Съешь меня, если сможешь

Глава 1. Зеленый коридор

Запах был неправильным.

Он проникал сквозь сон, густой и сладковатый, словно патока, смешанная с чем-то тяжелым и железистым. Алиса поморщилась, не размыкая век, пытаясь удержать остатки уютного небытия, где не было ни этого запаха, ни липкого страха перед будущим. Где-то на границе сознания еще теплилась мысль о том, что она находится в своей уютной московской квартире, в постели из органического хлопка, и сейчас проснется от щебетания птиц в записанном на диктофон лесу.

Но под спиной ощущался жесткий настил, а вместо щебета — монотонный, на грани слышимости, гул. Он напоминал не то работу мощного трансформатора, не то дыхание огромного спящего зверя, затаившегося прямо под полом. Алиса заставила себя открыть глаза.

Первое, что она увидела, — это дерево. Грубо отесанная балка под потолком походила на позвонок какого-то ископаемого чудовища. Смола, выступившая на срезе, блестела в тусклом свете единственной лампочки, свисавшей на перекрученном проводе, янтарной слезой. Где она? Мозг, привыкший к строгому распорядку публикаций и аффирмациям, отказывался принимать эту грубую, примитивную реальность.

Алиса резко села на кровати. Низкий потолок заставил ее инстинктивно пригнуть голову. Комната — или, вернее, клетушка — была крошечной. Стены, сколоченные из неструганых досок, хранили следы топора. Никаких окон. Только дверь, тяжелая, обитая металлическими полосами, без ручки с внутренней стороны. Лишь узкая замочная скважина темнела на уровне глаз, напоминая зрачок, устремленный в пустоту.

Сердце бухнуло в грудь, заглушая далекий гул. Паника, холодная и липкая, начала подниматься откуда-то из живота, сдавливая горло. Дыши. Она должна дышать. Алиса зажмурилась и начала считать вдохи, как учил ее когда-то инструктор по йоге, еще до того, как она стала «той самой Верой Виноградовой» (псевдоним, ставший именем), веган-блогером с двухмиллионной аудиторией, которая несла свет осознанности в массы.

Вдох на четыре счета.

Задержка.

Выдох на шесть.

Еще раз.

Запах никуда не делся. Он стал только сильнее. Теперь, когда сознание прояснилось, Алиса смогла разложить его на составляющие. Это был не просто душок заброшенного сарая. В нем отчетливо проступали ноты жженого сахара, дыма и… мяса. Вареного, разваристого, разваливающегося на волокна мяса, от которого поднимается насыщенный пар.

Желудок, пустой и сжавшийся после вчерашнего скудного перекуса, предательски заурчал. Это было невозможно. Последние шесть лет ее жизни были выстроены вокруг философии абсолютного отказа от животной пищи. Ее тело — храм, как она любила повторять, — не знало вкуса плоти. Оно очистилось, стало легким и звонким, как хрустальный бокал. И сейчас этот хрусталь вдруг отозвался на грубый, животный запах дрожью низменного желания.

Алису затошнило от отвращения к самой себе. Это шоу. Это проклятое шоу, на которое она подписалась. «Дикий Эдем». Одно название чего стоило! Но условия контракта оказались слишком соблазнительными. Гонорар, равный годовому доходу от всех рекламных интеграций вместе взятых. Плюс полный ребрендинг: из «городской сумасшедшей с авокадо» она должна была превратиться в глазах миллионов в сильную, выносливую женщину, способную выжить в дикой природе, питаясь подножным кормом. Продюсер, скользкий тип по имени Радомир, втирал ей про «новый уровень аутентичности», про «настоящий контакт с Землей», про «мировую трансляцию без купюр».

И она, дура, купилась. Подписала договор на тридцати страницах, даже не читая то, что было напечатано мелким шрифтом. Ее менеджер, вечно обкуренный хипстер, только отмахивался: «Да расслабься, Вер, это бомба. Золотое дно. Ты станешь гуру выживания».

