Последний подкаст

© Альтер М., 2026

ISBN 978-5-0070-1312-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая: «Голос из пустоты»

Тишина в студии звукозаписи стоит особенная. Не бытовая, не та, что наступает в три часа ночи в пустой квартире, когда слышно, как на кухне капает из крана. Здесь тишина была рукотворной, спрессованной слоями поролона, запертой в войлочных панелях и тяжелых шторах из звукопоглощающего бархата цвета запёкшейся крови. Воздух пахнет пылью, разогретым металлом ламп и чужим дыханием, которое, кажется, впиталось в микрофонную сетку ещё с прошлых записей.

Марта Громицкая поправила наушники. Потертый кожзам амбушюров привычно сдавил виски. Перед ней на столе лежал мятый блокнот, испещренный заметками, сделанными торопливым, нервным почерком. Красная ручка, синяя ручка, карандаш с обгрызенным кончиком. Она провела кончиком пальца по строчке: «Дело №78-ОФ. Убийство Анны Ремезовой. 1998 год. Найдена в овраге у Красного ручья. Ключевая улика: пуговица от кителя военно-воздушных сил, размер пуговицы не соответствует кителю подозреваемого».

Где-то там, за стеклом аппаратной, маячила фигура звукорежиссёра Ильи. Он что-то колдовал с ползунками на пульте, и в наушниках Марты то возникал, то пропадал низкий, утробный гул, похожий на стон перекрытий старого дома. Марта постучала ногтем по микрофону. Звук отозвался в динамиках сухим щелчком.

— Илья, земляной червь у тебя в кабеле? — спросила она, не поворачивая головы. Голос её, поставленный и глубокий, чуть хрипловатый от выкуренных накануне сигарет, прозвучал в этом склепе особенно одиноко.

Илья поднял голову. Сквозь двойное стекло было видно, как он криво усмехнулся и показал большой палец.

«Последний подкаст». Так называлась её передача. Ирония названия заключалась в том, что «последним» он становился не для неё, а для тех, о ком она рассказывала. «Холодные дела», висяки, глухари. Жизни, оборванные на полуслове и погребенные под слоями архивной пыли в недрах областного управления внутренних дел. Марта занималась этим уже шесть лет. Три года на городском радио, где её гоняли с эфира ради рекламы мебельного салона, и три года в собственном подвале, арендованном за копейки у полузаброшенного дома культуры имени Первого съезда писателей.

Сегодня она собиралась говорить о Ремезовой. Дело было не самым громким, но цепляло Марту своей бытовой, тягучей беспросветностью. Девушка возвращалась с дискотеки в клубе «Эра», её нашли спустя две недели. Причину смерти установить не удалось из-за сильных гнилостных изменений тканей. И только пуговица с орлом, зажатая в костях пальцев левой руки, говорила о том, что перед смертью она боролась. И что её убийца, вероятно, был человеком военным.

Марта набрала в лёгкие побольше воздуха, представила лицо Анны Ремезовой с черно-белой фотографии в деле — широко расставленные глаза, наивная челка до бровей, — и нажала кнопку записи.

— Темнота имеет свойство хранить секреты, — начала она низким, почти интимным шепотом, от которого у постоянных слушателей мурашки бежали по коже. — Но темнота подвала, в котором работаю я, ничто по сравнению с той чернильной мглой, что скрывает овраг у Красного ручья. Там, среди пожухлой листвы и ржавого железа, в августе девяносто восьмого закончилась жизнь Анны Ремезовой. И началось дело, которое не раскрыто до сих пор.

Она говорила долго. Время в студии текло иначе. Минутная стрелка на настенных часах, казалось, приклеилась к цифре «четыре». Марта читала протокол осмотра места происшествия, смакуя страшные канцеляризмы: «трупное окоченение разрешено частично», «кожные покровы имеют зеленовато-бурый оттенок», «в области запястья обнаружен след сдавливания тупым предметом, предположительно веревкой». Она описывала пуговицу. Маленькую, латунную, с двуглавым орлом, но без звезды. Форменная, но не уставная. Илья в аппаратной добавил эха, и её слова «Красный ручей» повисли в наушниках долгим, затухающим отзвуком.

