Фотография для паспорта

Глава 1. Светопись тления

Запах проявителя въелся в стены этого кабинета так глубоко, что, казалось, им пропитались даже кости сидящего внутри человека. Это был сложный, многогранный аромат, который непосвященный нос счел бы просто химическим смрадом, но Андрей Ильич различал в нем десятки оттенков. Здесь смешивались резкая горечь гидрохинона, едкая щелочность натриевого сульфита и тонкий, сладковатый дух закрепителя, похожий на запах прелых листьев, застигнутых первым морозом. Этот букет был для него привычнее и роднее, чем любой парфюм. Он заменял ему воздух большого города, от которого он отгородился двойной дверью с выцветшей табличкой «Срочное фото на документы. Ателье «Момент».

Ателье «Момент» ютилось в полуподвале старого кирпичного дома на пересечении Садовой и переулка Гривцова. Это был один из тех домов, что чудом пережили блокаду, перестройку и натиск стеклянно-бетонных гигантов, наступавших со всех сторон. Фасад его хранил благородную патину времени, но стоило шагнуть в арку и спуститься на четыре выщербленные ступеньки, как ты попадал в царство вечных сумерек и особой, музейной тишины. Андрей Ильич ценил эту тишину. За тридцать лет работы он научился различать в ней малейшие нюансы: тихое гудение трансформатора в старой вспышке, мерное капанье воды в туалетной комнате, поскрипывание рассохшейся половицы под линолеумом. Тишина была его соавтором. В ней, как на белой фотобумаге, проступали образы людей, пришедших за квадратиком глянцевого бессмертия для паспорта.

Сегодняшний день был из тех, что он называл «пустыми». Утренний поток схлынул: пара торопливых студентов, бабушка с просроченным полисом и угрюмый мужчина, которому снимок был нужен на визу. Все они прошли через его кабинет, оставив после себя лишь легкое возмущение воздуха и неясный шлейф своих тревог. Сейчас, в послеполуденной духоте, мир за окном словно вымер. Андрей Ильич сидел за массивным дубовым столом, служившим ему еще с девяностых, и нарезал паспарту. Тупые ножницы с хрустом смыкались на плотном картоне, оставляя ровные белые поля. Это была медитативная, почти бессмысленная работа, позволявшая мыслям течь вяло и без цели.

Он бросил взгляд в окно-бойницу под самым потолком. Там, на уровне тротуара, мелькали ноги прохожих. Десятки ног. Туфли, кроссовки, ботинки, сапоги. Они спешили, обгоняли друг друга, шаркали и стучали, создавая безмолвный, угадываемый по одним лишь движениям ритм жизни. Андрей Ильич давно привык смотреть на мир именно так — фрагментарно. Он смотрел на людей через видоискатель камеры, выхватывая из реальности лишь голову и плечи, отсекая все лишнее. Лицо на паспорт — это не портрет. Это схема, годная для опознания. Никаких улыбок, никаких эмоций, никакой игры света и тени. Плоский, резкий, безжалостно объективный свет двух зонтов на штативах. Щелчок. Следующий.

Механические часы на стене, огромный диск с черными римскими цифрами, хрипло пробили три. Звук упал в вязкую тишину, как камень в болото. Андрей Ильич вздохнул и отложил ножницы. В кабинете царил идеальный порядок, который он наводил каждое утро и поддерживал в течение дня. У стены, на фоне белого рулонного экрана, стоял тяжелый советский фотоаппарат на треноге — монументальная конструкция из дерева и металла, покрытая черным дерматином. Это был не просто инструмент. Это был ритуал. Андрей Ильич презирал «цифру». Он считал ее мертвой, пластмассовой подделкой, лишенной души. В цифровом снимке нет таинства, нет алхимии. Там нет момента преображения, когда в красном свете фонаря на белом листе бумаги из небытия проступают контуры лица. Там все решает бездушная матрица. А здесь, в его камере «Фотокор-Н», жила настоящая магия стекла и света.

Он подошел к камере, провел рукой по ее деревянному основанию. Дерево было теплым и живым. Андрей Ильич поправил фокусировочный мех, проверил затвор. Все было в идеальном состоянии, смазано, вычищено. Он поднял голову и встретился взглядом с собственным отражением в линзе объектива. Оттуда на него смотрел усталый человек предпенсионного возраста с глубокими залысинами, серой, словно присыпанной пеплом, кожей и мешками под глазами. Лицо, привыкшее быть по ту сторону камеры, но не привыкшее к собственной физиономии. Он сам себе казался плохим, невыразительным снимком.

