Колодец желаний

Глава первая: Забытые боги и ржавые монеты

Последние пять километров до деревни Утробино дорога была не дорогой, а скорее намеком на нее – двумя колеями, поросшими жесткой пожухлой травой, между которыми гордо высился гребешок бурьяна. Артем медленно полз на своей старенькой «Ладе», содрогаясь от каждого камня и вязнув в размокших после вчерашнего дождя участках. Стеклоочистители монотонно шаркали по стеклу, сметая мелкую водяную пыль, застилавшую мир серой, размытой пеленой.

Он свернул с асфальта больше часа назад, и с тех пор пейзаж за окном не менялся: бескрайние поля, упирающиеся в низкое свинцовое небо, чахлые перелески, изредка – покосившиеся покинутые дома с пустыми глазницами окон. Бесконечная, унылая русская глубинка. Именно такая, какую он искал.

Артем Ковалев был писателем. Вернее, он пытался им быть. После умеренного успеха своего первого романа – камерной психологической драмы, которую похвалили три критика в интернете и которую купили несколько тысяч человек – наступила пора тяжелого, изматывающего второго романа. Идеи не шли, слова ложились на бумагу мертвым, неровным грузом, а издатель, сначала благосклонный, теперь в еженедельных звонках мягко намекал на «сроки по договору» и «читательский интерес, который важно поддерживать».

Именно тогда он наткнулся в одном из городских архивов на упоминание о деревне Утробино под Вологдой и о местной легенде про так называемый «колодец желаний». Не какой-то гламурный туристический аттракцион, а место, окутанное мрачноватым, почти забытым фольклором. Место, где желания, по слухам, исполнялись. Но каким-то странным, пугающим образом. Это было именно то, что ему было нужно. Не очередной любовный роман или детектив, а что-то глубинное, народное, с оттенком мистики и подлинного страха. Материал. Готовая история, которую оставалось лишь записать.

Деревня возникла перед ним внезапно, как будто выросла из самой земли. Несколько десятков домов, часть из которых стояла с заколоченными окнами и проседающими крышами. Дымок из труб шел лишь из пяти-шести. Посередине – широкая лужа, в которой отражалось хмурое небо. Ни людей, ни собак, ни кур. Тишина была абсолютной, гнетущей, нарушаемой лишь потрескиванием мотора его автомобиля и хлестанием дворников по стеклу.

Артем заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу, физически ощутимая, давящая на барабанные перепонки. Он вышел из машины, растягивая затекшую спину, и огляделся. Воздух пах влажной древесиной, дымом и прелой листвой. Осень здесь чувствовалась острее, чем в городе. Она витала в воздухе, пропитывала собой все вокруг.

Из-за угла крайнего дома показалась старуха в темном платке и ватнике. Она остановилась и уставилась на него без тени удивления или интереса, словно рассматривала незнакомое, но не особенно важное явление природы – например, необычной формы пенек.

– Здравствуйте, – громко сказал Артем, и его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине, почти как выстрел.

Старуха молча кивнула, не двигаясь с места.

– Я ищу… я хотел бы найти колодец. Тот самый, который с желаниями, – продолжил он, чувствуя себя глупо.

Старуха помолчала еще мгновение, затем медленно, будто скрипучий механизм, подняла руку и указала пальцем вглубь деревни, за дома.

– Тропка за последним домом, что с синим ставнем, – проскрипела она наконец. – В лесок. Там и найдете. Только зря вы туда.

– Почему зря? – насторожился Артем.

– Зря и все, – ответила старуха и, развернувшись, скрылась за углом, не желая больше разговаривать.

Предложение издателя, дедлайн, творческий кризис – все это вдруг показалось Артему суетой большого города, не имеющей никакого значения здесь, в этом месте, застывшем вне времени. Здесь были другие правила. Он почувствовал легкую дрожь – не от страха, а от предвкушения. От ощущения, что он на правильном пути. Он вернулся к машине, достал диктофон и старую, потрепанную записную книжку.

Тропинка и вправду была – едва заметная, петляющая между корявых елей и берез. Ветер в кронах шелестел последними листьями, и этот шелест был единственным звуком. Шел он минут десять, и чем дальше, тем сильнее его охватывало странное чувство: его не просто никто не ждал здесь. Это место его не хотело видеть. Лес был негостеприимен.

И вот он увидел его.

Колодец.