Она уже подводила выпуск к концу, когда взгляд её упал на экран ноутбука, стоявшего сбоку от микрофона. Марта держала его открытым для просмотра почты и сообщений от слушателей. Обычно там мелькали уведомления о донатах или скупые комментарии в чате трансляции. Но сейчас в правом нижнем углу висело новое оповещение. Оно было выделено жирным шрифтом почтовой программы.

Тема письма была пуста.

Отправитель значился как «Анонимный пользователь» с адресом, представлявшим собой бессмысленный набор цифр и букв в домене временной почты.

Марта нахмурилась. Отвлекаться во время записи было дурным тоном, она сама себя за это корила, но пустой заголовок всегда её нервировал. Пустота — это приглашение заглянуть внутрь, а заглядывать в неизвестность, занимаясь её ремеслом, было профессиональным неврозом.

— …И пока управление внутренних дел ставит на этом деле гриф «приостановлено», — говорила она в микрофон, голос звучал ровно, но кончик курсора мыши уже подрагивал на кнопке «Открыть», — мы с вами знаем: у мертвых нет срока давности. С вами была Марта Громицкая. Услышимся через неделю. И помните: тишина — лучший свидетель.

Она выключила микрофон. Стянула наушники. Волосы, собранные в небрежный пучок, тут же рассыпались по плечам. В наступившей тишине зазвенело в ушах, как это всегда бывает после часа, проведенного под давлением звуковых волн. Илья уже возился в аппаратной, сохраняя треки.

Марта щелкнула мышкой. Письмо раскрылось.

Текста в теле письма не было. Ни одного слова. Ни «здравствуйте», ни «спасибо за выпуск». Только вложение. Файл с ничего не говорящим названием: «Запись_О1.мп3».

— Мусор, — пробормотала Марта вслух, но рука сама потянулась к мышке, чтобы увеличить окно плеера.

Файл весил почти тридцать мегабайт. Для обычного голосового сообщения, записанного на диктофон, это было много. Слишком много. Такой вес обычно говорит о хорошем, студийном качестве или о длительности записи не менее получаса.

В аппаратную вошел Илья. Он был высоким, немного сутулым молодым человеком с вечно сонным взглядом и неопрятной бородой, в которой запутались крошки от съеденного полчаса назад печенья.

— Шеф, все готово. Чистый звук. На финале про тишину я наложил реверберацию, слушается как завещание вампира. Прям жуть. Народ в чате доволен, говорят, ты их сегодня до чертиков напугала.

— Подожди, — Марта подняла палец, не глядя на него. — Тут прислали… что-то.

Она нажала «Воспроизвести».

Первые десять секунд была только тишина. Но не студийная, мертвая тишина, к которой привыкла Марта, а живая. Фонограмма дышала. Был слышен едва уловимый гул ветра и далекий, ритмичный скрип. Казалось, ветер раскачивает что-то тяжелое на ржавых петлях. Затем раздался звук шагов. Шаги были осторожными, но не крадущимися. Так ходит человек, который не хочет шуметь в лесу или в заброшенном здании, но при этом знает дорогу. Под ногами хрустело то ли стекло, то ли гравий.

Марта прибавила громкость. Динамики ноутбука, конечно, были слабоваты для профессионального уха, но и их хватило, чтобы понять — запись велась с очень хорошего, дорогого микрофона. Каждый шорох был объемным, тактильным.

— Илья, сядь, — коротко бросила она.

Илья, почувствовав напряжение в её голосе, придвинул крутящийся стул и сел рядом, заглядывая в экран.

А на записи тем временем раздался голос. Это был мужской баритон, немного уставший, с легкой сипотцой, словно человек недавно проснулся или, наоборот, долго не спал.

— Двадцать шестое октября. Время… — на секунду воцарилось молчание, слышалось только дыхание в микрофон, — время двадцать три часа семнадцать минут. Я на месте. Объект один.

Марта перевела взгляд на Илью. Тот пожал плечами, но в его глазах уже читался интерес. Похоже было на запись наблюдения или на аудиодневник какого-то маргинала.

— Температура воздуха около четырех градусов по Цельсию, — продолжал голос. — Влажность высокая. Идет дождь со снегом. Видимость нулевая. Фонарь почти не берет эту взвесь.

