- -
- 100%
- +
Мы все хотим знать о том, что нас ожидает в будущем.
Возможно наше будущее будет именно таким…
ЧАСТЬ 1
День первый.
1.
Дорога была длинной и скучной. За окном проносился один и тот же пейзаж: серые и невзрачные поля, убогие сельские домишки, узкие выщербленные дороги на полустанках и железнодорожных переездах. Лишь однажды монотонное перестукивание колес и мою невообразимую скуку разбавила неприятная картина. Неряшливо одетая женщина с растрепанными волосами и хворостиной в руке, перегоняла через дорогу стадо коров. Грязными и донельзя стоптанными копытами они равнодушно шлепали по многочисленным лужам и лужицам, собравшимся после ночного ливня на убитой в край дороге. И все как одна худющие живелины были хромы. Едва перебирая тонкими ногами, коровы медленно, будто на бойню, брели к ферме, маячившей вдалеке.
Во мне начала зарождаться жалость к бедным животным, но поезд с неумолимой настойчивостью бежал вперед и опять перед моим взором предстало то же прежнее безрадостное зрелище.
Чем ближе я подъезжала к Неверску (ой, простите, Солнечногорску, так теперь назывался город, в котором я родилась), вид из окна становился все более мрачным и навевал беспричинную тоску.
Иногда мой поезд останавливался у чистенького вокзала какого-нибудь городка. Здания вокзалов (всех, без исключения, районных городов и поселков городского типа) были выстроены по одному проекту и ни на йоту не отличались друг от друга. Ну… разве только своим цветом, варьирующимся от грязно-серого до бледно-сиреневого, да клумбами, пестревшими яркими осенними астрами. Названия этих городков и поселков вызывали у меня недоумение. Я помнила их иными. И полное переименование населенных пунктов казалось мне странным и нелепым творчеством какого-то явно не совсем здорового чиновника.
Я ехала в гости к своей лучшей подруге Маре Гольской и предвкушала отличный десятидневный отпуск на родине. Увы, судьба разметала нас в разные стороны, и мы не виделись двадцать с лишним лет. Поначалу мы переписывались и при случае созванивались. Потом наша связь как-то резко оборвалась. И ни я, ни Мара почему-то не искали возможности пообщаться. Я, наверное, потому, что много работала и без устали моталась по свету в поисках новых тем для своего модного и очень популярного женского журнала. А Мара целиком погрузилась в домашние хлопоты и заботы о детях и муже.
Но как-то пару лет тому назад, на своей страничке в Facebook, я обнаружила, что женщина очень похожая на Мару постучалась ко мне в друзья. Посмотрев на ее аватарку, я засомневалась, что дама, смотревшая на меня с нечеткого фото это моя подруга. Лицо женщины было грустным, волосы почти белыми, а губы застыли в неестественной улыбке. Мы с Марой были ровесницами и такой седой моя любимая подруга быть просто не могла. Я помнила Мару веселой жизнерадостной девушкой с роскошными каштановыми волосами, искрящимися карими глазами и милой обаятельной улыбкой. Конечно, я приняла эту женщину в друзья, и она действительно оказалась Марой Гольской, моей подругой. Мы начали активно переписываться и однажды Мара пригласила меня в гости, сетуя на то, что не имеет достаточно денег, чтобы приехать самой и собственными глазами посмотреть на мое житье-бытье. Я была приятно удивлена приглашению и с радостью согласилась. Свою поездку я запланировала на сентябрь, когда уже будет не так жарко и проливные тропические ливни с сильными грозами не станут помехой моему отдыху. Гольская тоже обещала взять двухнедельный отпуск в сентябре. Я предполагала, что в самом начале учебного года ей будет сложновато выбить еще несколько свободных дней в счет будущих летних каникул. Мара клятвенно обещала приложить максимум усилий в преодолении трудностей, которые могут возникнуть с директрисой школы. Но все сложилось так как мы хотели. К нашей общей радости подруга-таки получила еще десять дней свободы, правда, за свой счет.
