Игорь Силантьев (Новосибирск),

Владимир Алейников (Москва),

Борис Констриктор (Санкт-Петербург),

Петр Казарновский (Санкт-Петербург),

Максим Матковский (Киев),

Виталий Амурский (Париж),

Александр Моцар (Киев),

Айдар Хусаинов (Уфа)

Креативный директор

Андрей Коровин (Москва)

Технический директор

Павло Маслак (Киев)

Художник

Иван Граве (Санкт-Петербург)

© Крещатик, 2022 г.

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022 г.

Сергей ПОПОВ

/ Воронеж /

Поди не спутай – дело прошлое —

все нити хроноса и тени.

Позднеосенних листьев крошево.

Обход вечерних заведений.

Тут наступал, а там соскальзывал

почти что в пропасть со ступеньки.

Но всё равно опять заказывал

на всё – до ломаной копейки.

Сидел в тени, и тени множились,

во тьму потом перерастая.

Там от шансона стены ёжились —

а пелась песенка простая.

Про то, что ветреными нитями

вовсю влекутся листья в нети.

А света грешные ревнители

тенями теплятся на свете.

Всё уже давно покрывает мрак —

скулы, плечи, бёдра, межножный пух —

то, на что по пьянке клевал Ремарк,

не решаясь выбрать одну из двух.

«У неё рак груди и сифилис – хворь скотов, —

говорила ему одна про другую тварь, —

ты с уродкой спариваться готов —

лучше лошадь семенем отоварь».

Телефон дымился, кальвадос кис.

Триумфальной аркой вставала ночь.

И смотрели ангелы сверху вниз,

жеребцу отчаиваясь помочь.

Видно, всё отчитывала отца,

уплывала в кажущийся Берлин,

где её фамильная хрипотца

жгла насквозь певичек и балерин.

Потому и сердце пускала вспять —

разобраться, зачем причиталось ей

С Клэр Вальдофер сладко валетом спать

и, закуривая, говорить: «Налей!»

Что за двойные страсти ушли в песок!

И киноплёнка выцвела в пух и прах.

В лыжных Альпах праздничный снег высок.

И Онасис мил на солёных семи ветрах.

Шум шантанный, парижская мишура

растворимы разве коктейлем влёт —

к чёрту шейку треснувшего бедра

и предутренний дрожи холодный пот.

Монпансье, прямой с поволокой взгляд —

«Ах, какая досада, что я одна!»

Неизъяснимый светел в глазницах яд,

запросто всё вытравливавший до дна.

Телефонным кабелем мечены рубежи —

а остальное бросить, порвать, размять…

И распинаться: «Господи, удружи —

я не желаю всё проходить опять!»

Если звонки рассыпались как драже —

значит, пуста коробка того, кто млел

и от усмешек Греты с рюмкою в неглиже,

и от фривольных песенок злой Марлен.

Погода обещает быть бедовой.

Что не шататься улицей бордовой

от раннего заката по зиме

родного созерцания на страже

при необременительной поклаже

пустых прикидок в сумрачном уме?

О чём печаль? Подруги служат в банке,

в который перекачивают янки

свою трансатлантическую спесь.

Но мы, сильны и сушею, и морем,

себе и сами золота намоем,

эпически прогуливаясь здесь.

И если небеса обетованны,

им подотчётны сочные болваны,

уставленные в сводки и ПК,

видны насквозь и ход вещей окрестных,

и лапочки при твёрдых интересах,

пока не получившие пинка.

Погода ничего не обещает.

Уступчивое сердце обольщает

предательский промозглый ветерок

над пустырём прямого зренья в корень,

фотоэффект которого бесспорен,

и крепок неусвоенный урок.

И водяные перистые знаки

на облаках проглядывают, аки

намёк на риторический вопрос:

что за осадки – не видали эки? —

в любое уложенье человеки

до будущего веруют всерьёз.

Л. С.

Сумочка в частую крапину.

Беличьей шубки разлёт.

Слушала, помнится, Апину.

Знала всё-всё наперёд.

Честные-честные с искрами

до помрачения жгли…

Как обожается исстари,

что растворилось вдали!

Фортели заполночь, в чёрную

кровь загонявшие муть.