Выживания. Это слово сейчас обрело новый, зловещий смысл. Алиса спустила ноги с кровати. Пол был ледяным, несмотря на то, что на дворе стоял, кажется, июль. Она поежилась. На ней все еще был ее собственный комплект для сна: свободные льняные брюки и топ на тонких бретелях. Хоть это не тронули. Носки куда-то исчезли, и босые ступни касались шершавого дерева, по которому, как ей показалось, пробежала мелкая дрожь — не то от сквозняка, не то от вибрации того самого непонятного механизма.

Она встала и подошла к двери. Прижалась ухом к холодному металлу оковки. Тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой тонул даже низкочастотный гул. Казалось, за дверью находится не коридор или съемочная площадка, а бесконечная вязкая пустота. Алиса поднесла кулак к доскам, чтобы постучать, но в последний момент остановилась. Что-то ее удерживало. Интуиция, обострившаяся за годы жизни в информационной войне с «мясоедами», кричала: «Не привлекай внимания. Осмотрись. Ты не одна».

Она резко обернулась. Комната была пуста. Кровать, грубо сколоченный стол, на котором стояла керосиновая лампа с треснувшим стеклом, и табурет. Вот и вся мебель. Никаких камер. Алиса это почувствовала сразу. Она привыкла к их незримому присутствию, к красным огонькам, подмигивающим из углов. Здесь не было ни единого объектива. Только стены, пол и потолок, источающие запах старого дерева и чего-то тошнотворно-съестного.

Взгляд упал на табурет. На нем стоял поднос. Алиса не заметила его сразу, потому что в комнате царил полумрак, а поднос был из темного металла. Она сделала два шага вперед, и сердце пропустило удар.

На подносе стояла миска. Глубокая, глиняная, с неровной поливой. От нее поднимался пар, и именно она была источником запаха, заполнившего комнату. Рядом с миской лежала железная ложка и ломоть хлеба — черного, плотного, с вкраплениями семян. Хлеб, наверное, был веганским, но от миски веяло такой концентрированной животной сутью, что Алиса инстинктивно прижала ладонь ко рту, сдерживая рвотный позыв.

Тушеное мясо. Густой, темный бульон, в котором плавали разваренные куски, покрытые дрожащей пленкой жира. Среди мяса виднелись кружочки моркови и развалившаяся на волокна капуста, но это был лишь камуфляж, жалкая попытка замаскировать очевидное.

— Это ошибка, — прошептала Алиса вслух. Голос прозвучал глухо, словно вата тишины поглощала не только звуки снаружи, но и здесь. — Они перепутали. Это не мне.

Она попятилась к двери и снова забарабанила по ней кулаками. На этот раз сильно, с отчаянием.

— Эй! Выпустите меня! Здесь какая-то ошибка! Я веган! Вы слышите? Ве-ган!

Тишина за дверью осталась непроницаемой. Только гул, казалось, стал громче в ответ на ее крики, словно зверь под полом проснулся и потянулся, скребя когтями по каменным сводам фундамента. Алиса замолчала, тяжело дыша. Кулаки саднило. Она снова посмотрела на поднос.

Помимо миски и хлеба, она увидела стакан с водой и сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Алиса схватила его, как утопающий хватает соломинку. Буквы прыгали перед глазами, но она заставила себя сфокусироваться. Это была распечатка, грубая, словно сделанная на старой печатной машинке.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЭДЕМ, ПУТНИК.

ПРАВИЛО №1: ЕДА СВЯЩЕННА. ТЫ ДОЛЖЕН СЪЕСТЬ ВСЕ, ЧТО ПОДАНО, ДО ПОСЛЕДНЕЙ КРОШКИ.

ПРАВИЛО №2: ХИЩНИК НЕ ОХОТИТСЯ ВО ТЬМЕ. ПОСЛЕ ЗАХОДА СОЛНЦА ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ В СВОЕЙ КЕЛЬЕ.