Так что все складывалось как нельзя лучше и весь август я нетерпеливо отсчитывала дни до нашей встречи. Визу мне открыли необычайно быстро. И по правде сказать, я была страшно удивлена, что эта процедура продлилась всего три недели. Из новостей я хорошо знала, что Элитария (так теперь называлась моя родина) стала очень закрытой страной. Глава Государства не очень приветствовал частные визиты иностранцев. Но чтобы не выглядеть в лице мирового сообщества диктатором, все же шел иногда на некоторые уступки и разрешал въезд в страну не только дипломатам, журналистам и нужным ему иностранным бизнесменам, но и простым гражданам других стран.
Скажу честно, я рассчитывала на веселый и приятный отдых в кругу семьи Гольских. Еще я надеялась, что мне удастся встретиться с друзьями юности и бывшими однокурсниками. Я училась в университете Неверска на журфаке, а аспирантуру заканчивала в Столице (ранее Большегорск). И да, да, не удивляйтесь. Теперь главный город страны назывался именно так незатейливо и просто – Столица.
А еще я всеми фибрами души желала навестить могилки родителей, которых не стало еще во времена Стабильности.
В общем, сидя сейчас в комфортабельном купе высшего класса, я находилась в предвкушении ярких и счастливых дней, но не могла и представить, что ждет меня на родине. Конечно, я была осведомлена о том, что здесь происходит. Но я и не подозревала, насколько далеко здесь все зашло.
2.
Сойдя с поезда, я с сожалением обнаружила, что меня никто не встречает. Только проводница, молодящаяся блондинка лет сорока пяти, с завистью поглядывала на мои джинсы и дорогой белый свитер из натуральной ангоры, подаренный мне мужем на день рождения. Повертев головой по сторонам в поисках подруги, я все же потопала в сторону здания вокзала вслед за другими пассажирами поезда. Как-то незаметно люди выстроились в колонну по четверо в ряду. Я оказалась зажатой между двумя мужчинами с серьезными лицами. В их руках не было багажа и этот незначительный факт немного насторожил меня, хотя ни одеждой, ни обувью эти типы ничем не отличались от других пассажиров. Четвертая женщина нашего ряда брела, опустив голову. Она старалась поспевать за всеми, но каждый шаг давался ей с большими усилиями. Складывалось впечатление, что она хочет казаться меньше и незаметнее. Женщина с трудом тащила свою тяжелую сумку и хрипло дышала. Ее чрезмерная полнота и посиневшие губы выдавали в ней сердечницу, и я начала опасаться, что бедняга сейчас рухнет на землю.
Колонна постепенно просачивалась внутрь красивого современного здания вокзала и когда я переступила его порог, ко мне подскочила молоденькая девушка в форме проводницы в кокетливо сдвинутой набок пилотке.
– Здравствуйте, – приветливо поздоровалась она и улыбнулась, но ее глаза оставались пустыми, и, я бы даже сказала, безжизненными. – Мы всегда рады гостям нашего города. Пройдемте…
Девушка указала рукой в сторону стеклянной кабинки под первым номером. С потолка свисало неоновое табло, на котором красными буквами горело: «Только для иностранных гостей города». Левее высвечивалась надпись: «Только для приезжающих в город граждан страны». А еще левее: «Только для горожан». Собственно, весь периметр огромного зала был заставлен этими клетками из пуленепробиваемого стекла. Пассажиры поезда постепенно рассеивались кто куда, но ни один человек не вышел в город, минуя нужную ему кабинку. Кто-то справлялся со своим делом быстро, кто-то задерживался и, покидая свой проверочный (пропускной?) пункт, старался побыстрее оказаться за стенами гостеприимного вокзала.
Я неопределенно передернула плечами и покорно последовала за служащей. К моему крайнему удовлетворению мужики, сопровождавшие меня в колонне, чудесным образом куда-то испарились.
За деревянной и какой-то казенной стойкой, совершенно не соответствующей стилю здания из стекла и бетона, возвышался крупный мужик с абсолютно лысой головой. Определить его возраст было сложно. На вид дядьке можно было дать и тридцать, и сорок, и даже пятьдесят лет. И невзирая на его высокий рост и волевое лицо, он выглядел каким-то ординарным, безликим что ли.
Внимательно оглядев меня с ног до головы, мужчина поинтересовался:
– На каком языке желаете говорить? На французском, английском, немецком или по-китайски? А может по-арабски?
Произнося эти слова, служащий вокзала вставил в ухо какое-то устройство, и я сразу догадалась, что это миниатюрный переводчик.