Действительно, на записи слышалось, как капли воды — тяжелые, смешанные с ледяной крупой — барабанят по ткани. Вероятно, по капюшону куртки. Человек двигался дальше. Скрип усилился. К шагам добавилось тяжелое, натужное дыхание. Марта вдруг поймала себя на мысли, что дышит в такт этому звуку, и ей стало не по себе. Она одернула себя.

— Визуальный контакт с объектом установлен, — в голосе говорившего появилась стальная нотка. — Дистанция… метров пятьдесят. Он стоит на месте. Фигура статична. Мне кажется, или он смотрит прямо сюда?

Илья нервно хохотнул.

— Розыгрыш? Ребята с «Могильного радио» балуются? Конкуренты?

— Тише! — шикнула Марта.

На записи человек резко выдохнул. Судя по звуку, он присел или пригнулся. Стало слышно, как часто и гулко бьется его сердце. Нет, это не сердце. Это стук крови в висках, переданный чувствительным микрофоном. Человек боялся. Очень боялся. И страх этот был настоящим, не поддельным. Марта за шесть лет работы с материалами допросов и последними интервью жертв научилась отличать игру от неподдельного ужаса. Игра всегда чуть более экспрессивна. Здесь же была та самая парализующая, животная паника, когда голос падает до шепота, а дыхание становится поверхностным и частым.

— Господи… — прошептал голос в записи. — Оно двинулось. Нет, не двинулось. Оно… оно вытянулось. Тень стала длиннее. Но предметы не отбрасывают тени навстречу свету фонаря.

Звук шагов возобновился, но теперь это были шаги назад. Человек пятился. Марта услышала, как что-то звякнуло — возможно, он задел металлическую арматуру. Запись дрогнула, микрофон потерся о грубую ткань.

— Чёрт, чёрт, чёрт… — забормотал он, и этот отчаянный, бытовой испуг подействовал на Марту сильнее любых криков.

И тут раздался звук. Марта вздрогнула всем телом и инстинктивно дернула штекер наушников из ноутбука, чтобы звук пошел на внешние колонки студийного монитора, стоявшего под потолком. Звук ударил по комнате, отразившись от звукоизоляции.

Это был голос. Второй голос. Но он не принадлежал человеку.

Он раздался не из горла — это было очевидно. Звук пришел словно из земных недр, пропущенный через толщу воды и песка. Низкий, вибрирующий, состоящий из инфразвука, который ухом не воспринимается как слово, но мозгом — как команда. Марта не могла разобрать, что именно произнес этот голос. Он не был русским, не был английским, не был похож ни на один язык, который она когда-либо слышала. Это было похоже на протяжный стон ветра в печной трубе, которому вдруг придали артикуляцию. «Хррр-уууу-гггхх».

Илья зажал уши ладонями. Его лицо побледнело.

— Выруби, Марта, у меня башка сейчас лопнет!

Но Марта не могла пошевелиться. Она смотрела на значок плеера, где бежала секундная дорожка. Человек на записи больше не говорил. Он кричал. Крик перешел в захлебывающийся хрип. Звук удара. Тяжелого, влажного, словно уронили мешок с мокрым бельем на бетонный пол. Затем звук волочения. Что-то тяжелое тащили по гравию. Секунд пять. Десять. Тишина.

Марта почувствовала, как на лбу выступил холодный пот. Руки, лежащие на клавиатуре, дрожали. Ей казалось, что в студии стало холоднее градусов на пять, хотя отопительная батарея под столом грела так, что обычно у неё ныли колени.

Запись продолжалась. Прошло еще двадцать три секунды абсолютной тишины. Ни ветра, ни дождя. Будто выключили звук во всем мире. А затем, когда Марта уже готова была выдохнуть, полагая, что запись окончена, раздался последний звук.

Тот же голос. Тот же владелец баритона с сипотцой. Но теперь он звучал иначе. Мертво. Словно говорила плохо настроенная телефонная трубка. Дикция стала четкой, пугающе медленной, лишенной всяких человеческих интонаций. Так мог бы говорить автоответчик в морге.

— Марта Громицкая. Вы слушаете это сообщение завтра, двадцать седьмого октября, в девять часов четырнадцать минут утра.

Внутри у Марты всё оборвалось. Упало и разбилось где-то в районе желудка ледяным крошевом.

— Ваше любопытство убьет вас.