ПРАВИЛО №3: В ЭДЕМЕ НЕТ ОШИБОК».

Алиса перечитала последнюю строчку три раза. «В Эдеме нет ошибок». Это звучало как приговор, как звонкая пощечина ее самоуверенности. Продюсер Радомир с его вкрадчивым голосом: «Это будет реалити в твоем формате, детка. Мы создадим рай на земле. Ты будешь в нем Евой». Евой. Только Еву, кажется, забыли предупредить, что в этом раю меню состоит из жареного поросенка, а змей-искуситель еще даже не выполз на сцену.

Она скомкала листок и швырнула его на пол. Ярость — это хорошо. Ярость горячит кровь и глушит панику. Алиса Виноградова, та самая, кто в одиночку разносила в пух и прах целые корпорации в комментариях, кто выдерживала многочасовые прямые эфиры с хейтерами, не имела права раскисать. Это просто шоу. Это их уродская, безвкусная провокация. Они хотят снять ее реакцию. Хотят увидеть, как веган давится мясом, чтобы потом выставить этот кадр на весь мир.

«Ну уж нет, — пронеслось в голове. — Я буду голодать. Я объявлю сухую голодовку. Посмотрим, как они запоют, когда их звезда начнет терять сознание в кадре».

Но стоп. В кадре. А где камеры?

Алиса огляделась снова, на этот раз внимательнее. Она ощупывала доски, искала малейшие отверстия, за которыми могла скрываться оптика. Ничего. Идеально гладкая, хоть и грубая на вид, поверхность дерева. Это пугало больше, чем сама миска с мясом. Если нет камер, значит, они не просто снимают шоу. Значит, правила игры совсем иные, и подписанный ею контракт — лишь входной билет в лабиринт, из которого не предусмотрено выхода.

Желудок снова скрутило, на этот раз болезненно. Она не ела почти сутки. Вчера, перед тем как сесть в черный фургон с тонированными стеклами, который прислали за ней продюсеры, она позволила себе лишь смузи из сельдерея и шпината. Она тогда думала, что приедет на базу, где ей предоставят отдельный домик с холодильником, полным зелени, фруктов и тофу. Она наивно представляла, как будет гулять по лесу, собирать ягоды, а по вечерам готовить на костре дикий щавель. От этих воспоминаний рот наполнился горькой слюной.

Алиса подошла к столу, стараясь не смотреть на миску. Стакан с водой был запотевшим, капли стекали по стеклу. Жажда внезапно стала нестерпимой. Она поднесла стакан к губам, но в последний момент замерла. А что, если вода тоже отравлена? Что, если они хотят сломить ее любой ценой? Память услужливо подкинула кадр из какого-то старого фильма, где в напиток подмешивали галлюциногены.

Но губы пересохли, язык прилипал к нёбу. Алиса сделала крошечный глоток, потом еще один. Вода была ледяной и удивительно чистой на вкус, без металлического привкуса. Она не почувствовала ничего странного, только облегчение. Поставив стакан, она снова бросила взгляд на мясо.

Оно остывало. Жирная пленка по краям миски загустела, превращаясь в белесую массу. Запах стал менее агрессивным, но более… манящим. Алиса с ужасом поймала себя на том, что разглядывает волокна мяса, пытаясь определить, кому они принадлежали. Говядина? Свинина? Баранина? Она забыла, как они выглядят. За шесть лет веганства мозг выстроил непробиваемую стену между ней и любой информацией о животной пище.

— Это труп, — сказала она вслух, чтобы придать себе сил. — Это чей-то труп. Ты не станешь этого есть.

Но тело, ослабленное стрессом и голодом, имело свое мнение. Слюнные железы работали помимо ее воли, посылая сигналы в мозг. Желудок требовал топлива. Перед глазами на миг все поплыло. Алиса оперлась о стол, пережидая приступ слабости.

В этот момент она услышала звук.