Дёрганья крашеной чёлкою, —

«Перечеркни и забудь».

Давешней песенки каверза,

полузабвения мга.

Нерастворимого абриса

выкройка вся недолга —

росчерки смеха и вызова

в крапчатом брезжат снегу,

дамского шлягера сызнова

опровергая пургу.

Тётки рухнут в снег и свалят за океан.

Позабудут, как по морозцу жгли.

Но и там отыщется ресторан

где-нибудь на самом краю земли.

Чтобы Тихий пенился в двух шагах,

нависали виллы киношных звёзд…

Ну а что в пролёте – увы и ах.

В свой черёд ухватят судьбу за хвост.

Нужно плотно знать – та ещё блатва —

новосветских дам – оторви да брось:

без проблем докажут, что дважды два

будет ноль, коль счастье не задалось.

И они протопают по Вайн-стрит,

гордо глядя зáлитыми окрест —

хоть мотор сбивается и горит,

хоть и нет для них на премьерах мест.

Тётки курят и говорят: «Фигня!

Всё по делу – верным идём путём.

И победа ближе день ото дня.

И прикольно, что до конца идём».

Там в три смены фабрика пашет грёз —

врёт красотка, мочит врагов герой.

И западают не по-людски всерьёз

на happy end отравленные игрой.

Бродят ночью взбалмошные огни,

и Лос-Анжелес ухает в никуда,

затопляя разом труды и дни

в допотопном виски с осколком льда.

Тётки мнут окурки – и по домам.

В хостел, в пригород, в жуткие тигули,

где рассветных снов злополучный спам

крутит плёнку, как беспробудно жгли.

Чтоб улыбка вспыхивала во сне,

новый день высвечивался, свинцов —

точно хлынет весь позабытый снег,

и они проснутся в конце концов.

Поступь дворника дюжего

тяжела по ледку.

Снега вольное кружево

оттеняет строку.

Оттеснённые в крошево

отвердевшей воды,

жухнут дня непогожего

штормовые следы.

Изоконный, обыденный,

до последнего наш,

краем глаза увиденный

присмиревший пейзаж.

Где разряды истрачены

средь эпических туч

и от нищенской всячины

сумрак светел и жгуч.

И в распаде на частности

жизнь мгновеньем красна —

даром в присной неясности

подступает весна.

Всё по новой закрутится,

развернётся сполна —

ожиданье, распутица,

грязь на все времена.

Бесконечное марево

вольнодумцу родней,

чем слеза государева

при скончании дней.

И решётка увечная

на воротцах двора —

точно доблесть заплечная

из дурного вчера.

По этой жизни вовсе не сова,

мешаешь явь и сон осоловело,

игрою в бесполезные слова

грудную клеть пронизывая слева.

Жить жаворонком легче и светлей —

не тормозить и сроду не чиниться,

дневной душеспасительный елей

плеская по глазницам очевидца.

Но игроку не видеть, а назвать

сполна даны ночные карты в руки.

И что ему и рюмка, и кровать,

и прочие нехитрые науки?

Кто сочинён кормиться темнотой,

тому смешны обманки световые —

ходил не к этой, нравился не той —

видать, со смертью сладится впервые.

Зияют интервалы между строк,

где выигрыш глядит из ниоткуда —

всё впереди, всему свой смертный срок,

бессрочное несбыточное чудо.

Артур БОНДАРЕНКО

/ Кишинёв /

31 декабря 1978. Бальный зал Winterland, Сан Франциско, Калифорния.

Пролог: тёмная звезда

Он был здоровым. Он был чёрным. Но самое главное: он был известным, и он был в хламину. Идеальная жертва стервятников-интервьюеров с канала KQED и радиостанции KSAN.

– Что ж, с нами актёр и ведущий «Утреннего шоу с Джеем Перри» – сам Джей Перри, – сказало оранжевое пятно. Перри повернул голову. «Мужик, – распознал он. – Толстый. Как я. Только ниже ростом. Как колобок». И тут же появился колобок, много разных колобков, танцующих и метаморфизирующих в Шиву.

