Чистый лист

Глава 1. Пепел и лакуны

Запах гари впитался в оконные рамы. Он стоял в комнате уже третью неделю — с того самого утра, когда Арсений проснулся с чугунной головой и обнаружил в камине груду пепла. Тогда он решил, что сжёг черновики. Обычное дело: писатель в творческом исступлении уничтожает неудачные страницы. Он часто так делал. Во всяком случае, ему казалось, что часто. Проверить было нельзя — память последних полутора лет напоминала изорванную в клочья рукопись, где между уцелевшими абзацами зияли пустоты.

Арсений Ветров сидел в кресле у окна и смотрел на ноябрьский дождь. Капли стекали по стеклу, искажая очертания двора — голые ветки лип, мокрую скамейку, тёмный силуэт чужой припаркованной машины. В доме было тихо. Слишком тихо для человека, который привык, что в голове постоянно звучат голоса персонажей. Теперь голоса умолкли. Остался только шум дождя и мерное тиканье напольных часов — старинного «Густава Беккера», доставшегося от деда.

Он перевёл взгляд на камин. Чугунная решётка была вычищена, но на кирпичной кладке ещё виднелся серый налёт. Там, в глубине топки, среди спекшихся углей, белел крошечный обрывок бумаги — треугольник размером с ноготь большого пальца. Арсений заметил его ещё вчера, но поленился достать. Камин требовал генеральной уборки, а домработницу он уволил месяц назад — не мог выносить чужого присутствия в доме.

Впрочем, чужое присутствие всё равно появится. Сегодня.

Он бросил взгляд на телефон. Десять сорок семь. Секретарь должен прийти в одиннадцать. Арсений нашёл объявление три дня назад: «Мужчина, тридцати лет, высшее филологическое, опыт работы с текстами, готов к ненормированному графику». Фотография отсутствовала, но голос в трубке звучал спокойно и ровно — такой голос бывает у людей, которые привыкли иметь дело с чужими неврозами и не удивляются странным требованиям. А требования у Арсения были действительно странные.

Ему нужен был человек, который станет записывать его сны.

Идея пришла два месяца назад, когда лечащий врач в очередной раз развёл руками. «Органических поражений нет, Арсений Дмитриевич. Магнитно-резонансная томография чистая, энцефалограмма в норме, анализы идеальные. Ваша амнезия имеет психогенную природу. Говоря проще — психика защищается. Вы сами заблокировали определённые воспоминания. Возможно, травматические». Арсений тогда усмехнулся: травма у писателя — это профессиональный риск вроде силикоза у шахтёра. Но легче не становилось. Он просыпался по утрам и не помнил, что делал вчера. Иногда — что делал неделю назад. Иногда провалы были глубже, на месяцы. Он забывал сюжеты собственных книг, имена героев, лица знакомых. Однажды, столкнувшись в супермаркете с женщиной, которая назвала его по имени и спросила о здоровье матери, он пять минут поддерживал светскую беседу, лихорадочно пытаясь вспомнить, кто это. Не вспомнил. Дома нашёл в записной книжке имя однокурсницы, с которой не виделся десять лет — и понял, что память выбросила ещё один кусок жизни.

Тогда-то он и ухватился за сны. Сны — единственное, что оставалось ярким и детальным. Просыпаясь, он помнил каждую подробность: цвет обоев в приснившейся комнате, запах мокрого асфальта, фактуру ткани на рукаве незнакомца. Сны были объёмными, насыщенными, почти осязаемыми. Они пугали своей реалистичностью, но одновременно давали надежду: если подсознание способно создавать такие детальные миры, значит, где-то там, в глубине, хранятся и утраченные воспоминания. Нужно только вытащить их на поверхность. Зафиксировать. Проанализировать.

Первые недели он пытался записывать сам. Клал на тумбочку диктофон и, едва разлепив глаза, наговаривал всё, что помнил. Потом прослушивал записи — и приходил в ужас. Голос на плёнке был чужим: хриплым, сбивчивым, иногда срывающимся на шёпот. Он рассказывал о вещах, которые сам Арсений не мог вспомнить при свете дня. О подвалах с земляным полом. О чёрной воде, в которой отражаются звёзды. О человеке без лица, стоящем за спиной. Прослушав пятую запись, Арсений стёр все файлы и выбросил диктофон. Пересказывать сны себе самому оказалось невыносимо — не хватало дистанции. Нужен был посредник. Свидетель. Человек, который станет мостом между ночным безумием и дневным рассудком.