Он донесся откуда-то снаружи, из-за стен ее кельи. Не гул, а другой, резкий и пугающий. Крик. Высокий, надрывный женский крик, полный такого чистого, животного ужаса, что у Алисы волосы зашевелились на затылке. Крик длился несколько секунд, а потом оборвался так же внезапно, как начался. Не затих, не перешел в плач, а просто захлебнулся, будто кричавшему заткнули рот.

Алиса замерла, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле. В наступившей тишине гул внизу стал зловещим аккомпанементом. Она не одна. Там, за стенами, есть кто-то еще. И с этим «кем-то» только что случилось нечто ужасное. Или, возможно, это такая же часть шоу, запись из динамиков, чтобы нагнести обстановку.

Но ее интуиция, ее пресловутое «шестое чувство», которое она так часто высмеивала в своих научно-популярных блогах, сейчас вопило: этот крик был настоящим.

Она не знала, сколько прошло времени. Часы на телефоне, который у нее, разумеется, изъяли еще в фургоне, не шли. Ориентироваться можно было только по лампочке под потолком, но та горела ровным, не мигающим светом. Алиса сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на дверь. Крик изменил все. До него она чувствовала себя жертвой дурной шутки. Теперь она чувствовала себя добычей.

Поднос с остывшим мясом все еще стоял на табурете. Она пыталась игнорировать его, но это требовало огромных усилий воли. Голод из тупого фона превратился в острого зверька, который грыз ее изнутри. Алиса начала вспоминать все свои посты о пользе голодания. Автофагия. Очищение. Кетоновые тела. Да, организм сейчас перестраивается, он сжигает токсины. Это временный дискомфорт. Она переживет. Она сильнее своего тела.

Но мозг, привыкший к постоянной стимуляции, без телефона, без книг, без возможности говорить, начал работать против нее. Тишина в комнате стала вязкой и густой, как кисель. Алиса начала слышать звуки, которых раньше не замечала. Капли воды, падающие где-то глубоко в недрах здания. Шорох, похожий на мышиную возню, за обшивкой стены. И дыхание. Ей казалось, что за дверью кто-то дышит — хрипло, натужно, словно астматик.

Она сползла с кровати и на четвереньках подкралась к двери. Замочная скважина. Алиса затаила дыхание и прильнула глазом к отверстию.

Сначала она не видела ничего, кроме мутного серого пятна. Потом пятно обрело резкость. Коридор. Низкий, длинный, освещенный редкими лампами в проволочных клетках, свисающих с потолка. Стены из того же темного дерева. И прямо напротив ее двери, на расстоянии вытянутой руки, стояли чьи-то ноги.

Алиса вздрогнула и отшатнулась, зажав рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Сердце колотилось как бешеное. Ноги не двигались. Они были обуты в тяжелые, грубые ботинки на шнуровке, забрызганные чем-то темным. Штаны из плотной ткани, не то хаки, не то серые. Человек стоял абсолютно неподвижно, лицом к ее двери. Он просто ждал.

Прошла минута. Две. Пять. Ноги не шевелились. Кто это? Охранник? Оператор, решивший подыграть реалити-формату? Или один из тех хищников, о которых говорилось в записке? Алиса почувствовала, как холодный пот стекает по позвоночнику. Она снова заставила себя посмотреть в скважину, но на этот раз осторожно, сбоку, чтобы ее тень не выдала.

Ноги исчезли. Коридор был пуст. Только лампа под потолком слегка покачивалась, отчего тени на стенах танцевали медленный, гипнотический танец.

Время потекло дальше. Алиса потеряла ему счет. Она пыталась медитировать, сидя в углу кровати и повторяя мантру. «Я есть свет. Я есть любовь. Мое тело — храм». Но в храме поселился демон голода, и он крушил стены. Мысли путались. Сознание то прояснялось до пугающей остроты, то заволакивалось туманом.