– На русском, пожалуйста, – любезно ответила я и попыталась выдавить подходящую случаю улыбку.
– Документы, – выдал амбал.
Я подала паспорт. Мужчина бегло просмотрел его, а затем краем глаза зыркнул в монитор компьютера.
– Так может все-таки по-французски? Вы же прибыли к нам из Швейцарии, – то ли спросил, то ли констатировал факт мужик.
– Давайте говорить по-русски. Я родилась в этом городе и родную речь не забыла.
– Хорошо, – равнодушно согласился он. – Вы согласны принять чип?
– Какой чип? – удивилась я.
– Индификационный. Без него вы не сможете покинуть здание вокзала.
– Простите, но на границе меня не предупреждали ни о каком чипе.
– На границе в ваш паспорт внесли только все ваши биометрические параметры, что позволяет вам свободно передвигаться по стране. А чтобы находиться в нашем городе вам необходим еще микрочип. Это даст вам право находиться здесь, в Солнечногорске.
Я чуть не задохнулась от возмущения.
– Так да или нет? – ледяным голосом спросил мужчина.
– Да, – сдалась я без боя. (Не возвращаться же на самом деле назад, когда проделан такой длинный путь?).
– Хорошо.
Амбал подхватил документ и направился к закрытой металлической двери, располагавшейся позади него. Вернулся он довольно быстро. В одной руке мужчина держал мой паспорт, а в другой пистолет для вживления чипов.
– Дайте правую руку, пожалуйста, – заученно приказал блюститель порядка, если так можно было назвать этого гражданина.
Я безмолвно протянула руку, остро чувствуя смесь унижения и бессилия. Мужчина небрежно бросил паспорт на стол. Потом неторопливо выудил из нагрудного кармашка полиэтиленовый пакетик с чипом и белой прямоугольной пластинкой, сделанной из неизвестного мне синтетического волокна или сплава. Пластинка была очень похожа на тоненький и гибкий кусочек марли. Я начала подозревать, что это какое-то новое цифровое устройство. Но дядька, по всей видимости, не собирался пояснять мне его истинное предназначение.
В какой-то момент мне показалось, что этот неприятный тип с каким-то невероятным садизмом растягивает довольно простую и быструю процедуру, наслаждаясь моей беспомощностью и невозможностью остановить это издевательство. Садист, а по-другому его назвать я сейчас не могла, осторожно вытащил пластинку из пакетика, приложил ее к моему запястью и поднес к руке пистолет. Медленно нажимая на курок, он произвел выстрел. Ну… выстрел – это громко сказано. Это был тихий щелчок, загнавший мне под кожу невидимый чип и приклеивший к тыльной стороне запястья бесцветную пластинку. Я невольно вздрогнула, но ничего не почувствовала.
– Не снимайте пластину в течение суток. Это важно, – сказал служащий вокзала и добавил, стараясь придать своему голосу подобие радушия: – Мы всегда рады гостям нашего города.
Произнеся эту заученную избитую фразу, мужчина сразу же потерял ко мне всякий интерес. Теперь его взор был направлен на кого-то стоящего за моей спиной. Я схватила паспорт и поспешила к выходу, ощутив, что удушливая атмосфера вокзала не дает мне вздохнуть полной грудью и что-то похожее на гнев формируется внутри меня. И этот гнев, как шпион, выполняющий миссию на вражеской территории, до поры тихонько затаился, поджидая удобного момента, чтобы в один прекрасный день вырваться на волю и выполнить свое задание.
3.
Большие двери на фотоэлементе радушно распахнулись, выпуская меня в город беззаботного детства и счастливой юности. Мара стояла у крыльца, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Я сразу узнала подругу и к моему крайнему изумлению аватарка полностью соответствовала ее настоящей внешности. Невысокого роста, щупленькая, с рано поседевшей головой, она была по-прежнему красива той неброской красотой, которая была свойственна всем нашим женщинам. Только эта седина и глубокие скорбные складки у рта состарили ее лет на десять.
Я бросилась к любимой подруге и крепко ее обняла.
– Здравствуй, милая!
– Женечка, запомни, у нас бегать больше нельзя. Загребут. – Шепнула мне на ухо Мара, а потом громче добавила: – С приездом, дорогая! Как добралась? Как же я рада тебя видеть! А еще больше я рада тому, что ты все же решилась приехать к нам. Ну что, ко мне?