Он был сложен из темного, почерневшего от времени и влаги камня, поросшего мхом. Крышки не было. Над срубом стоял простой деревянный навес, тоже почерневший, с прогнившей кровлей, через которую проглядывало небо. Веревка с привязанным к ней ржавым ведром висела неподвижно. Ничего особенного. Самый обычный деревенский колодец, каких тысячи по всей России. Но атмосфера вокруг него была иной. Воздух казался гуще, холоднее. Звуки леса сюда не доходили, их поглощала та же неестественная тишина, что царила в деревне.

Артем медленно подошел к краю и заглянул внутрь.

Темнота. Густая, непроглядная. Оттуда тянуло запахом старого камня, стоячей воды и чего-то еще… сладковатого, затхлого, что он не мог опознать. Он поднял с земли небольшой камень и бросил его в черную глотку колодца. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем снизу донесся глухой, одинокий всплеск. Эхо было долгим, заунывным. Глубина приличная.

Он включил диктофон.

«Запись первая, – тихо проговорил он, – деревня Утробино. Колодец. Соответствует описаниям… Внешне ничем не примечателен. Местная жительница, старуха, не советовала сюда приходить. Ощущение… Ощущение крайнего уединения. Заброшенности. Место сильное, но недоброе. Чувствуется история. Нужно найти кого-то, кто согласится рассказать о легенде подробнее».

Он выключил диктофон и достал из кармана куртки кошелек. Мелочь. Он нащупал пальцами пятирублевую монету, новую, блестящую. Подбросил ее на ладони. Ритуал требовал жертвы, пусть и символической. Не всерьез же он верил в эту чепуху. Это было частью погружения в материал. Прочувствовать все на себе.

«Хочу, чтобы мой новый роман стал бестселлером», – пробормотал он с усмешкой и бросил монетку в колодец.

Он ждал всплеска, но его не последовало. Монета исчезла в темноте бесшумно, словно ее поглотила сама чернота. Артема на мгновение кольнуло странное ощущение – будто он не в воду бросил железку, а сунул палец в пасть спящему зверю, и тот непроизвольно сглотнул. Он отшатнулся от сруба, почувствовав внезапный холодный пот на спине.

«Воображение разыгралось, – сказал он себе вслух. – Писательская блажь. Пора искать ночлег».

Он развернулся и пошел обратно по тропинке, стараясь не оборачиваться на колодец, который, как ему теперь казалось, смотрел ему вслед черной, бездонной слепой дырой.

В деревне жизнь понемногу начала проявляться. Из-за заборов на него смотрели недружелюбные, а то и откровенно враждебные лица. Мужик в замасленной телогрейке, чинивший забор, остановился и проводил его тяжелым, подозрительным взглядом. Артем чувствовал себя чужим, непрошеным гостем, нарушившим покой этого места.

Он нашел то, что, с большой натяжкой, можно было назвать магазином – небольшую пристройку к одному из домов с табличкой «Продукты» и забитым досками окном. Внутри пахло хлебом, солеными огурцами и мышами. За прилавком сидела та же старуха, что указывала ему дорогу.

– Вам чего? – спросила она, не выражая ни малейшего удивления от его появления.

– Есть ли в деревне где переночевать? Гостиница, сдающаяся комната? – спросил Артем.

Старуха фыркнула, что должно было, видимо, означать смех.

– Какая у нас гостиница? Кому сдавать? Молодежь вся в город подалась. Остались мы, старики, да и те доживают.

– Мне бы просто где перекантоваться. Я заплачу, – настаивал он.

Старуха смерила его взглядом, оценивая.

– У Марии Васильевны место есть. Она одна в большом доме через дорогу. Спросите. Скажите, что Агриппина отправила.

Дом Марии Васильевны был одним из немногих, что содержались в относительном порядке: резные наличники, подкрашенные ставни, во дворе – аккуратные поленницы дров. Сама Мария Васильевна оказалась женщиной лет семидесяти, сухонькой, с умными, пронзительными глазами, в которых читался незаурядный ум. В отличие от Агриппины, она отнеслась к гостю с настороженным, но все же интересом.

– Писатель? – переспросила она, впуская его в сени, пахнущие сушеными травами и печным теплом. – Интересно, что вас к нашим краям занесло. Про колодец, поди, узнали?

Артем кивнул, снимая мокрую куртку.