Так возникла идея нанять секретаря.

Арсений поднялся с кресла и прошёл на кухню. Машинально поставил чайник, достал чашку — и замер, глядя на дверцу холодильника. Там, прижатый магнитом в виде эйфелевой башни, висел листок с надписью: «Позвонить Максиму. Секретарь. 11:00». Почерк был его собственный — размашистый, с характерным наклоном влево. Но он совершенно не помнил, как писал эту записку. Впрочем, это уже стало нормой. Он давно привык находить подсказки от самого себя: стикеры на зеркале, заметки в телефоне, напоминания на экране ноутбука. Жизнь превратилась в квест, где главный злодей — твоя собственная память.

Чайник закипел. Арсений заварил зелёный чай, вернулся в кабинет и сел за рабочий стол. Ноутбук был открыт, на экране мерцал пустой текстовый документ. Курсор подмигивал, дразнясь. Чистый лист. Уже полгода он не мог написать ни строчки. Точнее, не так: он, возможно, писал — но не помнил об этом. В компьютере не сохранилось ни одного нового файла, кроме надиктованных заметок. Бумаги в камине могли быть чем угодно — от неудачного рассказа до списка покупок. Но интуиция подсказывала, что это было что-то важное. Слишком много пепла для списка покупок.

Он сделал глоток чая и поморщился — вода была едва тёплой. Чайник сломался ещё в сентябре, а починить руки не доходили. Как и многое другое. Дом постепенно ветшал вместе с хозяином: в гостиной перегорела люстра, в ванной подтекал кран, на лестнице расшатались перила. Арсений замечал эти мелочи, но не испытывал желания что-то менять. Разрушение казалось естественным процессом — энтропия, которой незачем сопротивляться.

Звонок в дверь раздался ровно в одиннадцать. Пунктуальность гостя неприятно резанула. Арсений терпеть не мог людей, которые приходили минута в минуту, — это напоминало о собственной необязательности. Он неторопливо спустился в прихожую, глянул в дверной глазок. На крыльце стоял человек в тёмно-сером пальто. Лицо было трудно разглядеть из-за рыбьего глаза линзы — только общие черты: светлые волосы, очки в тонкой оправе, высокий лоб. Арсений отпер замок и распахнул дверь.

— Максим, полагаю? Проходите.

— Здравствуйте, Арсений Дмитриевич. Да, это я. Спасибо.

Голос совпал с телефонным — ровный, спокойный, с едва уловимой хрипотцой. Посетитель переступил порог и аккуратно, не дожидаясь приглашения, снял пальто. Под ним оказался тёмно-синий свитер крупной вязки и серые брюки со стрелками. Ни намёка на небрежность. Максим повесил пальто на крючок, поправил очки и посмотрел на Арсения. Взгляд был внимательный, изучающий, но без навязчивости — так смотрят на картину в музее: с интересом, но почтительно.

— Чай, кофе? — спросил Арсений, проходя в гостиную. — Правда, чайник барахлит, могу предложить минералку.

— Благодарю, не стоит. Я перед выходом пил.

Они расположились в кабинете. Арсений сел в своё кресло, жестом указал гостю на диван у книжного шкафа. Максим опустился на краешек, положил на колени потёртый кожаный портфель — из тех, что были модны лет двадцать назад. Писатель отметил эту деталь машинально, привычно коллекционируя наблюдения для будущих персонажей. Портфель был старый, но ухоженный. Пряжка натёрта до блеска. Такие вещи бывают у людей педантичных, склонных к порядку.

— Итак, — начал Арсений, откидываясь на спинку кресла. — Мои требования вы знаете. Мне нужен человек, который станет ежедневно приходить сюда, желательно рано утром — часов в семь-восемь. Я буду рассказывать сны. Вы — записывать. Подробно, дословно, ничего не опуская и не редактируя. Никакой литературной обработки. Только фиксация.

— Да, вы объяснили по телефону. Я готов.

— Это не всё. — Арсений помедлил, разглядывая собеседника. — Сны я помню не всегда. Иногда просыпаюсь — и в голове пусто. В такие дни мне понадобится... скажем так, помощь. Вы должны будете задавать вопросы. Наводящие, ассоциативные — любые, которые помогут извлечь воспоминание о сне. Если не получится — просто сидите и ждите. Я плачу за время, а не за результат.