Звякнул колокольчик над входной дверью. Резкий, дребезжащий звук прорезал тишину, заставив Андрея Ильича вздрогнуть. Он оторвался от созерцания объектива и повернулся ко входу. Из темного коридорчика, отделявшего кабинет от уличного тамбура, в комнату шагнула женщина.

Это была высокая, статная дама лет пятидесяти пяти на вид, одетая в строгий брючный костюм цвета темной сливы. От нее веяло той спокойной, уверенной властностью, которая свойственна женщинам, привыкшим повелевать — школьным директорам, главным бухгалтерам, начальницам отделов кадров. В руках она держала лакированную сумочку, а на переносице сидели очки в тонкой золотой оправе. Но было в ней что-то еще, какая-то внутренняя напряженность, которая не вязалась с ее монументальным спокойствием. Ее губы были слегка поджаты, а взгляд, острый и цепкий, беспокойно блуждал по стенам кабинета, пока не остановился на фигуре фотографа.

— Добрый день, — произнесла она низким, хорошо поставленным голосом. — Вы работаете?

— Здравствуйте, — Андрей Ильич кашлянул, прочищая горло. — Да, конечно. Для вас всегда работаем. На какой документ требуется фото?

— На паспорт, — женщина сделала еще шаг вперед, и запах дорогих духов смешался с химическим амбре лаборатории. — Мне нужно срочно. Муж теряет паспорт с завидной регулярностью, видимо, скоро начнет терять голову. Делайте.

Она говорила отрывисто, словно отдавала команды, и при этом избегала смотреть прямо в глаза. Ее взгляд скользнул по объективу камеры и снова ушел в сторону. Андрея Ильича это не удивило. Многие клиенты нервничали перед съемкой. Фотография на паспорт — это маленькая лотерея. Никогда не знаешь, каким монстром ты предстанешь на документе, с которым придется жить ближайшие десять-двадцать лет.

— Присаживайтесь, — он указал на стул перед белым экраном. — Располагайтесь поудобнее. Спину прямо, плечи разверните. Голову чуть-чуть приподнимите.

Женщина села, аккуратно поставив сумочку на колени. Она механически выполнила все его указания, но напряжение не уходило. Она смотрела прямо перед собой, в черный зрачок объектива, и лицо ее, освобожденное от мимики, вдруг показалось Андрею Ильичу беззащитным. Словно она сняла маску и осталась обнаженной под этим безжалостным светом. Он включил лампы подсветки. Яркие галогеновые лучи ударили ей в лицо, высветив каждую морщинку, каждую неровность тона. Женщина инстинктивно зажмурилась.

— Ярковато, — сказала она.

— Это необходимо для резкости, — привычно соврал Андрей Ильич. На самом деле свет был ярким по его собственной прихоти. Ему нравилось, как резкие тени обнажают структуру лица. — Смотрите прямо в объектив. Сейчас вылетит птичка.

Он нырнул под черную бархатную накидку, скрывавшую заднюю стенку камеры. Мир исчез. Осталось лишь матовое стекло, на котором вверх ногами плавало размытое изображение. Вот оно, таинство. Андрей Ильич покрутил ручку фокусировки. Контуры лица обрели резкость. Он видел каждую деталь: тонкую сетку морщин у глаз, чуть опущенные уголки губ, родинку на правой щеке. Но что-то было не так. Какая-то дисгармония, словно фокус никак не мог ухватиться за главное. Он еще раз покрутил мех, добиваясь совершенной четкости. И в тот момент, когда изображение стало идеально резким, по спине у него пробежал холодок.

На матовом стекле лицо женщины, показавшееся ему напряженным, но в целом обычным, выглядело… старым. Нет, не старым. Древним. Это было лицо изможденной, тяжело больной старухи. Глаза глубоко запали, превратившись в черные провалы, щеки втянулись, обтянув выступающие скулы, а кожа стала похожа на пергамент. Это было лицо человека, стоящего на пороге.

Андрей Ильич моргнул, уверенный, что это обман зрения. Он протер тыльной стороной ладони матовое стекло, но видение не исчезло. Сердце глухо бухнуло в груди. Он вынырнул из-под накидки, часто дыша.

Стул перед экраном был пуст. Женщина стояла у стола и поправляла прическу перед маленьким зеркальцем, которое достала из сумочки. Вид у нее был все такой же властный и спокойный.