Слева доносились какие-то высокие звуки, но Джей не мог их разобрать и поэтому не поворачивался. Он был на 70 % уверен, кто он (Джей Перри, актёр, муж, отец двух дочерей), на 40 %, где он, и на 30 % он был уверен в том, что расплывчатое нагромождение атомов справа – настоящий, существующий, реальный человек, на вопросы которого надо почему-то отвечать… почему-то… почему…?

Но в том, что слева от него был такой же человек, а не гомункул кислотной галлюцинации – в этом он был совсем не уверен. Поэтому Джей решил не перетруждать свою больную голову и сфокусировался на голосе справа.

– А почему… зачем ты оделся в тогу? – спросил колобок.

И действительно, Джей был обёрнут в простыни, а на месте дорогих итальянских туфель красовались клоунские башмаки с круглыми белыми носами.

– Скорее всего, он входит в роль для своего нового фильма, – раздался голосок слева.

Джей опирался на копьё, которое променял на часы «Ручной Компьютер». Копьё казалось ему мягким, как пластилин. Перри лепил его, и это успокаивало.

– Ты в порядке, Джей? – спросил колобок.

– Мда, я впорядки.

– Всё хорошо?

– Ндаах, – Перри потряс головой.

Подальше от телекамеры, транслирующей Перри по всем телевизорам Сан-Франциско, ухохатывались два скелета: отец и сын. Оба в шляпах под американский флаг – один в канотье, другой в цилиндре. Оба в масках и в чёрных облегающих костюмах скелетов.

Звали их Антон и Уильям Вороновы. Антон – эмигрант, добившийся осуществления американской мечты – переехать в Калифорнию, жениться, разориться, развестись, влиться в тусовку и начать продавать кокаин.

Появилась блондинка в красном шёлковом платье. Половина её лица была загримирована в стиле «Санта Муэрте». Её длинные прямые волосы окутывала корона из красных и чёрных роз.

– Антон, какого хрена? – сказала Олена, жена Джея Перри. Её бриллиантовое ожерелье слепило Уильяма. – Кто это с ним сделал?

– Я не знаю, – ответил Антон и продолжил смеяться.

– Это ты нарядил его в эти простыни грёбанные?

– Нет, ахаха. Он и сам справился.

Голубые венки на бледной шее Олены казались Нилом в Египетской пустыне. «Какая же она всё-таки красивая», – думал Уильям.

– Я – Пэй Джерри, и я люблю шлюх! – закричал Джей, выхватив микрофон. Олена устремилась к нему. – Молодых шлюх, старых шлюх, уродливых шлюх, беззубых шлюх! Несите их всех сюда, motherfuckers! Я люблю шлюх, я люблю кокс, – Антон сорвался с места, – и никто меня не остановит, потому что я – знаменитость.

Колобок вырвал микрофон и успел сказать: «Думаю на этом наше интервью…» перед тем как Джей забрал микрофон обратно и крикнул:

– I can sell out the fucking Garden jacking off! Look![1]

Перри запустил руку в простыни и начал ей шевелить. Ведущие заслоняли его как могли. Парнишка, стоящий слева, попытался вытащить руку Перри из тоги, но Джею это совсем не понравилось, и он полез бороться, и они упали на занавес, и балка, державшая занавес, упала на них. Женщина в шёлковом платье и скелет в сюртуке подбежали к месту действия.

Канал KQED прервал трансляцию, а радиостанция KSAN включила Бетховена.

Красота по-американски

А началось всё с того, что никто не знал, где встречать Новый год. И тут, нажираясь на Рождество, сорокалетний мужик по кличке Изюм предложил поехать в Сан-Франциско, где, по случаю закрытия концертного зала Уинтерленд, выступали Grateful Dead. К вечеру 26-ого чартерный самолёт с дюжиной уважаемых людей и уймой шлюх приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско. Они сняли весь этаж в отеле Шератон Пэлэс, крушили мебель, бухали, жрали наркоту, трахались и ездили по коридору на мотоцикле. В общем, праздновали, как умели. Всё это продолжалось ровно два дня, пока жены с детьми не прилетели и не заставили некоторых весельчаков переехать в приличный, тихий отель «Мияко». Перри очень грустил. Трезвость была ему не к лицу.

Компашка воссоединилась в день концерта. Чёрный лимузин «Lincoln» остановился у исполинского здания, украшенного флагами с символикой Greatful Dead: на одном седой скелет играл на виолончели, на другом черепашки играли на банджо на «Станции Террапин», а на третьем скелет курил косячок и крутил золотую пластинку на среднем пальце.