Максим кивнул. Ни тени удивления.

— Я понимаю. Могу я задать вопрос?

— Задавайте.

— Почему вы выбрали меня? Моё объявление висело три месяца. Я уже отчаялся найти подходящую работу. У вас, вероятно, было много откликов.

Арсений невольно хмыкнул. Этот парень умел удивлять — вместо того чтобы радоваться удаче, он допрашивал работодателя.

— Откликов было семнадцать. Десять женщин, семь мужчин. Девушки в основном хотели познакомиться — писатель, дом, одиночество, сами понимаете. Мужчины предлагали стандартные услуги: редактирование, корректуру, распечатку. Никто не хотел просто слушать и записывать. А вы, судя по резюме, филолог. Работали в архиве, в библиотеке, в литературном музее. Это означает усидчивость и отсутствие амбиций. Мне не нужен соавтор. Мне нужен инструмент. Живой диктофон.

Он ожидал, что Максим обидится. Но тот снова лишь кивнул — с тем же невозмутимым выражением лица.

— Я согласен быть инструментом. Могу приступать завтра.

— Подождите. — Арсений поднял руку. — Есть ещё кое-что. Домработницу я уволил. Возможно, мне потребуется помощь по хозяйству. Не уборка, нет. Просто... иногда я забываю очевидные вещи. Выключить плиту. Запереть дверь. Принять лекарство. Мне нужен человек, который проследит. Это не входит в прямые обязанности секретаря, я понимаю. Готов доплачивать.

— Не нужно доплачивать. Я просто буду внимателен.

Арсений прищурился. Что-то в этом Максиме было неправильное. Слишком покладистый. Слишком удобный. Такие люди не встречаются в реальной жизни — только в плохих романах, где автору лень прописывать характер второстепенного персонажа. Но сейчас выбора не было. Другие кандидаты отпали, а ждать больше он не мог. Сны снились каждую ночь, и каждое утро они утекали, как вода сквозь пальцы. Ещё пара недель — и он сойдёт с ума от невозможности удержать эти образы.

— Хорошо. Договорились. Тогда завтра в восемь.

Максим поднялся. Движения у него были плавные, почти бесшумные — он передвигался по комнате, как тень. У двери обернулся:

— Арсений Дмитриевич, разрешите совет?

— Слушаю.

— Купите новый чайник. Зелёный чай, заваренный остывшей водой, портит желудок.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Арсений остался в кресле. Совет нового секретаря позабавил и одновременно царапнул. Откуда он узнал про зелёный чай? Он не заходил на кухню. Чайник не видел. В гостиной не было ни одной чайной принадлежности. Может, угадал? Или унюхал запах? Арсений понюхал свою кружку — пахла она исключительно керамикой и старой заваркой. Никакого специфического аромата.

Он подошёл к окну и посмотрел во двор. Максим как раз выходил из калитки — серая фигура в серых ноябрьских сумерках. Шёл не торопясь, словно прогуливался. У поворота остановился, достал телефон, что-то набрал — и, не оглядываясь, свернул за угол.

Странный человек, подумал Арсений. Но для его целей — идеальный.

Весь оставшийся день он провёл в бесцельной праздности. Попытался читать — роман какого-то модного дебютанта, присланный издателем на отзыв, — но на третьей странице поймал себя на том, что не понимает смысла прочитанного. Слова скользили по поверхности сознания, не проникая внутрь. Он отложил книгу и включил телевизор. По новостям показывали сюжет об очередном громком преступлении — в соседнем районе нашли тело мужчины с признаками насильственной смерти. Полиция просила свидетелей обратиться. Арсений выключил звук и стал смотреть на мелькающие картинки: жёлтая лента оцепления, люди в форме, носилки, накрытые чёрным полиэтиленом. Обычный информационный шум, к которому он давно привык.

К вечеру дождь усилился. Ветер швырял капли в окно с такой силой, что стёкла дрожали. Арсений задёрнул шторы, зажёг торшер и сел в кресло. Тишина в доме стала гуще — не та уютная тишина, что бывает перед камином с книгой, а вязкая, тревожная, какая воцаряется в пустых комнатах, когда хозяин остаётся один на один с собственными мыслями. Он попытался вспомнить, чем занимался вчера. Понедельник. Что было в понедельник? Пустота. Среда на прошлой неделе? Тоже ничего. Последнее ясное воспоминание — визит к врачу две недели назад. Всё, что между, подёрнуто серой дымкой.