— Что-то не так? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет-нет, — выдавил из себя Андрей Ильич. Голос его прозвучал хрипло. — Все в порядке. Давайте снимем. Смотрите в аппарат.

Она вернулась на место. Он снова нырнул под накидку, но теперь на матовом стекле было нормальное лицо. Просто лицо пятидесятипятилетней ухоженной женщины. Никаких провалов, никакого пергамента. «Померещилось, — подумал он. — Давление. Душно. Надо проветрить». Он вставил кассету с фотопластиной, вынул шибер. Руки его слегка дрожали.

— Внимание! — скомандовал он и нажал на резиновую грушу спуска.

Затвор мягко щелкнул, отсекая долю секунды из жизни этой женщины. Она вздрогнула от звука, словно от удара.

— Вот и все, — сказал Андрей Ильич, задвигая шибер обратно. — Готово будет завтра после обеда.

— Хорошо, — женщина поднялась, одернула пиджак. — Я пришлю мужа.

Она положила на стол несколько купюр, взяла квитанцию и, не прощаясь, вышла. Колокольчик звякнул, и снова воцарилась тишина. Но теперь эта тишина была другой. Она была наполнена странной, звенящей тревогой. Андрей Ильич стоял посреди кабинета, сжимая в руке кассету с засвеченной пластиной, и не мог двинуться с места. Перед глазами у него стояло то жуткое видение на матовом стекле — лицо смерти, на мгновение проступившее сквозь живую плоть.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Работа есть работа. Он отнес кассету в тесную каморку, служившую ему проявочной, запер за собой дверь и погрузился в абсолютный, бархатный мрак. Лишь тусклый красный свет фотографического фонаря позволял различать контуры ванночек с реактивами. Здесь пахло еще сильнее — резко, химически, почти одуряюще. Но Андрею Ильичу этот запах всегда помогал сосредоточиться. Он был частью ритуала.

В полной темноте он вынул пластину из кассеты. Тонкая стеклянная пластинка с нанесенной на нее эмульсией. Как маленький кусочек застывшего времени. Он плавно опустил ее в кювету с проявителем и начал мерно покачивать. В красном сумраке на белой поверхности медленно, как проступающая из тумана фигура, начали появляться контуры. Сначала проявились самые темные участки — зрачки, тени под скулами. Затем проступили полутона, и наконец, лицо обрело полную, пугающую ясность. Андрей Ильич всматривался в изображение, затаив дыхание. Сердце его колотилось о ребра. Он ждал, что сейчас, в этом багровом свете, на него снова взглянет старуха. Но нет. С пластины смотрела та же женщина, что сидела перед его камерой. Напряженная, с поджатыми губами, но живая и здоровая. Он выдохнул с облегчением. Померещилось.

Дальше все пошло по накатанной. Остановка проявления, промывка, закрепление. Он машинально выполнял все операции, думая о странном наваждении. Он знал за собой эту слабость — впечатлительность. Слишком много лет он провел в темноте, вглядываясь в чужие лица. Иногда мозг начинал играть с ним злые шутки. Ему казалось, что на снимках люди слегка косятся в сторону, или что уголки их губ подрагивают в усмешке. Но такое… такое было впервые.

Держа пинцетом мокрую пластину, он вышел из проявочной в кабинет и поднес ее к окну, чтобы рассмотреть при дневном свете. И в этот момент мир покачнулся. Его пальцы разжались. Тонкое стекло выскользнуло из пинцета, ударилось о край стола, перевернулось в воздухе, сверкнув эмульсионным слоем, и с отвратительным, сочным хрустом разбилось об пол.

Осколки брызнули в разные стороны, застучав по линолеуму. Андрей Ильич смотрел на них, не в силах пошевелиться. На него накатила волна дурноты. Разбить негатив — плохая примета, хуже не придумаешь. Но хуже было другое. В ту секунду, когда пластина переворачивалась в воздухе, ему показалось… нет, он был уверен, что увидел на ней не лицо женщины. Он увидел голый, оскаленный в безмолвном крике череп. Это было лишь мгновение, игра света на мокрой эмульсии, но этого мгновения хватило, чтобы ледяной ужас сковал его внутренности.

Он бросился подбирать осколки, бормоча ругательства. Руки тряслись. Острые края резали пальцы, оставляя на линолеуме темные капли крови. Кровь смешивалась с остатками химикатов, образуя маслянистые разводы. Самый крупный осколок лежал у ножки стула. Андрей Ильич поднял его, поднес к свету. На эмульсии, среди паутины трещин, уцелел фрагмент лица. Глаз. Женский глаз. Он смотрел прямо, спокойно, даже равнодушно. Никакой старухи. Никакого черепа. Просто глаз.