У входа толпился молодняк. Многие без билетов, но с плакатами: «I NEED A MIRACLE».[2]

Барабанщик Эндрю Тейлор и Джоконда де Лиман (а точнее, транссексуал польских кровей Яцек Лимански) остались в лимузине. Остальные вышли.

Антон нахватал хот-догов у киоска и встал у входа с открытыми голубыми дверьми и красной надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УИНТЕРЛЕНД». Очереди почти не было, не считая злой старухи и её трёх старых подружаек. Все четверо, кроме одной, носили очки «кошачий глаз». Самая злая, она же «главная старуха», спорила с кассиршей. Голову старухи украшал бледно-фиолетовый кок, а мочки ушей, утяжелённые мощными серьгами, висели, как у Будды. Уильям представлял себе, как старуха ходит по Тибетским горам с пледом в руках, чтобы укутать им полуголого медитирующего Гаутаму. «Худой. Лысый, – корит его старуха. – Ты когда внуков мне принесёшь, несчастье?».

– Какого чёрта тут происходит? – сказал Бил Грэм, растягивая слова по нью-йоркски. В своём синем жилете он скорее похож на прораба, чем на менеджера Grateful Dead. – Мэм, какого чёрта вы возникаете?

– Я – мама Лукаса Гринвуда, – говорила старуха.

– А я – приёмыш Джеймса Брауна, – влез в дискуссию Антон. – Предъявите документы, барышня.

– Антон. Джей, – Грэм пожал им руки. – Вы опоздали. Зато в костюмах, при параде. Молодцы.

– Ещё и какие, – сказал Антон. – Хот-дог не желаешь?

– Нет, я уже ими объелся, – Грэм побил себя по животу. – Моя сестра их сделала и раздавала бедолагам, которые ещё со вчера стоят в очереди за билетами.

– А когда мой сын будет выступать? – спросила старуха.

– Приблизительно в час ночи, – ответил Грэм, не поворачиваясь к ней.

– Через четыре часа?!

– Простите, а вы не Джей Перри? – спросила другая старуха.

– Нет, что вы, – сказал Джей. – Я его брат, Гей Лэрри.

– Гей?

– Да. Это от английского, Гейлорд. Мой прадедушка был лордом всех геев Англии. Так что…

– И вы хотите сказать, – не унималась мама Лукаса Гринвуда, – что мы должны битых четыре часа ждать, пока мой сын, звезда вечера, начнёт выступать?

– Нет, мы просто уволим остальные две группы к чертям собачьим! – крикнул Грэм. – Конечно, вам придётся ждать. Какого чёрта вы думаете…

– Мы пойдём, Билл, – сказал Антон.

Зал большой и тёмный. Сцена фиолетовая. Ряды стульев окаймляют помещение с трёх сторон. У сцены толпится народ.

Группа заиграла знакомую Уильяму мелодию. Он всё пытался её разобрать, как вдруг услышал высокое: «Аааааааааа!» от мексиканки, сидевшей рядом. Вопль пронзал слух, как копьё, но всем было всё равно. Мексиканка забила ногами и растрепала чёрные локоны.

– Para bailar la bamba! – услышал Уильям.

– Para bailar la bamba se necesita una poca de gracia!

Все вокруг танцевали, подпевали, щёлкали пальцами.

– Por ti seré! Por ti seré! Por ti seré!

Уильям топал. Кивал. Улыбался. Он был готов нырнуть в тусовку, как в большой бассейн любви.

– Слава Богу, я вас нашёл, – раздался нью-йоркский говор Билла Грэма. – Давайте за кулисы пойдём, и вы со всеми поздоровайтесь.

– Henry got pissed off and said he'd run to Mexico, – пел худой гитарист со сцены. – To see if he could come back holdin' twenty keys of gold[3].

В гримёрке было полно народу. На стенах висели постеры и фотографии. На одной из них Джими Хендрикс снимал на кинокамеру Дженис Джоплин, лежавшую на столе в провокационной позе. «Легендарное место», – подумал Уильям.