Он встал, подошёл к книжному шкафу и достал с полки толстую тетрадь в кожаном переплёте. Дневник. Вернее, жалкая попытка вести дневник — начатая месяц назад и заброшенная через три дня. Арсений пролистнул страницы. Запись первая: «Сегодня вспомнил запах маминых духов. Испугался — запах был настолько реальным, что я обернулся. Никого». Запись вторая: «Снился дом у реки. Никогда там не был, но знаю планировку до мелочей. Пять комнат, винтовая лестница, в подвале — верстак». Запись третья была неразборчива — строчки прыгали, буквы наползали друг на друга. Арсений всмотрелся в каракули и с трудом разобрал несколько слов: «…повторяется каждую ночь… человек в чёрном… я делаю что-то ужасное…»

Он захлопнул тетрадь. Сердце билось часто и неровно. Человек в чёрном? Что за бред? Может, это был фрагмент сна — или обрывок старого рассказа? Он ведь писал триллеры. В его книгах хватало и людей в чёрном, и ужасных поступков. Но зачем записывать это в дневник как реальное переживание?

Арсений заставил себя успокоиться. Он слишком впечатлителен. Нервы расшатаны бессонницей и провалами в памяти. Одинокий дом, дождь, нелепые страхи — всё это легко объяснимо. Завтра придёт секретарь, начнётся нормальная работа со сновидениями, и странные записи перестанут появляться. Постепенно память восстановится. Психика перестанет защищаться. Всё наладится.

Он лёг спать рано — в десятом часу. Выпил снотворное (прописанное врачом, но принимаемое нерегулярно), почистил зубы, глядя в зеркало на своё осунувшееся лицо, и забрался под одеяло. Дом погрузился в темноту. Только в кабинете остался гореть торшер — Арсений всегда оставлял свет в одной комнате, потому что просыпаться в полной тьме было страшно. Просыпаться и не понимать, где ты, кто ты, и что случилось вчера.

Сон пришёл быстро — снотворное подействовало.

Ему снилась комната.

Это была не та комната, в которой он заснул. Чужая спальня: обои в бледно-зелёную полоску, платяной шкаф с зеркальной дверцей, широкая кровать с латунными набалдашниками. На тумбочке — фотография в рамке. Арсений (во сне он был собой, но одновременно кем-то другим — тем, кто знал этот дом) взял фотографию. С неё смотрел мужчина лет пятидесяти, с мясистым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Усы щёточкой. Арсений знал этого человека. Знал — и ненавидел. Ненависть была холодной, спокойной, как вода в глубоком колодце.

Он положил фотографию и вышел в коридор. Ноги ступали по паркету совершенно бесшумно — ни скрипа, ни шороха. В доме пахло воском и старыми вещами. Где-то тикали часы — не те, дедовские, а другие, с мелодичным боем. Арсений спустился по лестнице. Перила были деревянные, гладкие, отполированные сотнями прикосновений. На стенах висели картины — пейзажи, написанные маслом. Он не смотрел на них. Он знал дорогу.

Внизу, в гостиной, горел камин. Перед камином в кресле сидел человек — тот самый мужчина с фотографии. Живой, настоящий, в домашнем халате и тапочках. Он читал газету, не замечая вошедшего. Или делал вид, что не замечает. Арсений подошёл сзади. В правой руке у него что-то было — тяжёлое, металлическое. Предмет возник словно ниоткуда, как это бывает во сне, когда нужные вещи материализуются сами собой.

Дальнейшее помнилось урывками. Удар — глухой, неприятный звук. Тело, оседающее в кресле. Газета, выпавшая из ослабевших пальцев. Каминная решётка, на которую брызнуло что-то тёмное.

Потом — ванная комната. Яркий свет. Он моет руки. Вода в раковине розовая. Он смотрит в зеркало и видит своё лицо — совершенно спокойное, без тени волнения. Как будто ничего особенного не произошло.

Сон оборвался резко, без перехода.

Арсений открыл глаза. За окном серело ноябрьское утро. Он лежал в своей постели, укрытый одеялом до подбородка, и смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были влажными от пота. Во рту — металлический привкус.

Подробности сна стояли перед глазами с фотографической чёткостью. Зелёные обои в полоску. Фотография на тумбочке. Мясистое лицо мужчины. Розовая вода в раковине. И главное — то чувство холодной, спокойной ненависти, которое он испытал, глядя на спящего (или читающего? — во сне тот читал газету) человека. Чувство было настолько реальным, что даже сейчас, проснувшись, Арсений ощущал его отголоски — как горечь на языке.