Андрей Ильич швырнул осколок в мусорную корзину, прошел к умывальнику и долго мыл руки, смывая кровь и впившийся в кожу запах реактивов. Вода была холодной, но не могла унять дрожь. «Все, — сказал он своему отражению в мутном зеркале над раковиной. — Хватит. Ты просто переутомился. Нужно в отпуск. Или к врачу. Или просто выпить». Но работа не ждала. Завтра придет муж той женщины, и ему нужен снимок. Придется переснимать. Позор, какого не было уже двадцать лет. Испорченная пластина, разбитый негатив. Непрофессионально.

Он собрал осколки в плотный бумажный пакет, тщательно протер пол. Настроение было безнадежно испорчено. Вечером, запирая ателье, он долго возился с замком, чего за ним обычно не водилось. Улица встретила его сырым, промозглым ветром. Огни витрин расплывались в пелене начинающегося дождя. Андрей Ильич поднял воротник плаща и зашагал к метро, стараясь не наступать на стыки плит. Весь путь домой его не покидало ощущение, что кто-то смотрит ему в спину. Он оборачивался, но видел лишь спешащих по своим делам прохожих.

Следующее утро не принесло облегчения. Андрей Ильич проснулся разбитым, с головной болью и неприятным осадком на душе. Снилась ему какая-то чепуха: бесконечная анфилада темных комнат, в каждой из которых горел красный фонарь, и на стенах висели сотни фотографий. На всех снимках были люди с пустыми глазницами, и все они, как ему казалось во сне, смотрели на него.

В ателье он пришел раньше обычного. Нужно было приготовиться к разговору с мужем клиентки. Он написал объяснительную для себя самого, отрепетировал виноватую улыбку. Когда колокольчик на двери звякнул, он был почти готов. В кабинет вошел невысокий, лысоватый мужчина в мятом плаще. Вид у него был забитый и какой-то потерянный. Типичный муж властной женщины. Андрей Ильич сразу признал в нем того самого клиента.

— Здравствуйте. Я от супруги. За фотографиями, — тихо сказал мужчина. — Фамилия Звонаревы.

— Да-да, проходите, — засуетился Андрей Ильич. — Тут такое дело, произошла досадная накладка. Ошибка на стадии проявки. Брак. С кем не бывает, техника, знаете ли... Я вынужден попросить вашу супругу зайти еще раз. Совершенно бесплатно, разумеется. И мои глубочайшие извинения.

Он ожидал скандала, упреков, угроз жалобной книгой. Но реакция мужчины была совершенно иной. Он вдруг побледнел так сильно, что Андрей Ильич испугался, не станет ли тому плохо.

— Не вышло? — прошептал Звонарев, хватаясь за косяк двери. — Слава богу.

— Что, простите?

— Я говорю, слава богу, — повторил мужчина, глядя на фотографа глазами, полными животного страха. — Не нужно ее переснимать. Мы придем. Позже. Когда-нибудь. Не сейчас.

Он отшатнулся, словно боялся, что Андрей Ильич схватит его и насильно усадит перед камерой, и, не прощаясь, выскочил за дверь. Колокольчик истерично залился, и все стихло. Андрей Ильич остался стоять посреди кабинета с раскрытым ртом. Его тщательно отрепетированная речь разбилась о эту неожиданную, истерическую благодарность. Клиент не просто простил ошибку, он был счастлив, что снимок не получился. Это было в высшей степени странно.

День пошел наперекосяк. Странности множились, как кролики в известной задаче. Сразу после обеда, когда напряжение немного спало, а он сидел и вяло просматривал старый, потрепанный журнал «Советское фото» за восемьдесят седьмой год, дверь резко распахнулась. На пороге стоял парень лет двадцати пяти, весь какой-то бледный и взъерошенный. Он не вошел, а ворвался в кабинет, как порыв сквозняка, неся с собой запах уличной сырости и дешевого табака.

— Вы! — выдохнул он, тыча пальцем в Андрея Ильича. Глаза его горели нездоровым, лихорадочным блеском. — Это вы меня фотографировали! Год назад!

Андрей Ильич отложил журнал. Он совершенно не помнил этого парня. За год через его кабинет проходят сотни, если не тысячи людей. Все они сливаются в однородную массу тревожных, напряженных лиц, замирающих на мгновение перед вспышкой. Он сощурился, пытаясь извлечь из памяти хоть какую-то зацепку. Бесполезно.