Я кивнула. Взявшись за руки как в старые добрые времена, мы направились к остановке. Меня переполняли эмоции. Мне так много хотелось рассказать и о многом расспросить мою подругу! Но Мара держалась как-то скованно, отстраненно. Она шла молча и я, поддавшись ее странному поведению, придержала язык за зубами. Казалось, что сейчас мы должны были бы болтать без умолку и, перебивая друг друга, живо делиться новостями, коих за последние годы накопилось немало. Но нет. Мы неторопливо шли к остановке и ни обмолвились ни словом.
На чистом, почти стерильном пятаке асфальта, люди тоже стояли практически молча. Только иногда доносились редкие реплики ни о чем. Горожане были опрятно одеты, мужчины гладко выбриты, а у женщин преобладали простые короткие стрижки.
Первое, что бросилось мне в глаза это то, что ни на остановке, ни на тротуаре напротив не было детей.
– Мара, а где дети? Почему я не вижу детей? Уже вечереет, погода теплая и по идее они должны бегать по улицам.
– Те, кто учится, находятся в школе до восьми часов. Потом школьников развозит по домам школьный автобус. А малышам и их родителям в это время суток запрещено появляться за пределами своих дворов. Ну… только в случае крайней необходимости, – тихо, чтобы нас не услышали люди, пояснила Мара, а затем вдруг нервно приказала: – Опусти голову! Быстро!
– Ты чего? – опешила я. – Почему я должна…
– Тише ты! Делай как я говорю, – прошептала Мара и слегка согнувшись, опустила глаза в землю. Что-то смутно зашевелилось в моей памяти. Но понять, что именно за мысль пробивается к моему сознанию у меня не было времени. Я последовала примеру подруги и опустила голову. Из-за слегка припущенных век, я повела глазами вправо и влево. Все, кто в эту минуту находился рядом с нами, так же стояли свесив головы. В следующее мгновение я отчетливо услышала легкое потрескивание и шум вентилятора. Я догадалась, что эти звуки издает маленький беспилотник. Дрон сделал пару кругов над остановкой и удалился в сторону железнодорожных путей. Послышались вздохи облегчения. Люди начали выпрямляться. Их речь стала активнее и чуть громче.
– Теперь можно поднять голову, – разрешила Мара.
– Да неужели? – съехидничала я и подняла глаза на подругу.
Ее лицо было спокойным, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. Мара хотела сказать что-то в ответ, но к остановке подкатил красивый зеленый троллейбус. Его округлые формы и внешний вид в целом, создавали приятное впечатление надежного и совершенного городского транспорта. Я не учуяла и противного запаха выхлопных газов. Понятно. Это троллейбус, работающий на электричестве. Впрочем, я давно привыкла к электротранспорту. Сама водила «Tesla» и была очень довольна работой своего электрокара. (Ну это так, к слову). Троллейбус двигался почти бесшумно, только открывающиеся двери издали тихий шипящий звук, больше напоминающий шелест шин об идеально ровное шоссе.
Мы вошли в светлый просторный салон. Низкий пол, кондиционер, чисто. Все, как и у нас. В салоне все сорок сидений были заняты молчаливыми и однообразно (довольно бедно по моим меркам) одетыми людьми. Когда троллейбус тронулся и проехал несколько метров, я вдруг сообразила, что в здании вокзала, на остановке и вот теперь в салоне было как-то уж очень тихо. Ни топота, ни смеха, ни громких разговоров и восклицаний. Словно здесь обитали не нормальные живые люди, а их подобия, тени, имитирующие жизнь. Да, было тихо, мирно и спокойно, как на кладбище. От этого сравнения и первых весьма странных впечатлений от любимого города, полученных буквально в первый час по прибытии, меня передернуло. И эти первые впечатления повергали меня в шок. Я не узнавала свой Неверск. Вроде бы привокзальная площадь та же, и старые дома, возведенные в прошлом веке те же; та же троллейбусная линия и тот же перекресток. Но что-то было не так, не правильно. Мое сознание пыталось охватить все и сразу, разложить все по старым, привычным с детства полочкам. Но сходу сделать какие-то умозаключения не получалось. Мне необходимо было время, чтобы докопаться до истины и все понять.