Запись оборвалась. Плеер остановился. В студии воцарилась та самая войлочная, стерильная тишина, которая теперь казалась уже не профессиональной средой, а саваном.

Марта смотрела на экран, не в силах отвести взгляд. Илья медленно опустил руки. Губы у него тряслись.

— Это… это что за хрень была? — выдохнул он. — Какой-то нейросетевой пранк? Глубокая подделка голоса?

Марта молчала. Она снова нажала на вложение, чтобы посмотреть свойства файла. Пальцы не слушались, попадали мимо клавиш. Ей хотелось верить, что это чья-то злая, очень талантливая и продуманная шутка. В конце концов, у её подкаста есть слушатели с нездоровой психикой. Месяц назад ей прислали куклу вуду с рыжими волосами и воткнутыми в область сердца спичками. Она тогда просто выбросила куклу в мусорку, посмеявшись над глупостью анонима. Но это… это было другое.

Свойства файла открылись. Марта пробежала глазами по строчкам метаданных. Обычно в таких файлах сохраняется дата создания, модель устройства. Иногда даже координаты, если запись велась на телефон с включенной геолокацией.

Дата создания: 27.10.2026 09:12.

Дата изменения: 27.10.2026 09:13.

Марта отшатнулась от стола так, что кресло отъехало на полметра и стукнулось спинкой о стену.

— Илья, какое сегодня число? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, доносящимся откуда-то из глубины трубы.

— Двадцать шестое, — ответил Илья, заглядывая в свой телефон. — Двадцать шестое октября. Девять вечера. Мы записывали выпуск.

— А в свойствах файла стоит завтрашнее утро, — сказала Марта. Слова царапали горло.

Илья подошел ближе, вгляделся в экран.

— Сбой часов на том устройстве. Или часовой пояс кривой. Ерунда, Март. Техника врет постоянно. У меня в машине регистратор каждый раз после мороза сбрасывается на двухтысячный год.

Марта отрицательно покачала головой. Она снова открыла плеер и прокрутила запись на самый конец. Остановилась на последней фразе. Включила.

«…в девять часов четырнадцать минут утра. Ваше любопытство убьет вас».

Она закрыла глаза. Голос звучал в голове, отражаясь эхом от черепной коробки. Ей вдруг вспомнилась Анна Ремезова. Пуговица с орлом, зажатая в истлевших пальцах. Журналистское чутье, которое дремало под слоем усталости и скепсиса, вдруг взвыло пожарной сиреной. Марта всегда искала закономерности там, где другие видели хаос. Она строила свою карьеру на том, что связывала несвязуемое: отпечаток протектора у лесной дороги и банковский счет чиновника. Сейчас же она чувствовала, что между её студией, этой жуткой записью и где-то там, в мокрой октябрьской ночи, существует прямая, раскаленная нить. И если потянуть за неё, можно вытащить нечто такое, что лучше оставить лежать на дне.

— Слушай, — Илья нарушил тишину, его голос звучал нарочито бодро, так говорят с душевнобольными, чтобы не спровоцировать припадок. — Давай я сейчас сохраню треки, выключу свет, и мы пойдем отсюда. Кофе выпьем. В «Штольне» еще открыто. Там тепло, люди. Забудем этого городского сумасшедшего.

— Нет, — Марта открыла глаза. Взгляд её стал жестким, колючим. — Открой мне битность записи. Я хочу посмотреть спектрограмму.

— Марта, это бесполезно. Даже если это не пранк, то…

— Открой, — перебила она.

Илья тяжело вздохнул и сел за основной пульт в аппаратной. Студия и аппаратная разделялись стеклом, но сейчас Марта встала и перешла к нему. В аппаратной пахло пыльным железом и дешевым трубочным табаком, который Илья изредка курил в вытяжку. Он загрузил файл в профессиональный звуковой редактор. На большом мониторе развернулась волновая форма. Сначала шла ровная линия фона, затем пики шагов и дыхания.