— Допустим, — осторожно ответил он. — Я многих фотографирую. У вас претензии?

— Претензии?! — парень сорвался на визг. Он сунул руку во внутренний карман куртки и швырнул на стол скомканный кусок плотной бумаги. — Полюбуйтесь на свои претензии!

Андрей Ильич взял снимок, расправил его на столе. Это была стандартная фотография для паспорта. С нее смотрел этот самый парень, только моложе. Свежее лицо, ясные глаза. Ничего примечательного. Обычное, незапоминающееся лицо. Он перевел взгляд с фотографии на парня, и первое, что бросилось в глаза — разница. Парень выглядел старше. Сильно старше. Но это было объяснимо — год прошел. Стрессы, недосыпы, вредные привычки. Мало ли что.

— И что я должен увидеть? — спросил Андрей Ильич.

— Вы что, слепой?! — заорал парень. — Посмотрите на меня! Посмотрите на фото!

Андрей Ильич посмотрел. Он был профессионалом. Его глаз, натренированный годами, мгновенно схватывал мельчайшие детали. И то, что он увидел, заставило его нахмуриться. Морщины на лбу. Складки у рта. Мешки под глазами. Все это было у живого парня. Но на фотографии… на фотографии всего этого не было. Сначала. А теперь, когда он всмотрелся, ему показалось, что лицо на снимке начинает меняться. Легкая рябь прошла по глянцевой поверхности. И вдруг он ясно, отчётливо увидел, что лицо на фотографии — это не лицо молодого человека из прошлого. Это было лицо того, кто стоял перед ним сейчас. Абсолютно идентичное. С теми же морщинами, теми же складками, той же серой, усталой кожей. Эффект был жуткий. Словно фотография сиюминутно отражала реальность, игнорируя годовой промежуток.

— Это не я! — кричал парень, и в его голосе слышались слезы. — Год назад я так не выглядел! Я был молодой, понимаете?! А теперь я смотрю на эту гребаную карточку, и с каждым днем я все больше похож на нее! Она меняется! Она стареет вместо меня! Или вместе со мной, но быстрее! Я не знаю, что это за чертовщина, но это началось здесь! Что вы со мной сделали?!

— Успокойтесь, — Андрей Ильич встал из-за стола, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. — Это технический брак. Некачественная бумага, выцветание. Такое бывает.

— Выцветание? — парень истерически расхохотался. — Выцветание добавляет морщины?! Вы мне мозги не пудрите! Я навел справки. Я не один такой. Есть еще люди. Они тоже у вас снимались год назад. И у них то же самое!

Он вдруг резко успокоился, словно выплеснул всю энергию. Его плечи опустились, лицо стало безжизненным.

— Я не знаю, кто вы, — сказал он глухо. — Колдун, экстрасенс, кто… Но я прошу вас. Умоляю. Снимите это. Верните все, как было. Я не хочу стареть. Я боюсь. Я каждое утро смотрю в зеркало и вижу лицо с этой фотографии. Я вижу свою смерть.

Он резко повернулся и выбежал прочь, оставив дверь распахнутой настежь. Холодный ветер ворвался в кабинет, взметнув со стола кипу бумаг. Один листок, покружившись, опустился прямо на ту злосчастную фотографию. Андрей Ильич смотрел на оставленный парнем снимок, и холодный, липкий страх медленно разливался по его жилам.

Оставшуюся часть дня он не мог найти себе места. Слова парня звенели у него в ушах. «Я не один такой. Есть еще люди». Это было безумием. Плодом чьего-то больного воображения. Но память, против его воли, услужливо подкидывала странные детали последних месяцев. Клиенты, которые заказывали фотографии, но не возвращались за ними. Звонки с незнакомых номеров, когда на том конце провода молчали, а потом бросали трубку. Или наоборот — начинали кричать, обвинять его в чертовщине, пока он, решив, что это розыгрыш, не вешал трубку. Все это он списывал на городских сумасшедших, на общее помутнение рассудка, на что угодно. Но сейчас эти разрозненные эпизоды начали складываться в ужасающую картину.

Нужно было проверить. Просто чтобы убедиться, что он не сходит с ума. У него был архив. Безупречный, педантичный архив за много лет. Он никогда не выбрасывал негативы. Это было его золотым правилом. Фотопластины и пленки хранились в идеальном порядке, рассортированные по годам, месяцам и числам, в специальных шкафах в дальней кладовой. Там, в прохладе и темноте, покоились тысячи лиц. Тысячи застывших мгновений.