В очередной раз вынырнув из полузабытья, она увидела, что в комнате что-то изменилось. Лампочка под потолком погасла. Но тьма не была кромешной. Свет проникал из замочной скважины — тусклый, дрожащий, но живой. Алиса перевела взгляд на стол.

Миска с мясом исчезла. Вместо нее стояла другая. Чистая, пустая. А на подносе лежал новый листок бумаги.

Алиса на негнущихся ногах подошла к столу. Ее трясло. Руки дрожали, когда она разворачивала листок.

«ТРАПЕЗА ПРОПУЩЕНА. ШТРАФ.

ПРАВИЛО №4: КАЖДЫЙ ПРОПУЩЕННЫЙ ПРИЕМ ПИЩИ УДЛИНЯЕТ ТВОЙ ПУТЬ ДОМОЙ НА ОДИН ДЕНЬ.

ПРАВИЛО №5: НЕПОВИНОВЕНИЕ КАРАЕТСЯ ПОКАЗАТЕЛЬНЫМ КОРМЛЕНИЕМ».

Что еще за «показательное кормление»? Воображение рисовало картины одна чудовищнее другой. Алиса скомкала и этот листок. Штраф. Они ведут себя как надзиратели в концлагере. Это не шоу. Это какая-то секта. Психологический эксперимент. Ее заперли здесь, чтобы сломать.

Она обессиленно опустилась на табурет. Пустая миска сияла чистотой. Кто-то вошел в комнату, пока она была в забытьи. Кто-то стоял в метре от нее, дышал ей в лицо, забирал проклятое мясо и ставил чистую посуду. А она даже не проснулась. От этой мысли кровь застыла в жилах. Они могли сделать с ней что угодно. И они сделают, если она не подчинится.

Голод стал физической болью. Он пульсировал в висках, отдавался в позвоночнике. Алиса посмотрела на свои руки. Пальцы стали тонкими и бледными, кожа приобрела восковой оттенок. Она знала этот эффект. Так выглядит тело, поедающее само себя.

Она вдруг вспомнила одно интервью. Кажется, с актрисой, которая ради роли сбросила двадцать килограммов. Та рассказывала, что на пике истощения у нее начались галлюцинации. Ей чудились жареные куры, парящие под потолком. Алиса тогда презрительно усмехнулась: «Как можно дойти до такого? Надо просто пить больше воды». Теперь она поняла. Голод — это не просто чувство. Это примитивная программа, зашитая глубоко в подкорке. Она отключает интеллект, этику, воспитание. Она превращает человека в зверя, который видит только одно: пустоту в желудке.

Алиса встала и начала мерить шагами комнату. Три шага от двери до стены. Три шага обратно. Пол под ногами все так же вибрировал. Гул не прекращался ни на минуту, и теперь ей казалось, что он доносится не из-под пола, а отовсюду — из стен, из потолка, из ее собственной головы.

На очередном круге она заметила то, чего не видела раньше. Одна из досок на стене, у самого пола, была чуть светлее остальных. Не такая темная, без следов плесени. Алиса опустилась на корточки. Доска не была приколочена наглухо. В щели между ней и соседней доской виднелась тонкая полоска света. Алиса просунула ногти в щель и потянула. Доска поддалась на удивление легко, отъехав в сторону, словно дверца шкафа-купе.

За ней была пустота. Черный провал, из которого тянуло сыростью и холодом. Лаз. Небольшой, но достаточный, чтобы пролезть человеку ее комплекции. Алиса заглянула внутрь. Луч света из комнаты выхватывал из темноты какие-то трубы, обмотанные ветошью, и комья пыли. Лаз вел куда-то вниз, под небольшим углом.

Сердце забилось чаще, но теперь к страху примешивалось возбуждение. Это был шанс. Возможно, единственный шанс выбраться отсюда, пока они не вернулись. Кто бы ни были эти «они». Она не будет сидеть и ждать «показательного кормления». Она не овца. Она — Вера Виноградова, черт возьми!