Он сел на кровати и потянулся за блокнотом, который предусмотрительно оставил на тумбочке. Записал всё — обои, фотографию, газету, воду. Рука дрожала, буквы выходили неровными. Последней строчкой он вывел: «Я убил человека. Во сне».

Дописав, отложил блокнот и долго сидел, обхватив колени руками. Такие сны снились ему не впервые. Яркие, детальные кошмары с сюжетами о насилии, преследовании, смерти — обычное дело для автора психологических триллеров. Но этот отличался. Он был слишком реальным. Слишком подробным. И чувство ненависти — оно не рассеялось после пробуждения, как обычно. Оно осталось в груди, глухое и тяжёлое, словно проглоченный камень.

В половине восьмого раздался звонок. Арсений вздрогнул, хотя ждал его. Накинул халат и спустился открывать. На пороге стоял Максим — в том же сером пальто, с тем же кожаным портфелем. Сегодня к портфелю добавился термос.

— Доброе утро, Арсений Дмитриевич. Я принёс чай. Зелёный. Правильно заваренный.

— Проходите. — Арсений посторонился, пропуская гостя. — Вы пунктуальны. Это хорошо.

Они снова устроились в кабинете. Максим достал из портфеля толстую тетрадь в чёрной обложке, ручку и диктофон — маленький, серебристый.

— Вы не против записи? — спросил он. — Для точности. Я буду вести параллельную стенограмму, но диктофон — надёжнее. Вдруг я что-то упущу.

— Не против.

Максим включил диктофон, положил его на журнальный столик и приготовился писать.

— Рассказывайте.

Арсений отпил из крышки термоса, который предусмотрительно наполнил секретарь. Чай действительно был превосходный — горячий, терпкий, с цветочным ароматом. Сделав глоток, он начал рассказывать. Старался говорить спокойно, но голос предательски срывался. Описал комнату, мужчину с фотографии, лестницу, гостиную, камин. Рассказал про удар — глухой звук, оседающее тело. Про ванную и розовую воду.

Максим слушал молча, лишь изредка кивая. Ручка скользила по бумаге — быстро, но без суеты. Когда Арсений закончил, секретарь отложил ручку и перечитал написанное.

— Очень подробно, — сказал он. — Необычно подробно для сновидения. Вы уверены, что ничего не домыслили при пробуждении?

— Ничего. Я помню каждую деталь. Даже узор на ручке входной двери — бронзовая накладка в виде дубового листа. Я не мог это придумать. Такие детали не придумываются.

— Согласен. — Максим задумчиво постучал ручкой по блокноту. — Можно вопрос личного характера?

— Спрашивайте.

— Вы принимаете какие-либо препараты? Снотворное, антидепрессанты, транквилизаторы?

— Снотворное. Прописал врач. От бессонницы.

— Я не врач, но побочным эффектом некоторых снотворных препаратов бывают яркие, необычайно реалистичные сновидения. Иногда — кошмары. Возможно, ваш сон связан именно с этим.

— Возможно. — Арсений пожал плечами. — Но я принимаю снотворное не каждый день. И такие сны мне снятся независимо от таблеток.

Они помолчали. Максим закрыл тетрадь и выключил диктофон.

— На сегодня всё? Других снов не было?

— Нет. Только этот.

— Хорошо. Я распечатаю запись, сверю со стенограммой и подготовлю чистовик к завтрашнему дню. Договорились?

— Договорились.

Максим убрал вещи в портфель и поднялся. У двери снова обернулся:

— Арсений Дмитриевич, будьте осторожнее со снотворным. Если сны станут чересчур беспокойными, возможно, стоит на время отказаться от препарата.

— Я подумаю.

Когда входная дверь закрылась, Арсений ещё долго сидел в кресле, допивая чай. Слова Максима о побочных эффектах звучали разумно, но не убеждали. Он принимал снотворное и раньше, когда ещё не было проблем с памятью, и никаких особенных кошмаров не наблюдалось. Обычная бессонница — обычные сны. Дело было в другом. В чём-то более глубоком и тёмном.