Дождавшись вечера, когда дневной свет померк и улица за окном опустела, он запер входную дверь на ключ. Обычно он уходил домой в семь, но сегодня остался. Ателье «Момент» погрузилось в тишину, нарушаемую лишь шорохом его шагов да приглушенным шумом воды в старых трубах. Андрей Ильич включил в кладовой тусклую лампочку без плафона, которая свисала с потолка на витом шнуре. Света она давала ровно столько, чтобы не заблудиться среди стеллажей с коробками. Архив здесь был устроен по системе, понятной ему одному. Каждая коробка, каждый конверт были подписаны его аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Он достал коробку с маркировкой «Прошлый год. Весна». Именно тогда, по его примерным подсчетам, к нему должен был приходить тот истеричный парень. Пальцы его слегка дрожали, когда он перебирал пачки с негативами. Он не знал ни имени, ни точной даты. Он помнил лишь лицо, да и то смутно. Ему пришлось пересмотреть десятки пленок, держа их перед лампочкой и вглядываясь в крошечные, темные прямоугольнички кадров. В этой работе было что-то от спиритического сеанса. В полумраке кладовой, среди шороха бумаги и запаха старой химии, он вызывал духов прошлого, всматриваясь в лица людей, которые уже забыли о своем минутном визите в это ателье.

И наконец он нашел ее. Ту женщину. Звонареву. Ее негатив, аккуратно вложенный в бумажный конверт. Он узнал ее сразу по строгому костюму и властному развороту плеч. Негатив. С него не было сделано ни одного отпечатка. Кроме того, что разбился. Андрей Ильич поднес пленку к лампочке. Сердце пропустило удар. В негативе, в этом перевернутом мире, где черное — это белое, а белое — черное, было трудно что-то разобрать. Но он увидел достаточно. Овал лица, тени глаз, провал рта. Все было искажено, все выглядело не так, как должно. Это было не лицо. Это была маска. Маска смерти.

Он судорожно перебирал конверты. Его движения становились все более резкими, рваными. Он хватал пленки, смотрел на свет и бросал их обратно. И его внезапно осенила жуткая догадка. Все они. Все эти люди, которых он снял за последние год-два. Он начал искать их среди сотен других, безликих. И он находил. Он узнавал их по странной, общей печати, которую раньше списывал на неудачный свет. Их лица на негативах были другими. Они были старше, изможденнее. Они были мертвее.

Он нашел парня, который приходил сегодня. Тот улыбался на паспорт, что было грубым нарушением правил. Но Андрей Ильич, видимо, сделал ему поблажку. Улыбка на негативе выглядела оскалом черепа. Но самое страшное было не это. Андрей Ильич вдруг понял, что должен проверить самую первую догадку, которая, как только он ее осознал, парализовала его волю. Он начал судорожно искать снимки десятилетней давности. Пятнадцатилетней. Двадцати. Он хватал коробки, вываливал их содержимое на пол, вставал на колени среди этого бумажного моря и смотрел, смотрел, смотрел.

Истина, открывшаяся ему, была проста и чудовищна. На всех снимках, сделанных им в этих стенах, люди выглядели не так, как в день съемки. Они выглядели так, как будут выглядеть в момент своей смерти.

Он вспомнил старую клиентку, которую фотографировал лет пятнадцать назад для пенсионного удостоверения. Бодрая, розовощекая старушка. На негативе с того дня было лицо, обтянутое кожей, как пергаментом. Глаза, глубоко запавшие в глазницы. Лицо, которое он видел на похоронах собственной матери. А вот мужчина средних лет, сделавший снимки на визу. Он погиб в автокатастрофе через неделю после съемки — Андрей Ильич случайно узнал об этом от его безутешной вдовы, приходившей за дополнительными копиями снимка «на памятник». Тогда он не придал этому значения. Но сейчас он смотрел на негатив и видел лицо, обезображенное страшной травмой. Эмульсия каким-то непостижимым образом запечатлела то, чего еще не случилось.

Он схватил конверт со своей собственной фотографией. Он делал ее пару лет назад, для какого-то удостоверения, чисто из служебного рвения. Руки его тряслись, как у алкоголика в запое. Он боялся смотреть. Но не смотреть не мог. Воровато оглянувшись, словно за ним кто-то наблюдал из темных углов кладовой, он вынул полоску пленки и, зажмурившись, поднес к лампочке. Он медленно открыл глаза.