Тем временем Мара приблизилась к миниатюрному экранчику, прикрепленному к металлическому стержню в центре салона. Она достала из портмоне пластиковую карту и дважды коснулась ею экрана. На табло первый раз высветилось: «Личность установлена», а во второй раз: «Спасибо, оплачено за двоих. Можете следовать по назначению».
Конечно же с я интересом наблюдала, как эту процедуру проделали все вновь вошедшие пассажиры. Все происходило без суеты, толкотни, ругани и лишних слов. Люди выстроилась в аккуратную очередь, насколько это позволяло пространство салона и терпеливо дожидались возможности оплатить проезд. Я конечно с трудом представляла, как можно так культурно оплатить проезд в час пик, когда троллейбус забит до отказа. Но, возможно, мне еще представится возможность понаблюдать и за этим.
У меня же дома мы оплачивали проезд в городском транспорте раз в месяц. Это была совершенно мизерная плата. Чтобы поддержать город, некоторые мои друзья, да и я сама, делали этот ежемесячный взнос добровольно. Мы все имели свои машины и крайне редко пользовались общественным транспортом.
Мои размышления прервала Мара.
– Можно поставить сумку на пол. Это разрешено. Хотя нам не очень долго ехать, – вплотную придвинувшись ко мне, почти прошептала она. – Ты помнишь еще мой адрес?
– Ну конечно! И ты по-прежнему живешь в квартире родителей?
– Да. Мы с Павлом так и не смогли собрать денег на свое жилье. Все наши сбережения пропали после… – Мара запнулась и нехотя добавила: – После последней деноминации. И теперь восстановить прошлые запасы нереально.
Мне показалось, что подруга не совсем искренна со мной и за ее словами что-то кроется. Но я быстро откинула прочь странные подозрения и посочувствовала:
– Жаль. Очень жаль.
Немного отстранившись от меня, Гольская спросила чуть громче:
– Расскажи, как ты доехала?
Подруга сменила пластинку, и я не стала возражать. В двух словах я описала свое долгое путешествие. А спустя некоторое время из скрытого динамика раздался мелодичный женский голос: «Остановка. Улица Ленина. Выходя из салона не забывайте вещи». Я чуть не захохотала в голос. Надо же! Это название осталось прежним! Но Мара строго посмотрела на меня, и я подавила вырывающийся наружу смех. Хотя на самом деле мне было не смешно. Весь мир, за исключением стран десяти, уже давно осудил этот персонаж истории. Но по всей видимости в Элитарии по-прежнему чтили «вождя мирового пролетариата» и всячески сохраняли память о нем и его кровавых делах.
Мы вышли из троллейбуса и с сожалением отметили, что погода резко переменилась. Солнце скрылось за низкими тучами. Было тепло по-прежнему, но начал накрапывать довольно противный мелкий дождичек.
На хорошо знакомой мне улице все осталось по-старому. Только на огромном подсвеченном баннере, возвышавшемся у дороги, я прочла: «Мы все очень любим свою страну! Мы гордимся ее достижениями! Мы счастливы жить в Элитарии!»
Кричащие лозунги были наложены на чудесный летний пейзаж. Прекрасное чистое озеро с золотыми берегами, обрамленное ухоженными полями вызывало чувство покоя. На берегу озера стояла молодая пара и счастливо улыбалась. Мужчина держал на руках девочку со светлыми кудряшками. На вид девчушке было годика четыре. Нереально милый ребенок весело махал всем, кто проходил мимо кричащего баннера.
Заметив, что я с интересом рассматриваю рекламный щит, Мара пояснила:
– Картинки меняются один раз в месяц. Но надпись всегда остается прежней. – Гольская тяжело вздохнула и опасливо оглядевшись по сторонам, печально добавила: – Картинки на баннерах всегда очень красочные и яркие. Природа, красивые дома и счастливые люди… Ах, если бы все это соответствовало действительности!
– А что, разве это не так? – осторожно спросила я.
После короткого раздумья Мара неопределенно высказалась:
– Может быть… когда-нибудь… Но боюсь, не при нашей жизни.