– Да. Хочу написать о нем. Собираю материал.

– Материал, – повторила она, и в ее голосе прозвучала легкая насмешка. – Ну что ж, располагайтесь. Комната есть. Только ужин готовить не буду, сами как-нибудь. Деньги вперед.

Комната была небольшой, но чистой. Кровать с высокой периной, грубый деревянный стол, на стене – выцветшая фотография какого-то строгого человека в форменной фуражке. Артем скинул вещи и спустился вниз, где Мария Васильевна поставила на стол чайник.

– Расскажите про колодец, – попросил он, садясь на лавку. – Вы в него верите?

Старуха долго молча заваривала чай, собираясь с мыслями.

– Верить, не верить… Это не про веру. Это про факт. Он есть. Он всегда был. Еще моя прабабка, царство ей небесное, рассказывала, что ее прабабка ходила к нему. Место это старше самой деревни. Говорят, на нем капище когда-то было. Древних богов. Не тех, что сейчас в церквях, а других… старых, земляных, жадных.

– Жадных? – переспросил Артем, доставая блокнот.

– А то как же? Ничего просто так не дается. Ты ему монетку, а он тебе… ну, исполняет. Только как исполнит – вот в чем вопрос.

– А как? Легенда гласит, что монетка возвращается. Наутро. В кармане.

Мария Васильевна посмотрела на него прямо, и в ее взгляде Артем увидел не суеверный страх, а нечто иное – знание. Глубокое, непростое знание.

– Возвращается, – подтвердила она. – Но не просто так. Не та монетка. Она… другая.

– Другая? Как это?

– Ты ее бросил чистую, новенькую, звонкую. А назад приходит… – она помолчала, подбирая слова, – приходит оплаченная. Исполнение желания – дело небесплатное. Колодец берет свою цену. И монетка – это квитанция. Расписка в том, что расчет произведен. Только расплачиваешься не ты один. И не всегда деньгами.

Она говорила загадками, и Артему это начало действовать на нервы.

– Но что именно происходит? Вы сами бросали?

– Нет, – резко ответила старуха. – И не буду. Умные люди не суются туда. Туда идут отчаявшиеся. Темным, кому терять нечего. Или алчным, кто хочет многого, не задумываясь о цене. Одним он помогает. Других… забирает.

– Забирает? Как?

– По-разному. Кто-то после этого долго не живет. Кто-то с ума сходит. А кто-то… меняется. Становится другим. Жестким. Пустым. Будто все человеческое из него высосали, оставив одну оболочку. И всегда, всегда монетка возвращается. Покрытая…

Она запнулась и отхлебнула чаю.

– Покрытая чем? – настаивал Артем, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Ржой. Грязью. Иногда… – она отвернулась, – иногда на ней бывают пятна. Бурые. Как ржавчина, но не она.

Она не стала договаривать, но Артем понял. Кровь. Пятна крови.

– И много таких случаев? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Хватит с тебя, – сухо отрезала Мария Васильевна. – Любопытство до добра не доводит. Переночуешь и с утра поезжай себе обратно, в свой город. Забудь про наше Утробино и про колодец. Напишешь про что-нибудь другое.

Но Артем уже не мог забыть. Его писательский ум, томившийся в бесплодных поисках, наконец-то нашел пищу. Мрачную, отравленную, но такую сочную, такую настоящую. Он чувствовал, как история начинает оживать в его голове, обрастать плотью и кровью. Он благодарил старуху, задавал еще несколько вопросов, но та замкнулась и отвечала односложно.

Ночь опустилась на деревню плотной, непроглядной пеленой. Электричество в доме Марии Васильевны вдруг погасло – как она объяснила, «со светом часто бывает», и зажгла керосиновую лампу. Ее желтый, прыгающий свет отбрасывал на стены огромные, уродливые тени, которые казались живее и реальнее, чем предметы, их отбрасывавшие.

Артем долго ворочался на жесткой кровати, прислушиваясь к звукам ночного дома. Скрип половиц, завывание ветра в печной трубе, тиканье старых часов в соседней комнате. Ему мерещилось, что кто-то стоит под его окном и смотрит вверх. Ему снились короткие, обрывочные сны, в которых он снова стоял у края колодца, а из его черной глубины на него смотрело что-то древнее и холодное.

