- -
- 100%
- +
Он не знал. Но он должен был попробовать.
Вечером он вышел во двор с канистрой бензина и коробком спичек. Он спрятал их в кустах у первого подъезда. Бабушка сидела на лавочке. Она была одна. Увидев его, она улыбнулась.
— Пришёл, — сказала она. — Я знала. Ты готов?
— Я отказываюсь, — сказал Илья. — Третий раз. Слышите? Я отказываюсь.
Бабушка посмотрела на него. Улыбка исчезла с её лица. Глаза стали тёмными, как два колодца.
— Третий раз, — повторила она. — Ты уверен?
— Уверен.
Она встала. Медленно, тяжело. И вдруг Илья увидел, что она не такая уж и маленькая. Она выросла. Нет, не выросла — она просто перестала притворяться. Её пальто распахнулось, и под ним было что-то другое. Не тело. Что-то тёмное, шевелящееся, как клубок змей. И запах — запах гари, старой бани, горелого мяса. Илья отшатнулся.
— Ты отказываешься, — сказала она, и голос у неё был уже не бабушкин. Низкий, скрипучий, как несмазанная дверь. — А мать твоя? Она тоже отказывается? Смотри.
Она махнула рукой, и в окне их квартиры загорелся свет. Илья увидел мать. Она стояла посреди кухни и держалась за сердце. Лицо у неё было синее. Она открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, и не могла вдохнуть.
— Мама! — крикнул Илья и бросился к подъезду.
— Стой! — рявкнула бабушка. — Один шаг — и она умрёт. Ты слышишь? Я не шучу. Ты отказался трижды. Теперь моя очередь. Ты думал, что можешь просто отказаться и уйти? Нет, Илюшенька. Так это не работает. Ты отказываешься — я забираю. Но не тебя. Тебя я не могу. Ты чистый. Ты не брал. А мать твоя — она брала. Она мне уже год платит. Так что выбирай: или ты берёшь конфету и становишься моим, или я забираю мать. Сейчас. Навсегда.
Илья застыл. Он смотрел на окно, где мать задыхалась, и не мог двинуться с места. Он знал, что бабушка не блефует. Он знал, что она может. И он знал, что у него нет выбора. Он должен взять конфету. Или мать умрёт.
Но баба Нюра сказала: «Не соглашайся ни за что». А бабушка сказала: «Третий раз самый трудный». И вот он, третий раз. И он не может отказаться. Потому что на кону жизнь матери.
Илья опустился на колени. Прямо там, на холодном асфальте, под фонарём, у лавочки. И сказал:
— Я согласен. Дайте конфету.
Бабушка улыбнулась. И в этой улыбке было столько торжества, что Илье стало страшно. Она достала из кармана конфету. Протянула ему. Он взял. Фантик был холодный, как лёд. Илья развернул его. Внутри была карамель, тёмная, почти чёрная. Пахла мятой и полынью.
— Ешь, — сказала бабушка. — И всё будет хорошо.
Илья поднёс конфету ко рту. И в этот момент в окне первого подъезда загорелся свет. Баба Нюра стояла у окна и смотрела на него. Она что-то кричала, но он не слышал что. Он только видел, как она машет руками и показывает на что-то за его спиной.
Илья обернулся. И увидел, что на лавочке, рядом с бабушкой, сидит ещё кто-то. Маленький, сгорбленный, в тёмном. Он был почти невидим, как тень. Но Илья его видел. Это был мальчик. Лет семи. Светловолосый, в куртке с капюшоном. Он сидел и смотрел на Илью. И улыбался.
Это был сын Артёма. Тот самый мальчишка, которого бабушка забрала сегодня утром. Он был здесь. Внутри неё. И он смотрел на Илью, как смотрят на нового друга.
Илья понял: если он съест конфету, он станет таким же. Он будет сидеть на этой лавочке. И внутри него будут дети. И он будет их есть. И ему будет всё равно.
Он опустил руку. Конфета осталась лежать на ладони.