— Смотри, — Илья ткнул пальцем в экран. — Вот здесь его голос. Частоты обычные, речевой диапазон. Гармоники нормальные. А вот тут…

Он выделил фрагмент с потусторонним звуком. Там, где на слух Марты был лишь низкий гул и неразборчивый рык, на спектрограмме творилось нечто невообразимое. Частоты уходили в инфрадиапазон, ниже двадцати герц, и одновременно взлетали до ультразвука, запредельного для любого стандартного микрофона. Линии вибрировали, создавая странный, почти симметричный узор, похожий на застывшую рябь на воде от брошенного камня. Но самым страшным было то, что в пике этого «рыка» на спектрограмме четко читались буквы. Не модуляция, не случайные всплески. Это были очертания кириллических букв, как будто кто-то выжег их раскаленным прутом по спектру частот.

М. А. Р. Т. А.

Илья медленно убрал руку с мыши, будто боялся обжечься.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Звук не может рисовать буквы. Это какой-то вирус. Шифровка. Или я схожу с ума.

Марта почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Воздух в аппаратной стал вязким, как кисель. С улицы, через вентиляционную шахту, донесся далекий, заунывный вой автомобильной сигнализации. Ей вдруг показалось, что этот вой ритмически повторяет тот самый инфразвуковой мотив с записи.

Она выпрямилась. Нужно было действовать, иначе она просто растворится в этом липком, парализующем страхе. Марта Громицкая не была героиней. Она была журналисткой с неустроенной личной жизнью, хроническим гастритом и ипотекой за двушку на окраине. Но у неё было одно качество, которое заменяло ей и храбрость, и интуицию — упрямство. Осознание того, что её назвали по имени, разозлило её гораздо сильнее, чем напугало.

— Копию записи скинь мне на почту и на флешку, — приказала она, направляясь к вешалке за своим пальто. Движения её были резкими, отрывистыми. Она застегнула пуговицы, обмотала шею грубым шерстяным шарфом. — Я еду домой.

— Может, тебя проводить? — Илья выглядел потерянным и испуганным. Ему было двадцать четыре, и он пришел в подкаст, чтобы сводить звук, а не для того, чтобы видеть дьявольские письмена на спектрограмме.

— Не надо. Я на машине, — бросила она и вышла в коридор.

Подвал Дома культуры имени Первого съезда писателей представлял собой лабиринт из обшарпанных стен, выкрашенных зеленой масляной краской до уровня плеча. Лампы дневного света мерцали с частотой, вызывающей мигрень. Шаги Марты гулко отдавались под сводчатым потолком. На улицу вела тяжелая, обитая дерматином дверь с ржавыми разводами, напоминавшими подтеки крови. Марта толкнула её плечом.

Октябрьская ночь встретила её ледяной пощечиной. Моросил тот самый дождь со снегом, о котором говорил голос на записи. Крупные, мокрые хлопья падали на лицо, смешиваясь с каплями воды. Фонарь над крыльцом качался на ветру, и тени от голых ветвей старого тополя метались по асфальту, корчась в беззвучном танце. Марта вспомнила фразу: «Оно вытянулось. Тень стала длиннее». Она поежилась и быстро зашагала к своей машине — старенькому серебристому седану, припаркованному в двадцати метрах от входа, под знаком «Остановка запрещена».

Машина встретила её запахом сырости и освежителя воздуха «Аромат нового авто». Марта села за руль, включила зажигание. Мотор завелся не с первого раза, стартер проскрежетал что-то жалобное. Печка загудела, гоня по салону холодный воздух. Она включила свет в салоне и достала телефон.

Нужно было убедиться. Убедиться, что это шутка. Или что это не шутка. Она открыла приложение почты. Письмо всё еще висело в папке «Входящие». Адрес отправителя — бессмысленная мешанина. Марта нажала «Переслать», вбила адрес знакомого специалиста по кибербезопасности из газеты «Вечерний город», бывшего оперативника отдела «К», который занимался преступлениями в сфере высоких технологий. В поле «Тема» она написала только: «Валера, срочно. Пролей свет».

Она нажала «Отправить». Экран телефона мигнул. Сообщение ушло. И в ту же секунду фары машины погасли. Свет в салоне погас. Печка умолкла. Тишина навалилась разом, плотная, как ватное одеяло. Марта осталась сидеть в кромешной темноте, наедине с шумом ледяной крупы, барабанящей по крыше автомобиля.

Она судорожно нажала кнопку запуска двигателя. Никакой реакции. Аккумулятор будто вынули. Телефон в её руке тоже погас и, сколько она ни жала на кнопку включения, не подавал признаков жизни. Только черный прямоугольник стекла и металла.