Он проснулся от резкого, пронзительного крика. Крик повторился – это был истошный, животный вопль, полный такого нечеловеческого ужаса и боли, что у Артема застыла кровь в жилах. Он вскочил с кровати, подбежал к окну и отдернул занавеску.

На улице было темно, но он разглядел фигуры людей, сбегающихся к одному из домов на другом конце деревни. В свете мечущихся фонарей и вспыхнувшего факела он увидел, как двое мужчин выволокли из избы кого-то третьего. Тот человек бился, рычал, издавая те самые душераздирающие звуки. Его сила была неестественной, с ним едва справлялись несколько человек. Что-то темное и блестящее текло по его лицу и рубахе.

Потом все стихло. Фигуры скрылись в доме, захватив с собой того, кто кричал. Тишина вернулась, но теперь она была еще страшнее, еще гуще, пропитанная только что случившимся ужасом.

Сердце Артема бешено колотилось. Он отошел от окна, сел на кровать и попытался отдышаться. Что это было? Пьяная драка? Приступ безумия? Он вспомнил слова Марии Васильевны: «…кто-то с ума сходит».

Он потянулся к куртке, висевшей на спинке стула, чтобы достать сигарету. Сунул руку в карман и нащупал там холодный металл.

Сначала он не придал этому значения, решив, что это мелочь, которую он не заметил с вечера. Но его пальцы ощутили не несколько монет, а одну. Крупную. Он вытащил ее и поднес к слабому свету, пробивавшемуся из-за занавесок.

Это была монета. Пятирублевая. Та самая, новенькая, блестящая, которую он бросил днем в колодец.

Но она была не той.

Ее поверхность была шероховатой, покрытой темным, бурым, засохшим налетом, который местами слезал, обнажая тусклый металл. От нее исходил слабый, но отчетливый запах – запах старой крови, металла и влажной земли из глубины того самого колодца.

Артем ахнул, отшвырнул монету, и она со звоном покатилась по полу, закатившись под кровать. Он вжался в стену, дрожа всем телом, не в силах оторвать взгляд от темного пятна на полу, где она только что лежала.

Легенда была правдой.

И его желание… было исполнено. Теперь предстояло узнать, какую цену за него придется заплатить. И главное – кому.

Он сидел так до самого утра, боясь пошевелиться, вглядываясь в темноту под кроватью, где лежала его расплата. Снаружи начинали петь первые петухи, но их крики звучали не как привет новому дню, а как предостережение. Как погребальный плач.

Глава вторая: Расплата на кончиках пальцев

Светало. Серое, бесцветное утро пробивалось сквозь запыленное стекло окна, окрашивая комнату в тона свинца и пепла. Артем не сомкнул глаз. Каждый звук – скрип усадьбы, шорох мыши за плинтусом, завывание ветра – заставлял его вздрагивать, сердце бешено колотиться, а ладони становились влажными от холодного пота. Его взгляд был прикован к щели между половицами, под кроватью, где исчезла та самая монета.

Он боялся пошевелиться. Боялся спустить ноги с кровати. Иррациональный, животный страх сковал его, словно ледяные оковы. Это была не просто тревога или испуг. Это было глубинное, первобытное знание – знание того, что правила мира, в котором он жил, больше не действуют. Законы физики, логики, причинно-следственные связи – все это рассыпалось в прах, стоило лишь старой железяке, покрытой коркой засохшей крови, появиться в его кармане.

«Это сон, – пытался уговорить себя его рациональный ум, уже сильно пошатнувшийся. – Галлюцинация. Переутомление. Стресс от дедлайна».

Но он знал. Знавал каждой клеткой своего тела, остротой ощущения на кончиках пальцев, которые коснулись шершавой, липкой поверхности монеты. Это было реально. Слишком реально.

Внизу послышались шаги, скрипнула дверь, запахло дымком из печи. Мария Васильевна начинала свой день. Обыденность этих звуков слегка вернула его к реальности. Он глубоко вздохнул, заставив себя двигаться. Медленно, как глубокий старик, он сполз с кровати и опустился на колени на холодный пол.

Заглянул под кровать. В пыли и паутине лежала она. Пятирублевая монета. Бурая, темная, словно ее выкопали из могилы. Он не мог заставить себя взять ее. Вместо этого он нашел в кармане носовой платок, дрожащими руками взял монету, завернул в ткань и сунул в самый дальний карман рюкзака, под стопку чистых носков. Спрятать с глаз долой. Попытаться забыть.