— Нет, — сказал он. — Я не буду.
Бабушка перестала улыбаться.
— Ты слышал, что я сказала? Мать умрёт.
— Нет, — повторил Илья. — Не умрёт. Потому что я знаю твоё имя.
Бабушка замерла.
— Ты не посмеешь.
— Мясник, — сказал Илья.
Слово упало в тишину, как камень в воду. Бабушка закричала. Не по-человечески — высоко, визгливо, как рвётся железо. Она схватилась за голову, и её лицо поплыло, как воск. Пальто распахнулось, и из него хлынуло что-то тёмное, дымное, с запахом гари. Илья отшатнулся. Конфета выпала из его руки и покатилась по асфальту.
А в окне третьего подъезда мать Ильи сделала вдох. Глубокий, судорожный, но вдох. И осела на пол, живая.
Бабушка — или то, что от неё осталось, — корчилась на лавочке. Она уменьшалась, сжималась, как горящая бумага. Илья смотрел на это и не мог двинуться с места. А потом он вспомнил про бензин. Про спички. Про то, что нужно сжечь лавку.
Он бросился к кустам, выхватил канистру, плеснул бензином на лавочку. Бабушка закричала ещё громче, но он не слушал. Он чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул сразу, ярко, жадно, как будто ждал этого много лет.
Лавочка горела. Бабушка горела. Двор был пуст. Только окна светились, и в них стояли люди — Вера Петровна, Артём, Колька, баба Нюра. Они смотрели на огонь и молчали.
Илья стоял и смотрел, как горит его прошлое. Как горит то, что держало этот двор. Как горит Мясник.
А потом огонь погас. На асфальте осталась горка пепла. Илья наклонился, зачерпнул пепел рукой и развеял по ветру. Пепел полетел, закружился, исчез.
Двор был пуст. Лавочки не было. Бабушки не было. Только фонарь горел, как всегда, ровно и ярко.
Илья пошёл домой. Мать сидела на полу на кухне и плакала. Он обнял её и не отпускал до утра.
А утром во дворе появилась новая лавочка. Кто-то поставил её ночью. И на ней, в тени клёна, сидела старуха в сером платке. Она улыбнулась Илье и помахала рукой.
Илья не удивился. Он знал, что так будет. Мясник не умирает. Он просто ждёт. И теперь он ждал снова.
Но Илья был готов. Он знал имя. И он знал, что делать.
Он подошёл к лавочке и сел рядом.
— Здравствуй, бабушка, — сказал он. — Давай поговорим.
Глава 3. Новая лавочка
Илья сидел рядом с бабушкой и чувствовал, как холод от дерева проникает сквозь куртку, сквозь кожу, прямо в кости. Лавочка была новая, свежепокрашенная, но краска уже успела покрыться утренней изморосью, и под пальцами она казалась скользкой, как рыбья чешуя. Бабушка сидела на своём обычном месте, сложив руки на коленях, и молчала. Она не улыбалась. Не смотрела на него. Просто сидела и смотрела прямо перед собой, на детскую площадку, где ветер гонял по асфальту смятый фантик от конфеты.
— Я думал, вы исчезнете, — сказал Илья. — После того, как я произнёс имя. После того, как я всё сжёг.
Бабушка медленно повернула к нему голову. Лицо у неё было другое. Не то чтобы совсем чужое — те же морщины, те же светлые глаза, тот же серый платок. Но что-то в нём изменилось. Как будто изнутри подтянули ниточку, и все черты сдвинулись на полмиллиметра. Улыбка ушла. Взгляд стал тяжелее, глубже. И ещё — она выглядела старше. Намного старше, чем вчера. Как будто за одну ночь она постарела на десять лет.
— Я и не исчезла, — сказала она. Голос был тихий, хриплый, без той елейной мягкости, которая была раньше. — Ты думал, что сжёг меня? Ты сжёг лавку. Деревяшку. А я не в деревяшке. Я в земле. Под асфальтом. Под фундаментом. В корнях клёна. В воде, которая в трубах. Ты развеял пепел по ветру, а ветер — он сюда же и вернулся. Всё, что ты сделал, — это дал мне новую кожу. Новую лавочку. Новую… — она запнулась, — новую форму. Я теперь другая. Слабее. И злее.