Несколько видавших виды красных диванов расположились у стены. На одном женщина кормила грудью, на другом лежала симпатичная девушка. Её голова отдыхала на коленях толстого бородатого очкарика.

– Бог ты мой, это Кит с Донной, – прошептала Жизель, восемнадцатилетняя девушка Антона. – А это Билл Кройцман.

– Который из них? – Уильям смотрел на стол с едой, у которого насыщался Перри, но сам стеснялся подойти и взять что-нибудь.

– Тот мужик с усами, – сказала Жизель. – Который с сигаретой. Ты правда их не знаешь?

– Нет. Fuck, да кто все эти люди?

– Это – The Grateful Dead.

Зашёл высокий блондин лет тридцати. В рубашке. В коричневых очках. Все девушки глядели на него, даже Олена.

«Вот таким я хочу быть, когда мне стукнет тридцать», – подумал Уильям».

– Ты должен что-то поесть, Бобби, – сказал Билл Грэм. – Тебе надо поужинать.

– Вот мой ужин, – блондин затянулся сигаретой, заметил Перри, переложил сигарету в левую руку и поздоровался.

– Бобби! – крикнул Антон. – Мой любимый психоделический ковбой!

– Энтони!

Они обнялись.

– Это – Боб Вир, – сказала Жизель. – Ты, наверное, единственный человек в Сан-Франциско, кто о нём не знает.

– Скорее всего, – Уильям улыбнулся.

Появились двое мужчин. Один худой, страшненький, усатый. Мышь с бежевым шарфом. Другой крепкий, седой, во фланелевой рубашке и в кепке-восьмиклинке. У него были большие губы и очень живая мимика.

– Это Микки Харт, слева, – подсказала Жизель. – А справа…

– Кен Кизи… – сказал Уильям. – Это ведь Кен Кизи? Т-так?

– Да. Он тебе нравится?

– Он мой любимый писатель. Его книга…

– Итак, – начал Кизи. Уильям подслушивал его разговор с Микки Хартом, – мы соединили целую гору автомобильных крыльев и между ними пропустили струны.

– Господи, зачем? – спросил Микки.

– Для прикола, – Кизи улыбнулся. – И вся конструкция движется, вот так: вэнг, вэнг, вэнг. Главное, не слишком по ней дубасить, хотя в Гром-Машине есть и перкуссия.

– Чего там только нет.

– Именно. Сзади вмонтирована бас-гитара… или что-то вроде бас-гитары. Её надо тянуть, и звучат басы. А внутри что-то вроде клавишных, но с четырьмя звукоснимателями.

– Музыкальный Франкенштейн, – сказал Микки Харт. – Джерри это понравится.

– Он может поиграть на ней, если захочет.

– А вот это вряд ли. Так ты вытащишь эту бандуру, когда мы заиграем «Ритмичных Дьяволов»?

– Yeah, – Кен улыбался так заразительно, что и Микки чему-то обрадовался. – Я залезу в неё и буду на ней играть. А! Ещё! – Кен двигал указательным пальцем. – Чак принёс свою пушку.

– Превосходно!

– Можно ему сегодня пальнуть?

– Если только он никого не убьёт. Включая себя самого.

– Нет, нет, нет, что ты, – Кен хлопнул Микки по плечу. – Пушка громкая, но до сих пор она ни разу никому не навредила.

Банда заняла последние места второго этажа. Уильям сел рядом с Кизи.

– Как-то раз я сидел тут с Джерри Гарсия, – начал Кен. – Мы пришли на концерт Джеймса Брауна и сидели прямо здесь, на балконе, а Джеймс Браун… ух… – Кизи улыбнулся, – у него было три барабанщика, и он всех их измотал.

– Круто, – сказал Уильям.

– Ещё как круто.

– А вы… вы будете играть на Гром-Машине, сэр? – спросил Уильям.

– Да, сэр, – ответил Кен Кизи. – А как насчёт тебя? Ты музыкант?

– Да. Я пою в группе. И стихи пишу. То есть слова к песням.

– Правда?

– Д-да, сэр.