Не обращая внимания на дождь, мы неспешно приближались к старой серой пятиэтажке. И несмотря на то, что дома квартала были выкрашены в разные цвета, ощущение серости все равно сохранялось. Возможно благодаря быстро сгущающимся сумеркам, а возможно из-за усиливающегося дождя. Мы быстро промокли и хотели поскорее оказаться в тепле уютной квартиры Гольских.
Мое подсознание по-прежнему фиксировало все произошедшие здесь перемены. Чистота на дорожках и тротуарах, доведенная до стерильности. Аккуратно подстриженные кусты у металлических низких заборчиков. Спиленные под корень старые деревья и совсем еще юные, не так давно высаженные березки и топольки. Разноцветные пустые скамейки у подъездов. Редкие, чем-то озабоченные прохожие и соседи, выгуливающие своих собак в строго отведенном месте. А еще маленькие детские площадки с невысокими металлическими горками и крохотными песочницами под скукоженными грибками.
А моя упрямая память снова и снова возвращала меня в счастливую пору детства и юности, когда все было ярко, живо, шумно и весело. Мужики, играющие в домино в красивой беседке, позволяющие себе время от времени нецензурные выражения. Молодые мамаши с колясками, громко обсуждающие какое детское питание лучше. Детвора, беспрерывно бегающая по двору, забавляясь игрой в пятнашки, прятки или в безобидную войнушку. И сварливые старушки, сидящие на скамейках и беззлобно обсуждающие проходящих соседей и особенно девиц на выданье.
«Старею, наверное,» – подумала я и взглянула на окна дома Гольских. В некоторых окнах уже был зажжен свет. На втором этаже третьего подъезда распахнулась балконная дверь. В лоджии появился Пашка Гольский и приветливо замахал нам рукой. Я тоже махнула ему в ответ, а Мара улыбнулась. Впервые с момента нашей встречи она улыбалась искренне и счастливо, а из ее глаз струилась безмерная любовь и нежность.
– Пашке не терпится с тобой встретиться. Ты даже и представить себе не можешь как мы рады твоему приезду.
– И я рада, что приехала, – искренне сказала я. И это была чистая правда.
4.
Наконец мы оказались под спасительным навесом подъезда. Мара приблизила правое запястье к экрану домофона. Металлическая дверь легко и приветливо распахнулась, и мы вошли в тускло освещенный подъезд. В нос сразу же ударил резкий кислый запах. Это была помесь прокисших вчерашних щей, жареной на дрянном масле рыбы, застарелой плесени и мокрых тряпок. А еще я не уловила запаха сигаретного дыма, который, насколько я помнила, всегда висел в подъезде Мары. На подоконниках довольно чистых этажных окон не наблюдалось ни пепельниц, ни традиционных банок с окурками. Стены подъезда, выкрашенные дешёвой масляной краской в темно-зеленый цвет, удручали и давили на мозг. В подъезде было чисто, почти стерильно. Даже перила лестницы казались свежевымытыми. На ступенях кое-где были заметны потеки воды. Видимо кто-то совсем недавно делал здесь уборку, потому запах мокрой грязной тряпки был столь сильным.
– Как у вас чисто! – воскликнула я и похвалила: – Твои соседи большие молодцы! Очень хорошо следят за порядком, не то что во времена нашей молодости…
– Да уж… – неопределенно хмыкнула подруга и горько улыбнулась. – Только это не наша заслуга. За чистоту в помещениях и на улицах отвечают совсем другие люди.
– Уборщики? Дворники?
– Послушники, – неохотно ответила Мара.
– Кто-кто? – не поняла я.
– Послушники, – повторила подруга и в ее голосе я услышала нотки боли.
– А кто они, эти послушники?
– Потом расскажу, – отмахнулась Мара и с облегчением произнесла: – Вот мы и дома.
На площадке второго этажа, широко улыбаясь, стоял сам хозяин дома. Паша Гольский был когда-то очень красив. Яркий брюнет с ясными голубыми глазами, он был широкоплеч, высок (где-то под метр девяносто) и невероятно обаятелен. Все вместе, да плюс спортивная гибкая фигура, делали Пашку просто неотразимым для нас, девчонок, только вступающих во взрослую жизнь. В ту далекую пору мы искали приключений, новых впечатлений и знакомств. Но самое главное – первой любви и, естественно, секса и чувственных наслаждений.