Илья смотрел на неё и не знал, что сказать. Он ожидал чего угодно — крика, угроз, исчезновения. Но не этого тихого, усталого признания в слабости.
— Вы голодны, — сказал он наконец. — Поэтому вы здесь. Вам нужно есть.
Бабушка усмехнулась. Усмешка вышла кривой, как трещина на стекле.
— Голодна, — согласилась она. — Очень. Ты даже не представляешь, как. Я вчера ночью чуть не умерла. По-настоящему. Ты произнёс моё имя, и я рассыпалась. Но земля меня не отпустила. Место меня не отпустило. Я ему нужна. Как нужен дворнику его фонарь, как нужна собаке её будка. Без меня здесь всё развалится. Ты этого не понимаешь, но это так. Я — не паразит. Я — орган. Как сердце. Убери сердце — и тело умрёт. Ты хотел убить меня, а убил бы всех.
Илья вспомнил, как мать задыхалась в окне. Как баба Нюра махала руками. Как Артём взял конфету и улыбнулся. Как мальчик в куртке с капюшоном сидел рядом с бабушкой и смотрел на него, как на нового друга.
— А мальчик? — спросил он. — Сын Артёма. Он был здесь. Вчера. Я его видел.
Бабушка кивнула.
— Был. И сейчас здесь. Он во мне. Как и все остальные. Бим. Муж Веры Петровны. Девочка Оксаны. Они все во мне. Я их не отпущу. Не потому, что жадная. Потому что если я их отпущу, они умрут. Окончательно. Они уже не люди. Они — часть меня. Как рука или нога. Ты можешь отрубить мне руку? Можешь. Но она не оживёт. Она просто сгниёт.
Илья поёжился. Он представил себе мальчика в капюшоне, сидящего внутри этой старой женщины, внутри её пальто, внутри её тела, как в тёмной комнате без окон. И мальчик улыбался. Потому что ему там было хорошо. Тепло. Никто его не обижал. Так говорила бабушка. Илья не знал, верить ей или нет.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил он. — Вы хотите, чтобы я вас пожалел? Чтобы я взял конфету?
— Нет, — сказала бабушка. — Конфету ты не возьмёшь. Я знаю. Ты чистый. Ты отказался трижды. Ты произнёс имя. Ты сжёг лавку. Таких, как ты, не едят. Таких, как ты, боятся. Я тебя боюсь, Илюша. Впервые за сто лет я кого-то боюсь. И знаешь, что это значит?
— Что?
— Что ты теперь — новый хозяин места. Не я. Ты. Ты его освободил. Ты его очистил. Огонь — он ведь не только сжигает. Он и лечит. Ты сжёг мою старую кожу, и место выбрало тебя. Теперь ты держишь двор. Не я. Ты.
Илья засмеялся. Нервно, коротко.
— Я? Я автослесарь. Я в этом дворе живу с рождения, но я ничего не держу. Я даже лавочку эту не ставил.
— А кто поставил? — спросила бабушка. — Ты думаешь, я? Я не могу. Я дух. Я не плотник. Лавочку поставил кто-то другой. Кто-то, кто хочет, чтобы я осталась. Или кто-то, кто хочет, чтобы ты занял моё место. Подумай, Илюша. Кто в этом дворе знает про меня больше всех? Кто тебе рассказал про книгу? Кто тебе сказал, что нужно сжечь лавку?
Илья замер. В голове у него щёлкнуло, как реле в старой машине.
— Баба Нюра.
Бабушка кивнула.
— Баба Нюра. Старая. Хитрая. Она меня видела. Один раз. В молодости. И с тех пор боится. А страх — он ведь разный бывает. Один от страха бежит. А другой от страха убивает. Баба Нюра всю жизнь меня боялась. А потом состарилась. И поняла, что умирает. И захотела на моё место. Она тебе книжку дала. Она тебе про имя рассказала. Она тебя надоумила лавку сжечь. А лавочку новую кто поставил, а? Ты не думал?