– Добрый вечер, леди и джентльмены! – сказал голос со сцены – Добро пожаловать в банкетный зал Уинтерленд! Нам сказали, что это последний концерт и последняя ночь в Уинтерленде, потому что… ну, не потому, что людям здесь не нравится, а потому, что какие-то люди сказали, что здание не подходит их «строительным нормам». Так что, пока мы ещё можем, давайте позволим блюзу литься рекой в этом прекрасном бальном зале! И поприветствуем, из Рок-Айленда, штат Иллиноис, группу Джейка и Элвуда Блюза! Братья блюз!!!

Народ орал. Музыка рвалась из колонок. На сцене появились два старомодных гангстера: в чёрных костюмах-двойках, очках, туфлях, галстуках и шляпах. Один из братьев, высокий и худой, был прикован цепью к кейсу. Второй брат, маленький и пухлый, открыл наручник ключом, поправил галстук, сделал колесо и сальто и панибратски схватил микрофон.

Джейк Блюз (который поменьше) хрипел, напрягая горло, как настоящий блюзмен. Элвуд Блюз давал жару на губной гармошке. Братья кричали, падали, прыгали на одной ноге и плелись, как неповоротливые роботы.

Задние ряды забивались известными людьми. Пришли ребята из Saturday Night Live, включая Билла Мюррея, журналисты «Сан-Франциско Кроникл», Чет Хелмс с подружкой, баскетбольная легенда Билл Уолтон, и даже Пол, мать его, Кантер, из Jefferson Airplane.

Антон раздавал микродоты. Уильям и Кен Кизи взяли по одному и запили их пивом.

– Сядь, Джей, тебе больше одной не надо, – сказал Антон.

– Да оставь ты, братан, ничё не будет, – ответил Перри и закинулся четырьмя.

Братья Блюз перешли на регги, фанк и рокабилли. Басист закурил трубку, а клавишник манерой игры и внешним видом походил на лысеющую, нанюханную версию Уоррена Зивона.

– Последняя песня вечера! – сказал Джейк Блюз. – Мы разучили её специально для вас!

Уильям мало что помнил от игры на гитаре, но эти аккорды он узнал бы, даже если бы его разбудили посреди ночи. Ре-диез и Ми. И два удара в бас-бочку.

– The warden threw a party in the county jail, the prison band was there and they began to wail[4].

Глаза Уильяма заблестели. Он взволнованно осмотрелся, но Антон о чём-то ссорился с Оленой, а остальным как будто было всё равно. «Дерьмо этот балкон, – подумал он. – Лучше б я на танцполе стоял».

– Go on, – услышал он мягкий голос Кизи. – Do your thing[5].

Уильям обошёл его и ещё пару человек и неуверенно подошёл к краю балкона, и облокотился о парапет. ЛСД врубилось, и Уильяму показалось, что он, как кошка, видит в темноте. Сцену он видел отчётливо и мог при желании увеличить каждую деталь или уменьшить.

– Spider Murphy played the tenor saxophone[6].

Саксофонист солировал. Уильям щёлкал пальцами.

– Little Joe was blowin' on the slide trombone[7].

Заиграл тромбонист.

– The drummer boy from Illinois went crash, boom, bang![8]

И ударник разошёлся на том-томах. Братья Блюз аплодировали. Публика последовала их примеру. Уильям тоже. Он начал спокойно, держа руки на уровне груди, но скоро разошёлся, хлопая над головой, вращаясь и танцуя.

– Все в рок! – кричали Братья Блюз.

– Вместе с нами, все в рок!

– Весь-весь тюремныййй блок! танцует под тюремный рок!

Рядом с Уильямом толпился молодняк. Чувствуя себя их лидером, Уильям взобрался на парапет. «Главное, не сорваться, а то потом мои мозги будут с пола соскребать», – думал Уильям, но страха в нём не было, его смыл ЛСД.

– Everybody in the whooole cell block!

Уильям танцевал и прыгал, и махал головой так, что кудри бились о его лицо, как шелковые змеи.

– Was dancing to the jailhouse rock!

– Спасибо! С Новым годом!

В перерыве Уильям подкрепился, а Антон искал Перри, а потом они оба его нашли и померли со смеху. Уильям отделился от отцовской компании и пустился «исследовать» первый этаж. Он заметил огромные ряды колонок за сценой и подумал, что это сидения на балконе, но нет. Это была «Стена Звука». 33 фута в длину. 25 тонн чистого звука.