Остаток дня он провёл за попытками работать. Открыл ноутбук, создал новый документ и уставился на чистый лист. Буквы не шли. В голове крутились обрывки сна — дубовый лист на дверной ручке, мясистое лицо, розовая вода. Он попытался трансформировать это в сюжет, но натыкался на внутреннее сопротивление. Сон не желал становиться текстом. Он оставался чем-то отдельным, чужеродным — не материалом для творчества, а воспоминанием о пережитом.

Вечером Арсений включил телевизор. Показывали новости. Диктор с хорошо поставленной скорбью в голосе сообщала о череде загадочных смертей в городе. Третье тело за месяц. Все жертвы — мужчины старше пятидесяти, без видимых признаков ограбления. Полиция не исключает серийный характер преступлений. На экране появилась фотография: мясистое лицо, маленькие глаза, усы щёточкой.

Арсений замер.

Фотография была та самая. Из сна.

Он не мог ошибиться — слишком хорошо запомнил лицо. Те же глубоко посаженные глаза. Та же щёточка усов. Даже выражение лица — самодовольное, чуть брезгливое — совпадало. Сердце забилось быстро-быстро, ладони вспотели. Арсений схватил пульт и прибавил громкость.

«...тело обнаружено сегодня утром в частном доме на окраине города. По предварительным данным, смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Личность погибшего установлена — это Георгий Антонович Вельяминов, бывший директор фармацевтической компании, последние годы находившийся на пенсии. Следствие отрабатывает все версии...»

Дальше Арсений не слушал. Он смотрел на экран и не мог отвести взгляд. Убит. Сегодня утром. В частном доме. Черепно-мозговая травма. Все детали совпадали. Человек, которого он видел во сне, оказался реальным. Более того — он был убит именно так, как приснилось Арсению.

Совпадение? Исключено. Таких совпадений не бывает.

Что же тогда?

Он перебрал в уме все возможные объяснения. Первое: он где-то видел этого человека раньше — на улице, в магазине, по телевизору, — и подсознание вплело знакомое лицо в сюжет сновидения. Но тогда откуда такая точность в деталях — дом, обои, дубовый лист на двери? Он никогда не был в доме Вельяминова. Даже фамилии такой не знал до сегодняшнего вечера.

Второе: он видел новости об убийстве утром, до того как проснулся окончательно. Например, работал телевизор, он сквозь сон услышал репортаж — и мозг встроил информацию в сновидение. Но это невозможно: он проснулся в семь, а тело, судя по репортажу, нашли около одиннадцати. Кроме того, он точно помнил, что засыпал в тишине и телевизор не включал.

Третье объяснение было самым пугающим. Он не хотел его принимать — оно казалось абсурдным, невозможным, безумным. Но оно лезло в голову, настойчивое и липкое, как осенний туман. Что, если это не сон? Что, если он действительно был в том доме? Что, если убийство совершил он сам, а воспоминание о нём замаскировалось под сновидение?

Арсений вскочил с кресла и заходил по комнате. Нужно успокоиться. Это бред. Это паранойя, вызванная стрессом, недосыпом, таблетками. Он — писатель, а не убийца. Он мухи не обидит, не то что человека. У него нет причин ненавидеть какого-то пенсионера-фармацевта, которого он даже не знает.

Но холодная ненависть из сна — она была настоящей. Он чувствовал её каждой клеткой тела.

Арсений подошёл к книжному шкафу и взял дневник. Пролистнул к последней записи. Слова прыгали перед глазами: «…повторяется каждую ночь… человек в чёрном… я делаю что-то ужасное…» Когда он это писал? Неделю назад? Две? Даты в дневнике не было.

Он сел за стол и попытался рассуждать логически. Допустим, он лунатик. Ходит во сне и совершает неосознанные действия. Это объяснило бы провалы в памяти — мозг блокирует воспоминания о ночных блужданиях, отсюда и амнезия. Но лунатизм не объясняет убийство. Лунатики не убивают людей тяжёлыми предметами — они ходят по дому, переставляют вещи, иногда выходят на улицу. Кроме того, дом Вельяминова находится на другом конце города. Даже во сне туда не дойти пешком. Нужна машина, нужно знать адрес, нужно иметь мотив.

Ничего из этого у Арсения не было.

Или он просто не помнил?

Он достал из ящика стола ключи от машины. Вышел в гараж. Автомобиль — старенький тёмно-синий седан — стоял на месте. Арсений обошёл его, проверил капот — холодный. Если бы он ездил куда-то ночью, двигатель сохранил бы остаточное тепло. Но это ничего не доказывало — до утра машина могла остыть.