Решение было принято мгновенно. Алиса подбежала к кровати, сорвала грубое одеяло и накинула его на плечи, как плащ. Больше никаких вещей у нее не было. Она сунула ноги в тапки, найденные под кроватью (дешевые резиновые шлепанцы, но лучше, чем ничего), и на четвереньках поползла к лазу.

Прежде чем нырнуть в темноту, она бросила прощальный взгляд на келью. На подносе сиротливо белела пустая миска. «Ничего, — мстительно подумала она. — Подавитесь своей едой». И полезла в проем.

Внутри было тесно и душно. Пахло машинным маслом и старой известью. Лаз резко уходил вниз, и Алиса съезжала по нему, тормозя локтями и коленями. Одеяло цеплялось за какие-то выступы, шлепанцы норовили слететь. Но она упрямо ползла вперед, движимая первобытным инстинктом свободы.

Через несколько метров лаз расширился. Теперь она могла ползти на четвереньках, а затем и вовсе встать в полный рост, пригнув голову. Она оказалась в техническом коридоре. Стены здесь были бетонными, увитыми пучками проводов. Гул стоял оглушительный — здесь явно находился какой-то генератор или вентиляция. Алиса двинулась на звук, надеясь, что он выведет ее к техническому выходу.

Коридор ветвился. Она пошла налево, интуитивно выбирая путь, где гул казался тише. Внезапно нога ступила во что-то мокрое и липкое. Алиса вскрикнула и отскочила назад. Под ногами чавкнуло. Опустив глаза, она увидела в полумраке (свет сюда проникал сквозь ржавые решетки где-то у потолка) темную лужу, растекшуюся по бетону.

Лужа была бурой, с багровыми сгустками по краям. Запах ударил в нос — знакомый, железистый, тот самый, что она почувствовала в своей камере, но в тысячу раз сильнее. Запах свежей крови. Алиса попятилась, зажимая рот рукой. К горлу подкатила тошнота, мир перед глазами качнулся. Она оперлась о стену, чувствуя, как сознание готово покинуть ее.

И тут она увидела это.

В конце коридора, в тусклом пятне света, падающего из решетки, стояла фигура. Человек. Женщина. Она стояла спиной к Алисе, немного сгорбившись. Одежда на ней была разорвана, грязные светлые волосы свисали спутанными прядями. Женщина стояла абсолютно неподвижно, как статуя.

— Эй… — голос Алисы сорвался на сип. — Вы… вы в порядке?

Женщина не ответила. Она лишь слегка наклонила голову набок, как собака, услышавшая незнакомый звук. Алиса увидела ее профиль — бледная кожа, острый подбородок, темный провал глаза. Женщина медленно, очень медленно начала поворачиваться. Алиса замерла, парализованная ужасом. Ей хотелось бежать, но ноги словно приросли к бетону.

Поворот занял целую вечность. И когда женщина наконец оказалась лицом к ней, Алиса закричала.

Лицо было залито кровью. Густая, темная жидкость стекала по подбородку, капала на грудь. Но самым страшным был рот. Он был набит едой. Женщина жевала. Ее челюсти двигались ритмично, с хрустом перемалывая что-то, что свисало у нее изо рта длинными, скользкими волокнами. Что-то, похожее на сухожилия. Что-то, бывшее когда-то живым.

В полубезумных глазах женщины не было ни проблеска разума. Только голод. Глубокий, всепоглощающий, космический голод. Она сделала шаг к Алисе, протягивая к ней руку. На пальцах блестели ошметки плоти.

— Ты… не съела… свое, — прохрипела женщина, и голос ее был похож на скрежет металла по стеклу. — Теперь… ты станешь… едой.

Алиса не помнила, как бежала. Только ужас, чистый, животный ужас гнал ее обратно по коридору. Ветки, повороты, лужи крови под ногами — все слилось в один кошмарный калейдоскоп. Она задыхалась, слезы застилали глаза. Сзади слышался топот. Женщина бежала за ней, и ее босые ноги шлепали по бетону с влажным, чавкающим звуком.