Илья вскочил.
— Вы врёте. Баба Нюра не такая. Она добрая. Она мне помогала.
— Она тебе помогала, — согласилась бабушка. — Помогала стать хозяином. А себя — на моё место. Ты думаешь, почему она из дома не выходит? Она ждёт. Ждёт, когда ты сядешь на эту лавочку. Когда ты станешь Мясником. А она станет тобой. Или мной. Или кем-нибудь ещё. Она старая. Она умирает. Ей нужно новое тело. А тело — оно ведь не обязательно должно быть молодым. Главное, чтобы оно было живым. И чтобы в нём было место для духа.
Илья не стал слушать дальше. Он развернулся и побежал к первому подъезду. Он взлетел на крыльцо, забарабанил в дверь бабы Нюры. Никто не открыл. Он стучал минуту, две, три. Потом толкнул дверь. Она была не заперта.
Квартира бабы Нюры была пуста. Не то чтобы совсем — мебель стояла на месте, фотографии висели на стенах, валерьянка пахла так же. Но самой бабы Нюры не было. На столе лежала записка, написанная корявым почерком. Илья взял её. Бумага была холодная, как будто её держали в морозилке.
«Илюша, не ищи меня. Я ушла. Туда, куда должна была. Ты всё сделал правильно. Лавку сжёг. Имя произнёс. Теперь твоя очередь. Не бойся. Она тебя не тронет. Ты сильнее. Только помни: не садись на лавочку. Никогда. Если сядешь — станешь им. А если не сядешь — двор умрёт. Я знаю, это трудный выбор. Но ты справишься. Ты же Воронов. А Вороновы — они упрямые. Прощай. Баба Нюра».
Илья перечитал записку три раза. Потом смял её в кулаке. Он не знал, верить ли бабушке или бабе Нюре. Обе врали. Обе что-то скрывали. Обе хотели от него чего-то. И обе исчезли — одна в землю, другая в неизвестность.
Он вернулся во двор. Бабушка сидела на лавочке, как будто никуда не уходила. Она смотрела на него и молчала. Илья сел на бордюр напротив, не на лавочку. Он не хотел садиться на лавочку. Никогда.
— Она ушла, — сказал он. — Баба Нюра. Оставила записку. Сказала, чтобы я не садился на лавочку.
— Умная, — сказала бабушка. — Старая, хитрая. Она знает, что если ты сядешь — ты станешь мной. А если не сядешь — я умру. И она вместе со мной. Она не хочет умирать. Она хочет жить. Вот и ушла. Искать другое место. Другой двор. Другую лавочку. Она найдёт. Она всегда находит. Такие, как она, не пропадают.
Илья посмотрел на бабушку. Потом на лавочку. Потом на окна дома, где жили люди. Вера Петровна выглядывала из-за занавески. Артём курил на балконе. Колька сидел на качелях, один, без собаки, без мяча. Они все ждали. Они все чего-то хотели. И они все были частью этого места. Частью бабушки. Частью Мясника.
— Что будет, если я не сяду? — спросил Илья.
— Двор умрёт, — сказала бабушка. — Не сразу. Постепенно. Сначала фонарь погаснет. Потом крыша потечёт. Потом люди начнут уезжать. Сначала по одному. Потом семьями. Потом дома начнут пустеть. А потом их снесут. И останется пустырь. И я вернусь в землю. И усну. Надолго. Может, навсегда.
— А если сяду?
— Если сядешь — станешь Мясником. Будешь сидеть здесь. Будешь есть судьбы. Будешь держать двор. Будешь помогать людям. И есть их. Как я. Как все, кто был до меня. Это не так плохо, Илюша. Ты будешь нужен. Тебя будут любить. Тебя будут бояться. Ты будешь важен. Разве это не то, чего ты хочешь?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.