Но забыть было невозможно.

Спускаясь вниз, он поймал на себе взгляд Марии Васильевны. Она молча ставила на стол чугунок с парящей картошкой и миску с солеными грибами. Ее взгляд был прищуренным, оценивающим.

– Неспокойно спалось, – констатировала она, не задавая вопроса.

– А вы разве не слышали? Ночью… крики были, – голос Артема звучал хрипло и неестественно громко.

Старуха кивнула, наливая ему чай из самовара.

– Слышала. Опять у Степана припадок случился. С похмелья, поди. Бывает.

– Это был не просто припадок, – настаивал Артем. – Это звучало как… как пытка.

– А кто его знает, с чего они у него. Спится ему плохо. Совесть, может, мучает. Или еще что, – она отрезала кусок хлеба и протянула ему. – Ешь, нечего умничать. Деревенские дела тебя не касаются.

Но Артем не мог отступить. Он чувствовал связь. Связь между своим ночным визитом к колодцу, монетой в кармане и тем, что произошло с этим Степаном.

– Мария Васильевна, – он понизил голос, хотя кроме них в доме никого не было. – А если… если человек все-таки бросил монетку. И она… вернулась. Что это значит? Что ему делать?

Она замерла с ножом в руке. Ее лицо стало каменным, непроницаемым.

– Значит, договор заключен. И счет открыт. Делать? Ждать. Расплата всегда приходит. Не всегда сразу и не всегда к тому, кто бросил. Колодец берет то, что хочет. И где хочет.

Его бросило в холодный пот.

– Но я же просто пожелал… чтобы книга стала популярной. Это же пустяк!

Впервые за время их знакомства на лице Марии Васильевны появилось что-то похожее на жалость. Горькую, усталую жалость.

– Дитя, – сказала она тихо. – Ты думаешь, он слова понимает? Он душу читает. А в душе у каждого помимо светлых желаний темноты наберется на целый воз. Он берет самое простое, самое жадное, самое корявое твое хотение и исполняет его. Самый короткий путь. Самый кривой. Ты хотел славы для книги? Он ее тебе обеспечит. Но какой ценой? Может, книга про нас тут напишется такой, что весь мир содрогнется. А может… может, случится такое, что твое имя на всех газетах напечатают. И не только имя.

Она встала и начала убирать со стола, давая понять, что разговор окончен.

– Уезжай, городской. Пока не поздно. Ты уже в игру вступил. Но еще можешь выйти. Просто уезжай. И выбрось то, что он тебе прислал. На перекрестке, что ли. Или в реку. Может, пронесет.

Уехать. Это было самое логичное, самое правильное решение. Сесть в машину и гнать прочь от этого проклятого места, пока не стало еще хуже. Забыть как страшный сон. Выбросить монету.

Но он не мог.

Любопытство – то самое, что сгубило не одну кошку, – было сильнее страха. А еще – отчаяние писателя, который наконец-то нашел Историю. Самую настоящую, живую, дышащую Историю. Уехать сейчас значило признать поражение. Вернуться к пустому листу, к давлению издателя, к своему ничтожеству. А здесь… здесь был ужас. Но ужас настоящий, первозданный. И он был его.

Он вышел на улицу. День был пасмурным, ветреным. Деревня выглядела еще более унылой и покинутой при дневном свете. Он решил прогуляться, осмотреться, попытаться найти того самого Степана. Узнать, что с ним случилось.

Он шел по единственной улице, чувствуя на себе тяжелые, недобрые взгляды из-за занавесок. Местные явно не жаловали чужаков. Возле покосившегося сарая он увидел того самого мужика в телогрейке, который вчера чинил забор. Тот что-то рубил топором, с силой вгоняя лезвие в полено.

– Здравствуйте, – снова начал Артем, чувствуя себя идиотом.

Мужик обернулся, взглянул на него мутными, ничего не выражающими глазами.

– Чего надо?

– Я вчера приехал… Пишу книгу. Слышал, ночью у кого-то… у Степана, кажется, было несчастье. Все в порядке с ним?

Топор замер в воздухе.

– Степан? – Мужик хрипло рассмеялся. – Степан у нас всегда не в порядке. Нашло на него, бывает. То ли с перепою, то ли белочка. А тебе какое дело?