Лаз! Где лаз в ее комнату?! Алиса металась, царапая ногтями стены. Она почти сдалась, когда увидела знакомую доску. Нырнула в узкий проем, обдирая плечи, и кубарем выкатилась в свою келью.

Захлопнула доску. Руки тряслись так, что она едва смогла придвинуть к лазу табурет, забаррикадировав проход. Потом отбежала в дальний угол и съежилась там, обхватив колени руками.

С той стороны доски раздалось царапанье. Когти? Нет, просто ногти. Женщина скреблась в стену, как кошка, пытающаяся добраться до мыши. Алиса слышала ее дыхание, хриплое и голодное. А потом наступила тишина. Такая же глубокая и страшная, как прежде.

Сколько она так просидела? Час? Два? Алиса боялась пошевелиться. Все ее тело было одной сплошной раной: синяки, ссадины, ноющая боль в пустом желудке. Она промерзла до костей. Но самым страшным было не физическое состояние. Внутри что-то сломалось.

«Ты не съела свое. Теперь ты станешь едой».

Слова той женщины эхом отдавались в мозгу. Значит, остальные участники… они едят. Они согласились. И они превратились в этих… в этих тварей? Или та женщина — такая же жертва, просто сошедшая с ума от голода и сожравшая то, что ей дали?

Мысли путались. Алиса чувствовала, что реальность ускользает. Гул внизу не прекращался. Он вошел в резонанс с ее пульсом, стал частью ее. Ей казалось, что стены дышат, что само здание — это живой организм, огромный желудок, который медленно переваривает находящихся в нем людей.

Новый запах вплыл в комнату, перебивая даже вонь страха и сырости. Запах еды. Но не мяса. Что-то другое. Овощной бульон. Травы. Алиса подняла голову. Дверь была приоткрыта. В коридоре горел свет. И прямо на пороге стояла тарелка с едой. На этот раз это был рис с овощами. И никакого мяса. Рядом лежала бутылка воды.

Это была ловушка. Самая очевидная, примитивная ловушка из всех возможных. Они поняли, что она не притронется к мясу. И они дали ей то, от чего она не сможет отказаться. Веганскую еду. Ее храм. Ее принципы. Ее спасение.

Или это была галлюцинация? Мозг, умирающий от недостатка глюкозы, услужливо нарисовал самую желанную картину? Алиса с трудом поднялась на ноги и, шатаясь, подошла к двери. Протянула руку. Пальцы коснулись теплого бока тарелки. Настоящая. Запах ударил в ноздри, вызывая спазм в желудке.

«Съешь меня, если сможешь». Эта фраза, вертевшаяся в голове с самого начала, обрела новый смысл. Это был не просто вызов. Это был договор. Ты ешь, чтобы тебя не съели. Ты становишься частью пищевой цепи. Правила просты, как в дикой природе, о которой она так любила рассказывать своим подписчикам, сидя в уютной студии с чашкой матча.

Алиса взяла тарелку. Вода стекала по горлу, омывая пересохшие ткани. Рис казался амброзией. Она ела руками, жадно, давясь, роняя зерна на пол. Каждый кусочек овоща взрывался на языке фейерверком вкуса. Слезы текли по щекам, смешиваясь с соусом. Она ела и плакала, плакала и ела, чувствуя, как жизнь возвращается в ее измученное тело.

Когда тарелка опустела, она поставила ее на пол и откинулась на спину, глядя в темный потолок. Сознание прояснялось. Но вместе с сытостью пришло и новое, леденящее душу понимание. Она нарушила правило. Она не съела то, что было подано изначально. Но она приняла пищу из рук своих тюремщиков. Она вступила в игру.

Кто поставил эту тарелку? Продюсеры, играющие в свои садистские игры? Или та самая женщина, закончившая свою трапезу в техническом коридоре и решившая поделиться гарниром? Ответа не было.