В этот момент снаружи, со стороны пассажирской двери, раздался звук. Тот самый, из записи. Скрип. Будто ржавую петлю раскачивает ветер. Но ветра не было — была лишь звенящая, неподвижная сырость. Марта медленно, одеревеневшей шеей, повернула голову вправо.

За мокрым стеклом автомобиля стояла тьма. Не просто ночь. Тьма сгущалась в фигуру. Высокую, непропорционально вытянутую вверх, словно человек стоял на ходулях, но очертания плеч и головы были смазаны, как на плохом фотоснимке. Фигура не двигалась. Оно просто стояло и, как казалось Марте, смотрело сквозь стекло прямо в её расширенные от ужаса зрачки.

Марта хотела закричать, но голосовые связки словно приклеились к гортани. Она смогла издать лишь сиплый, жалкий выдох. Ей казалось, что время остановилось. Прошла минута или вечность.

А затем фигура за стеклом моргнула. Не веками — у неё не было видимых глаз. Просто на том месте, где у человека должен быть лоб, проявилось и тут же исчезло тусклое, болотное свечение. А затем тьма отступила. Не рассеялась, а именно отступила, словно сделав шаг назад в завесу дождя. Вспыхнул свет в салоне. Заработала печка. Фары ударили лучами в бетонную стену трансформаторной будки. Двигатель тихо урчал на холостых оборотах.

Телефон в руке Марты завибрировал, заставив её вздрогнуть и выронить его на колени. На экране высветилось уведомление о новом письме. Дрожащими пальцами она подняла телефон. Это был ответ от Валеры. Тот самый, что она послала тридцать секунд назад, когда машина была мертва. Письмо было коротким.

«Марта, ты где это взяла? Немедленно удали. Код в метаданных — это не аудиофайл. Это исполняемый скрипт, завязанный на системное время. Судя по логам, файл создан завтра в 09:13. Я такое видел только в протоколах у ребят из госбезопасности. Откуда у тебя голос покойника? Удали всё к чёртовой матери».

Марта перечитала последнюю фразу три раза. «Голос покойника». Она вдруг вспомнила, как звучал баритон в самом конце записи. Мертво. Словно из телефонной трубки.

Она зажмурилась, пытаясь унять дрожь в руках. Когда она открыла глаза, на лобовом стекле, прямо перед водительским сиденьем, изнутри, со стороны салона, выступила надпись. Буквы были начертаны инеем, который быстро таял, оставляя влажные дорожки, похожие на слезы.

«Завтра в 09:14. Красный ручей».

Иней растаял через три секунды, оставив на стекле лишь разводы. Марта вцепилась в руль побелевшими пальцами. Красный ручей. Тот самый овраг, где в девяносто восьмом нашли тело Анны Ремезовой. Дело, о котором она рассказывала сегодня вечером. Дело, которое она, сама того не ведая, разбудила своим голосом.

Она посмотрела на часы на приборной панели. Стрелки показывали 23:47. Двадцать шестое октября.

До двадцать седьмого октября, девяти часов четырнадцати минут утра, оставалось меньше десяти часов. До места, которое указывала ледяная надпись, было сорок минут езды по ночной трассе.

Марта резко вывернула руль, выезжая с парковки на пустую дорогу. Шины взвизгнули на мокром асфальте. Она не знала, зачем едет туда. Она ехала не для того, чтобы предотвратить убийство. Она ехала, чтобы узнать, чей труп будет лежать завтра утром в овраге у Красного ручья. Ведь она сама уже видела лицо этого человека. Она слышала его последние слова. И она знала, что он умрет именно из-за неё.

Ведь его последней фразой, обращенной к диктофону, было её имя.

Где-то в темноте ночного города, в подвале опустевшего Дома культуры, компьютер в студии звукозаписи сам собой включился. На мониторе зажглась полоса загрузки. Файл «Запись_О1.мп3» начал воспроизводиться снова, но уже без участия человека. Низкий, вибрирующий гул заполнил пустую студию, и штукатурка на стенах пошла мелкими трещинами, словно само здание съёживалось от ужаса.

Марта же летела по пустынному шоссе навстречу рассвету, еще не зная, что ключи от её собственной судьбы уже лежат в кармане мертвеца из завтрашнего дня.