– Я просто хотел помочь. Или узнать…

– Помочь? – Мужик плюнул. – Лучше помоги себе сам. Уезжай отсюда. Нечего тут шнырять, чужаков не любят.

– Почему? Что случилось? Что не так с этой деревней?

Мужик опустил топор, подошел ближе. От него пахло перегаром, потом и чем-то кислым.

– С деревней все в порядке. Это вы, городские, ко всему руки приложить норовите. Все вам потрогать, все сфоткать, в интернет выложить. Место у нас тихое. Место намоленное. Старое. И вам тут не место. Понял?

Угроза в его голосе была ощутимой и вполне реальной. Артем отступил на шаг.

– Понял. Извините.

Он повернулся и пошел прочь, чувствуя на спине ненавидящий взгляд. Деревня закрывалась перед ним, как раковина моллюска. Он был здесь чужаком, врединой, и чем дольше он оставался, тем опаснее для него это становилось.

Он дошел до конца улицы и увидел маленькую, полуразрушенную церковь из серого камня. Крест на куполе покосился. Дверь была закрыта, но не на замок. Решение пришло само собой. Если колодец – место древнее, языческое, то церковь должна быть ему противопоставлена. Может быть, здесь он найдет ответы? Или хотя бы утешение.

Он толкнул тяжелую, скрипучую дверь и вошел внутрь.

Внутри было пусто, холодно и пахло пылью, ладаном и сыростью. Слабый свет пробивался через грязные витражные стекла, окрашивая воздух в цветные пятна. Впереди стояли складные стульчики для прихожан, которых, судя по всему, не было уже много лет. У алтаря, спиной к нему, стоял человек в темной одежде и что-то делал.

Услышав шаги, человек обернулся. Это был не старик, как ожидал Артем, а мужчина лет сорока пяти, с усталым, интеллигентным лицом и грустными глазами. На нем была поношенная ряса.

– Здравствуйте, – сказал Артем.

– Здравствуйте, – голос у священника был тихим, но глубоким. – Вы ко мне? Прихожан я не жду в такой час.

– Я… я не местный. Просто зашел. Меня зовут Артем. Я писатель.

Лицо священника озарилось слабой улыбкой.

– Писатель. Давно у нас таких не было. Отец Александр. Очень приятно. Что привело вас в наши края? Не самый живописный уголок, надо сказать.

Они разговорились. Отец Александр был образован, начитан и, как выяснилось, прислан сюда несколько лет назад «на исправление» за какие-то вольнодумные мысли. Он не жаловался, говорил о своем приходе с горькой иронией, но без злобы.

– Вы про колодец, конечно, – вздохнул он, когда Артем намекнул на тему своего исследования. – Оно и понятно. Больше нам здесь похвастаться нечем.

– Вы верите в эту легенду? – спросил Артем прямо.

Отец Александр помолчал, смотря на темный лик Спаса на стене.

– Я верю в Бога. А легенды… легенды часто являются отголосками каких-то реальных, но забытых событий. Одеваются в мистические одежды, чтобы дойти до нас сквозь века. Этот колодец… он очень старый. И очень плохой.

– Плохой? Как падший ангел? Как место зла?

– Зло – это слишком простое слово, – покачал головой священник. – Оно подразумевает некую осознанность, волю. Я бы сказал, что это место… пустое. Безбожное в самом буквальном смысле. Как дыра в ткани мироздания. Туда не доходит ни благодать, ни свет, ни молитва. Туда можно что-то бросить, и оно упадет в никуда. А из ниоткуда иногда что-то приходит. Что-то, что не должно быть в нашем мире. Я пытался его освятить, когда только приехал. Не вышло. Вода в нем… она не принимает благословения. Как будто ее нет. Как будто там только видимость воды.

Артем слушал, затаив дыхание. Слова отца Александра были куда страшнее, чем суеверные страхи старух. Это было рациональное, почти научное объяснение иррационального ужаса.

– А монеты? Те, что возвращаются?

Отец Александр помрачнел.

– Я видел такие. Приносили мне. Люди пугались. Я отвозил их в епархию, отдавал владыке. Он говорил, что такие артефакты – знак большой беды. Знак того, что граница между мирами истончилась и что-то просачивается. Что монета – это не расплата. Это метка. Печать. Как клеймо на скотине. Помечает того, с кого потом можно будет взять долг. Всей деревней. Целой жизнью. Чужой жизнью.